Развод. Я не прощаю измен

Глава 1

Оля

Сегодняшнее утро начинается с тишины и солнечного света, заливающего мою мастерскую. Я привычно завариваю кофе, проверяю почту, но мысли уже там, на тридцатом этаже “Атриума”.

Сегодня самый важный день. День, когда я наконец-то стою в шаге от того, чтобы показать, на что я способна. Я аккуратно раскладываю инструменты в кейсе: кисти, лупы, баночки с растворителем. Каждый предмет ложится на свое привычное место. Перчатки, салфетки. Они мои верные спутники, моя защита.

На столе лежит маленькая, совсем старенькая икона. Я веду по ней ватным диском, и из-под вековой пыли проступает яркая лазурь ризы. Это чувство, будто ты только что подарил жизнь. Именно за эти мгновения я и люблю свою работу реставратора.

С ужасным волнением в груди я посылаю мужу смс:

“Уже выезжаю на объект. Безумно волнуюсь. Надеюсь, что ты держишь за меня пальчики”.

Он в командировке в другом городе, и без его поддержки я чувствую себя не так уверенно. Но ничего. Я справлюсь. Сделаю все в лучшем виде и во что бы то ни стало получу этот заказ.

Еще пару минут жду его ответа, но он так и не приходит. Немного расстраиваюсь, но не позволяю себе унывать.

Руки слегка подрагивают, когда я закрываю дверь в мастерскую. Внутри все сжимается в тугой, тревожный комок. Предчувствие? Глупости. Просто очень важный заказ.

Я сажусь в машину и тревога становится практически неконтролируемой. Перед глазами пляшут разноцветные точки. Мир размывается.

— Оля, возьми себя в руки. Ты готовилась к этому дню. Работала столько лет, не покладая рук. Ты не можешь не справиться, — шепчу я едва слышно, но это совершенно не помогает успокоиться. Тревога становится только сильнее.

Дорога до “Атриума” занимает всего двадцать минут, но мне кажется, что прошла целая вечность. Я смотрю в окно и повторяю про себя все, что скажу клиенту. Нужно произвести впечатление собранного и уверенного профессионала.

Я выхожу из машины, и “Атриум” поражает меня с первого взгляда. Он похож на огромный кристалл, вырастающий из земли. Войдя внутрь, я попадаю в просторный холл, где за стойкой меня уже ждет администратор.

— Ольга Сергеевна? — вежливо улыбается она. — Андрей Петрович предупредил о вашем визите. Поднимайтесь на тридцатый этаж, он встретит вас у лифта.

— Спасибо, — киваю я, направляясь к лифту.

Мои ладони в перчатках слегка влажные от волнения. Я сжимаю ручку кейса крепче. Лифт подъезжает бесшумно. Я вхожу внутрь и нажимаю кнопку.

Двери медленно смыкаются, и я остаюсь одна в кабине. Зеркала отражают мое бледное лицо. Я делаю глубокий вдох.

— Соберись, Оля. Ты знаешь свое дело.

Лифт плавно набирает высоту. Я смотрю на меняющиеся цифры над дверью: десять, пятнадцать, двадцать... Чем выше поднимается лифт, тем больше нарастает волнение.

Я думаю о картине, которая ждет меня наверху. Что это? Портрет? Пейзаж? Какая у нее история?

Наконец, тридцатый этаж. Лифт мягко останавливается. Раздается тихий щелчок, и створки начинают медленно разъезжаться в стороны.

— Потому что это твой сын, и он твоя полная копия, — звучит знакомый до боли голос Ирины.

— Зато его характер полностью твой, — а это уже мой муж.

Я слышу обрывок их разговора, и мир рушится. Словно кто-то выбил из-под ног воздушную подушку, и теперь я лечу в бездонную шахту.

Двери лифта полностью открываются и передо мной стоит Денис. Мой муж. В своем самом дорогом кашемировом пальто цвета мокрого асфальта. Он нежно, слишком нежно обнимает за талию Ирину. Мою лучшую подругу.

Я слышу ее смех, который знаю с университета. Она запрокинула голову, что-то весело говоря ему, а ее стильное пальто распахнуто. Его вторая рука…она лежит на ручке детской коляски. Элегантной, кремового цвета, такой же холодной и безупречной, как все здесь.

Денис первым поднимает на меня глаза. Шок. Мгновенная, мертвенная бледность. Ирина видимо чувствует, как его рука застывает, обрывает фразу на полуслове, отрывается от коляски и…

Видит меня.

Мой муж. Ира. Коляска. Это… не случайность. Это картина. Законченная, ясная, ужасающая в своей бытовой простоте.

Они смотрят на меня. Застывшие, как на полотне какого-то жестокого художника. А я чувствую, как по лицу растекается ледяная волна. Внутри огонь. Дикий, панический, животный порыв закричать, выйти, ударить их обоих, разбить эту идеальную картинку вдребезги.

— Оля…, — произносит она, и в ее голосе слышится ужас.

— Я…, — начинает Денис, но не может вымолвить ни слова.

У меня перехватывает дыхание. В висках стучит. Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд. Я просто стою и смотрю на них, на эту идеальную, ужасную картину и не знаю, как реагировать.

Глава 2

Оля

— Ольга Сергеевна? — слышу я чужой голос сквозь толщу гула в ушах. Поднимаю голову. Мой заказчик. Человек, встречи с которым я ждала слишком долго. Человек от которого зависит если не моя жизнь, то ее качество.

Я с трудом отрываю взгляд от Дениса и Ирины. Ко мне подходит высокий седовласый мужчина в элегантном костюме.

— Я очень рад, что вы так быстро смогли приехать, — продолжает он, совершенно не замечая ледяной атмосферы вокруг. — Картина уже ждет вашего экспертного взгляда.

Мое горло сжимает. Я чувствую, как дрожат мои руки, спрятанные в перчатках. Но каким-то чудом мой голос звучит ровно и спокойно, будто во мне говорит кто-то другой.

— Добрый день, Андрей Петрович. Благодарю за приглашение и за то, что встретили лично.

Я делаю шаг вперед и выхожу из лифта. Прохожу мимо Дениса и Ирины, не глядя на них, но чувствуя их взгляды, впивающиеся мне в лопатки. Каждый мой шаг дается с невероятным усилием.

— Освещение здесь прекрасное, — говорю я, чтобы отвлечься, и мои губы растягиваются в улыбке. — Идеально для детального осмотра.

— Я на это и рассчитывал. Прошу, пройдемте, — Андрей Петрович улыбается в ответ.

Я должна дойти до его пентхауса. Шаг. Еще шаг. Не оборачиваться. Улыбаться. Дышать. Только бы не разрыдаться сейчас, при всех. Только бы не рассыпаться в прах здесь, на этом блестящем, холодном полу.

Я киваю и иду за ним, не оборачиваясь. Сзади доносится тихий щелчок, и двери лифта закрываются. Этот звук словно отрезает меня от всего прежнего. От мужа, от подруги, от той жизни, которая была у меня еще пять минут назад.

Я иду по коридору пентхауса, смотрю на дорогой паркет, на панорамные окна, и понимаю, что все внутри меня кричит. Кричит так громко, что, кажется, вот-вот этот крик вырвется наружу и разобьет вдребезги все эти идеальные стены.

— Расскажите, как давно у вас картина? — говорю я, но не узнаю собственный голос.

— Картина прибыла на прошлой неделе, — поясняет он, открывая тяжелую дверь. — Одно из моих лучших приобретений на аукционе. Вы даже не представляете, как долго я за ней гонялся.

Его пентхаус залит светом. Панорамные окна открывают вид на город, но я его не вижу. Перед моими глазами все еще стоит Денис с Ириной. Его рука на ее талии. И коляска. Их ребенок. У них есть ребенок.

— Ольга Сергеевна? Вы в порядке?

Я моргаю. Андрей Петрович смотрит на меня с легким вопросом.

— Да, простите. Осматриваю освещение.

Он ведет меня к стене, где висит картина в золоченой раме. “Портрет молодой женщины”, предположительно, XVIII век. Я надеваю вторую перчатку. Мои пальцы не дрожат. Они не поддаются чувствам. В отличие от меня.

— Видите затемнение в углу? — мой голос звучит так спокойно, будто во мне сидит другой человек. — Это не копоть. Это лаковый слой потемнел от времени.

Я беру лупу. Провожу ею по поверхности. Кракелюры. Сеточка трещин, как паутина. Я всегда видела в них целую историю, но сейчас вижу лишь трещины в своей жизни.

— Реставрация займет около месяца, — слышу я себя сквозь пелену. И перечисляю этапы, которые будет необходимо провести: укрепление красочного слоя, удаление потемневшего лака, тонировка. — Еще, возможно, потребуется лабораторный анализ пигментов.

— Понимаю. Я наслышан о вас и полностью доверяю вашему профессионализму.

Мы возвращаемся к столу. Он протягивает мне контракт на оказание услуг по реставрации, в который от руки вписывает все необходимые работы.

Я машинально ставлю подпись. Она ровная, четкая. Та самая, которую я ставила в журнале при регистрации брака. Теперь она стоит здесь, под строкой с суммой, о которой я мечтала. В контракте, о котором я грезила.

Чтобы доказать себе, что я со всем справлюсь. Чтобы доказать мужу, что моя работа — это не ерунда. Это творческий процесс. Я смотрю на бумаги и не чувствую ничего. Ни гордости, ни торжества. Внутри пустота, которая гудит, как раскаленный ветер.

— Отличное начало сотрудничества, — улыбается Андрей Петрович, пожимая мне руку.

Я улыбаюсь в ответ. Поднимаю голову еще выше. Разворачиваюсь и выхожу.

Лифт везет меня вниз в оглушительной тишине. Холл. Входные двери. Я выхожу на улицу, и солнечный свет режет глаза. Сажусь в свою машину, завожу двигатель. Эмоции постепенно овладевают моим телом. Проникают в сознание. Муж. Подруга. Ребенок.

Руки на руле начинают дрожать. Сначала слегка, потом все сильнее.

Я отъезжаю от элитного комплекса. Выворачиваю руль, сворачиваю в первый попавшийся переулок, глушу двигатель.

И тогда меня накрывает. Эмоции берут верх.

Сначала у меня вырывается тихий, прерывистый вздох. Потом рыдание подкатывает к горлу с такой силой, что я не могу дышать. Тело содрогается. Я ударяю кулаками по рулю, снова и снова, пока не начинает саднить ладони. Кричу в пустой салон, кричу от этой боли, что разрывает грудь. От предательства, которое жжет изнутри.

Как он мог? Как она посмела? Коляска. Они... ребенок. Сколько это длилось?

Все его смс всплывают в голове: “скучаю, солнышко”, “ужасно устал в командировке и очень хочу к тебе”.

Когда он отправлял их? Пока обнимал ее? Все эти посиделки с Ирой, ее сочувственные взгляды, когда я говорила ей об очередной его командировке. Ложь. Все было ложью.

Я плачу до тех пор, пока в глазах не темнеет, пока не иссякают слезы, пока не остается лишь полная, абсолютная опустошенность. Я откидываюсь на сиденье, без сил. За окном уже давно стемнело. Зажглись фонари.

Я медленно поднимаюсь. Открываю бардачок, достаю влажные салфетки. Вытираю размазанный макияж. Смотрю в зеркало заднего вида. Краситься заново нет сил. Я просто поправляю волосы. Мое лицо становится гладким, холодным и абсолютно пустым. Ни боли, ни гнева. Ничего.

Завожу машину. Включаю поворотник. Выезжаю на освещенную улицу и направляюсь домой. К тому самому дому, где нас ждало общее будущее. Теперь в нем осталось только прошлое. И я еду ему навстречу с ледяным спокойствием, которое страшнее любых слез.

Визуализация героев

Представляю вам нашу Олю.

Визуализация героев ч.2

А это ее "прекрасный" муж. Предатель, который не считает, что измена может стать причиной, чтобы разрушить брак.

Глава 3

Оля

Захожу на кухню, а он идет за мной по пятам. Его дыхание неровное, тяжелое. Я чувствую его горячий и колючий взгляд у себя на спине. Он прожигает даже сквозь кофту. Проникает в душу, но я делаю вид, что не замечаю этого.

— Оль, ты правда думаешь, что твоя реакция у лифта была нормальной? — его голос срывается, дрожит от злости. — Что ты сейчас пытаешься доказать своим ледяным спокойствием? А у лифта. Что это был за жест? Откуда столько спокойствия? Как ты вообще могла просто взять и пройти мимо?

Я не оборачиваюсь. Подхожу к раковине. Наливаю себе стакан воды. Руки больше не дрожат, хотя в груди настоящая агония. Я делаю медленный глоток, ставлю стакан. Вода ледяная, но я почти не чувствую ее холода. Поворачиваюсь к нему.

— Я ничего тебе не доказываю. Я приехала по работе, узнала, что у тебя есть сын. Что ты в данный момент не в командировке. И, что у тебя судя по всему, прекрасная вторая семья с моей лучшей подругой. Пожалуйста, сообщи, если я что-то упустила или неправильно поняла.

Его лицо искажается. Он ждал слез, истерики. Всего, что дало бы ему опору, право оправдаться, выставить меня истеричной женой. Но не этого.

— И ты говоришь об этом с таким спокойствием? Вот так просто?

— Думаешь, если я буду устраивать истерику, то это что-то изменит? — Боже, как же тяжело дается каждое слово.

— А ты не задавалась вопросом, ПОЧЕМУ я так поступил? — он бросает это с ненавистью. — Почему я пошел на это?

— Может, потому что не смог удержать в штанах то, что висит у тебя между ног?

— Нет! Не поэтому. А потому что с тобой невыносимо! Ты слишком идеальная! Идеальная мать, идеальная жена, идеальный музейный экспонат! Рядом с тобой я не чувствую тех эмоций, что были раньше. Никакого драйва!

Я замираю. Словно он вылил на меня ведро ледяной воды. Вся моя жизнь, все, что я делала для семьи, для него, все это обращается против меня.

— А ты..., — мой голос тихий, но он режет тишину, — напомнить тебе, на ком ты женился? — он моргает, сбитый с толку моим вопросом. — Когда мы поженились, ты знал, какая я. И ты все равно женился на мне. Сделал свой выбор. Говорил, что любишь.

Он молчит, и в его глазах я вижу правду. Ту самую, уродливую и простую. Это был его выбор. Его решение. Он долго ухаживал за мной. Добивался расположения моих родителей. Идеальная девушка из хорошей семьи, закончившая школу с золотой медалью, а институт с красным дипломом. А теперь он, кажется, жалеет о том, что женился на мне, и это больнее любых слов.

— Потому что ты была идеальной, — наконец вырывается у него с осуждением то, что он говорил мне на протяжении всей нашей совместной жизни с гордостью. Он всегда с важным видом представлял меня как его самое ценное сокровище. Но все изменилось. — Ты была той, кто нужна такому, как я. Для карьеры. Для образа. Для жизни. Я думал, что жизнь с тобой будет идеальной, но я даже не предполагал, насколько.

— Хочешь сказать, — мое сердце замирает, — что ты женился на мне ради картинки? Ради красивой биографии? Успешный девелопер и его идеальная, любимая жена?

Он не отвечает. Но его молчание звучит громче любого “да”.

— Поздравляю, — говорю я, и мой голос снова становится ровным и холодным. — Теперь у тебя есть новая картинка. И, судя по коляске, динамичная. Надеюсь, она дает тебе достаточно... драйва.

— Ты не понимаешь меня! Я не говорю, что не люблю тебя, Оль. Я просто говорю о том, что у нас в семье произошел разлад. Некоторые трудности.

— Я не понимаю? Разлад? У тебя любовница с ребенком, какой это разлад? Это предательство. Измена. Ложь, которая длилась годами.

— Это не совсем так.

— Интересное оправдание, Денис. Я думала, ты скажешь что-то вроде: “Это было лишь раз”, “Не знаю, как так получилось” или что там еще говорят обычно в таких случаях?

Он взрывается. Резко подходит ко мне, его лицо искажено от ярости.

— Хватит! Прекрати говорить эти мерзкие, выверенные фразы! Хватит говорить об этом с таким спокойствием! Накричи на меня, дерись, истери. Веди себя как нормальная женщина! Хотя бы сейчас. Устрой скандал. Бей посуду. Сделай хоть что-то!

Он хватает меня за руку. Его пальцы впиваются в запястье. Больно, но я не дергаюсь. Смотрю сначала на его руку, потом поднимаю голову. В моем взгляде не страх, а такое леденящее презрение, что он инстинктивно отпускает меня.

— Больше не касайся меня, — шепчу я. — Никогда.

Он отступает на шаг. Понимание накрывает его. Он проиграл.

— И что ты будешь делать дальше? Что ты предлагаешь? — в его голосе слышен страх и отчаяние. — Расскажешь детям? Разрушишь все, что мы строили столько лет? Выставишь меня мерзавцем в их глазах? Подашь на развод?

— Для начала я предлагаю тебе спокойно съехать из нашей квартиры. С вещами так и быть я тебе помогу, чтобы не затягивать процесс. Что же касается детей…Ты можешь сам рассказать им обо всём. Или это сделаю я.

Он молчит. Смотрит на меня и словно не узнает.

— Оль, прошу, давай не будем принимать поспешных решений, — его голос становится тише. В нем слышна паника.

— Это не поспешное решение, Денис, а единственное правильное.

Глава 4

Оля

Я захожу в спальню и сразу подхожу к шкафу. Мне нужно собрать его вещи. Быстро и без эмоций. Показать ему, что я не шучу. Что я не закрою глаза на его выходку. Что я не прощу его.

— Оль, остановись! — Денис входит в комнату, его лицо бледное, растерянное. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? О чем ты думаешь? Что изменится от того, что ты соберешь мои вещи? Подумай. У нас же семья. Дети. Брак. Мы с тобой столько лет вместе.

Я молча открываю дверцу шкафа и достаю его дорогой кожаный чемодан.

— А я и думаю, Денис. Думаю о том, что у тебя есть другая семья, — говорю ровно, размещая чемодан на кровати. — И сын. Или ты уже забыл?

— Оль, остановись. Ты сама не своя. Я смотрю на тебя и не знаю, как реагировать. Давай поговорим нормально. У нас же семья.

— После того, как ты спал с моей подругой, ты говоришь мне о семье? Ты отказался от нашей семьи. Сам.

Он замирает всего на секунду, затем его лицо искажается.

— Ладно, хорошо. Сдаюсь. Допустим, твоя взяла, — он подходит ближе и его голос становится тише, но от этого еще более ядовитым. — Давай представим, что ты все это сделаешь. Соберешь мои вещи. Выгонишь меня из дома. Да, даже возьмем в расчет, что я уйду. И что дальше? Что мы скажем детям? Как объясним Ане, почему папа больше не живет с ними? Ты представляешь, каково им будет? Ты хочешь сломать им жизнь? Ты же знаешь, как они меня любят.

Я медленно поворачиваюсь к нему. В груди что-то сжимается, но я не позволяю этому вырваться наружу.

— Ты хочешь обсудить, что мы скажем нашим ВЗРОСЛЫМ детям? — переспрашиваю я. — Сейчас? После того, как ты обманывал не только меня, но и их? После того, как ты завел на стороне ребенка? Ты сейчас серьезно пытаешься манипулировать мной через наших детей? Говорить о том, как им будет тяжело узнать правду?

— Я не манипулирую! — он повышает голос, и в его глазах мелькает отчаяние. — Я думаю о них! Они не поймут! Для них весь мир рухнет! Ты хочешь этого? Чтобы твоя гордость стоила детских слез?

— Не смей, — мой голос становится тихим и опасным. — Не смей говорить о детских слезах и о том, что им придется испытать. Подумай лучше о том, что сделал ты. Их мир рухнет не из-за меня, а из-за того, что ты не смог стать мне нормальным мужем, а им хорошим отцом. Вот скажи, ты думал о них, когда трахал мою лучшую подругу? Ты думал о них, когда тайком бегал к своей второй семье, говоря нам, что у тебя “командировка”? За все это время ты подумал о них хоть раз?

— Это не так просто! — кричит он. — Ты не понимаешь! Я их люблю! Но...

— Но что? — я перебиваю его. — Что твоя “любовь” к ним как-то ужилась с твоей прекрасной жизнью на две семьи? Извини, но я не верю в такую любовь.

Я поворачиваюсь обратно к шкафу и начинаю складывать его вещи. Руки движутся автоматически.

— Оль, подожди, — он хватает меня за руку. — Давай обсудим это как взрослые люди. Мы можем найти не такое радикальное решение. Не нужно рубить с плеча.

Я резко освобождаю руку.

— Решение? Какое решение мы можем найти? Ты хочешь, чтобы я позволила тебе жить на две семьи? Чтобы наши дети росли с отцом, который появляется раз в неделю между визитами к своему внебрачному сыну?

— Да, он мой сын! И что? — взрывается он. — И я не собираюсь от него отказываться! Но и наших детей я тоже люблю! Я не хочу терять нашу семью. Наш с тобой брак, — он с силой бьет кулаком по стене, но я не веду и глазом. — Черт, Оля! Да, хорошо, я признаюсь, что меня раздражает твоя идеальность, но у нас все стабильно. Я знаю, что будет завтра. Послезавтра. Через год. Ты предсказуема. Всегда ей была, и сейчас ты ведешь себя неестественно.

— Не естественно? А может, это связано с тем, что ты несколько часов назад разрушил нашу картину мира? — спокойно спрашиваю я. — Знаешь, сейчас, ты показываешь, что ты любишь только себя, Денис. Ты пытаешься спасти то, что разрушил собственными поступками, но этого не вернуть. Уже ничего не исправить. Слишком поздно. Я видела все своими глазами.

Я закрываю чемодан и поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня с ненавистью и бессилием.

— Сам заберешь чемодан или мне помочь? — с вызовом смотрю в его глаза.

— Ты... ты эгоистка! Ты не думаешь о нашей семье!

— Значит я, — снимаю чемодан с кровати и подкатываю его к нему. — Верно, Денис. Впервые за долгие годы я думаю не только о тебе, но и о себе. О наших детях. О том, чтобы оградить их от лжи, в которой ты нас всех держал.

Я выхожу из спальни, оставляя его с чемоданом и с осознанием того, что его манипуляции не сработали. Впервые за все годы нашей совместной жизни он столкнулся не с пытающейся сохранить мир женой. А с холодной и непреклонной женщиной. С женой, которая отказалась идти на поводу его манипуляций.

Глава 5 

Оля

Я слышу глухой, окончательный щелчок замка. Дверь закрылась, и этот звук, такой привычный и бытовой, вдруг отзывается во мне оглушительным грохотом.

Я замираю посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Тишина, которая обрушивается на квартиру, кажется густой, тяжелой, почти осязаемой. Она давит на уши, на виски, заполняет собой каждый сантиметр пространства.

Что теперь будет? Он ушел, потому что наконец-то понял. Понял, что на этот раз его манипуляции, его уходы, обиды и скандалы не сработают. Что та стена, которую он годами возводил между нами, теперь рухнула не в его сторону, а в мою, похоронив под обломками все, во что я верила.

Или он просто дал мне время? Его излюбленный прием — накричать, обвинить, а потом демонстративно хлопнуть дверью, оставив меня одну разбираться с его ядовитыми словами и нарастающим, едким чувством вины.

Он всегда возвращался, когда я была уже достаточно измотана, достаточно сломлена, чтобы согласиться на его условия. Просто чтобы закончить эту войну между нами.

Но сейчас… Сейчас все по-другому. Я роюсь в себе, пытаясь нащупать ту самую привычную вину, желание сгладить острые углы, согласиться с его условиями, чтобы не разрушать нашу идеальную семью, но этого нет. Ни капли.

Там, где всегда, холодным, тяжелым камнем гнездились эти чувства, теперь нет ничего, кроме обиды за упущенное время. Время, которое мне никто не вернет. Она разливается по всему телу горячей волной, сжимает горло, заставляет сердце биться с бешеной, неровной частотой. Мне трудно дышать. Я опираюсь о косяк двери, чувствуя, как подкашиваются ноги от нахлынувших чувств.

Нет. Не сейчас. Не здесь. Я заставляю себя сделать шаг. Потом другой. Иду на кухню в полной тишине, нарушаемой лишь гулом холодильника и навязчивым, громким стуком моего сердца в ушах. На столе лежит контракт с Андреем Петровичем. Я беру его в руки. Бумага прохладная, гладкая.

Я медленно листаю страницы, и взгляд сам цепляется за цифры, за даты. “Предварительный осмотр и экспертная оценка — 3 рабочих дня. Проведение необходимых лабораторных исследований — до 10 рабочих дней. Реставрационные работы — 20 рабочих дней с момента утверждения плана”.

Я вчитываюсь в каждую строчку, как утопающий в соломинку. Сроки. Четкие, конкретные, неоспоримые. Мне нельзя раскисать. Нельзя давать себе слабину. Нельзя, даже если все вокруг меня рушится. Я должна все выполнить в срок.

Эта работа, этот контракт теперь единственное, что у меня есть. Единственный мост, перекинутый в будущее, в котором нет Дениса. Я сжимаю руку в кулак так сильно, что костяшки пальцев белеют. Это моя спасительная соломинка.

Ноги сами несут меня по квартире. Я иду по коридору, моя рука автоматически касается поверхностей. Гладкая деревянная спинка дивана, на котором мы смотрели фильмы, закутавшись в один плед. Прохладное стекло книжной полки, где его детективы соседствуют с моими альбомами по искусству. Столешница обеденного стола, за которым мы завтракали все вместе, спорили, смеялись.

Каждый предмет, каждая линия, такие родные, выстраданные, любимые сейчас кажутся чужими. Как будто я попала в музей собственной жизни, где на все можно смотреть, но ничего нельзя трогать.

Я останавливаюсь в дверном проеме гостиной. Мой взгляд неизбежно притягивается к стене с фотографиями. Вот оно, наше счастье, развешанное в рамках.

Вот мы на свадьбе, молодые, сияющие, его рука крепко обнимает мою талию, а в глазах бесконечная вера в наше “навсегда”. Глядя на эту фотографию, я снова чувствую шелк своего платья, запах его парфюма, восторг и легкий страх от осознания шага, который мы только что сделали.

Рядом фотография Анюты лет пяти, с бантами-крылышками. Она сидит у него на плечах и заливается счастливым смехом. Он смотрит на нее снизу вверх, и на его лице такая нежность, такая гордость, что у меня снова перехватывает дыхание. А вот и Максим, лет семи, с торжествующе поднятым своим первым серьезным рисунком. Мы все втроем смотрим на него, восхищенные, и я помню, как меня тогда распирало от гордости за него, за нас, за нашу крепкую, дружную семью.

И вот она, самая свежая фотография прошлогоднего отпуска на море. Мы все вместе, загорелые, счастливые. Я обнимаю Дениса, а он прижимает к себе Аню. Мы все улыбаемся в объектив.

Ложь. Все это была сплошная, выверенная, красивая ложь. В тот самый момент, когда был сделан этот кадр, у него уже была она. Уже была другая жизнь. Он уже ждал другого ребенка, а я ни о чем не подозревала. И сейчас глядя на это фото я чувствую себя так, словно меня окунули в грязь.

Глава 5.1

Оля

Горло сжимает настолько тугой, болезненный спазм, что я не могу сдержать тихий стон. Я закрываю глаза, но слезы не приходят. Их нет. Внутри все выжжено дотла, а может, я просто не позволяю себе эту слабость.

Я делаю шаг и оглушительную тишину разрывает знакомый рингтон. Я вздрагиваю, сердце на секунду замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Мой телефон вибрирует на кухонном столе. Я медленно, словно во сне, возвращаюсь туда и поднимаю его. На экране светится имя: “Анюта”.

Я смотрю на эти буквы и чувствую, как по телу разливается ледяной ужас. Как? Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу? Как найду слова, чтобы объяснить, что тот идеальный мир, в котором она жила, тот папа, которого она обожала, все это было иллюзией? Что ее отец — лжец и предатель? Я не могу. Я не хочу. Я готова сама исчезнуть, лишь бы не видеть боли в ее глазах.

Палец сам нажимает на кнопку ответа. Я подношу трубку к уху.

— Алло? — мой голос звучит хрипло и чуждо.

— Мам, привет! — звонко и беззаботно выкрикивает она еще ничего не подозревая. — Ты как?

Я откашливаюсь, пытаюсь взять себя в руки, сделать голос ровным, обычным.

— Я в порядке, — получается неестественно и глухо. — А ты где? Уже довольно поздно.

— Я как раз звоню, чтобы сказать, что сегодня не приеду. Останусь у Кати, у нее проект по дизайну горит, будем доделывать вместе. Ты не против?

— Нет… Конечно, нет. Оставайся, — говорю я и думаю о том, что это хоть и небольшая, но отсрочка. Возможность подобрать слова. Собраться с силами, чтобы уже уверенно взглянуть в ее глаза и сказать ей, что нашей семьи больше нет.

— Мам, — ее голос теряет беззаботность, в нем проскальзывает настороженность. — Ты точно в порядке? Голос какой-то… странный. Устала?

“Твой папа предал нас, у него ребенок от моей лучшей подруги. От той самой тети Иры, которая сидела с тобой, когда ты была помладше”.

Эти слова жгут мне язык. Я сжимаю телефон так, что кажется, стекло вот-вот треснет.

— Я в полном порядке, Анют, — выдавливаю я, заставляя уголки губ приподняться в подобие улыбки, будто она может это увидеть. — Просто… Нам нужно будет завтра поговорить, когда ты вернешься. Серьезно поговорить.

Слышу, как она замирает на другом конце провода.

— О чем? — ее голос становится тише. — Что-то случилось? Что-то важное? Ты заболела?

Я закрываю глаза. Готова ли я? Нет. Не сейчас. Не по телефону. О таком не сообщают через бездушную трубку. Как бы тяжело ни было, но я должна поговорить с детьми, глядя им в глаза, а не трусливо по телефону.

— Я бы сказала… неизбежное, Ань. Но… давай пока оставим этот разговор. Хорошо?

На фоне слышу голос ее подруги Кати:

— Ань, иди скорее, смотри, какой прикол!

— Ну… хорошо. Если что-то случится, обязательно звони, — нехотя соглашается она. — Ладно, мам, я тогда побежала! Целую!

— Целую, родная…

Она бросает трубку. В ушах снова воцаряется тишина, теперь еще более гнетущая. Я медленно опускаю телефон на стол. Звонок дочери будто вернул меня в реальность, в эту квартиру.

Я поворачиваюсь и снова смотрю на стену с фотографиями. На наши улыбки. На его лицо. Мне становится физически плохо. Я подхожу, и мои пальцы находят ту самую свадебную фотографию. Снимаю ее со стены. Смотрю на наши счастливые, наивные лица еще несколько секунд, а потом, не в силах выносить этот взгляд, открываю дверцу нижнего шкафа и выбрасываю ее в мусорное ведро.

Фото, воспоминания, все наши годы совместной жизни, все летит в мусор.

Ночь тянется мучительно долго, каждая минута как час. Я ложусь в постель, но сон не приходит. Мысли крутятся, как бешеные мухи, ударяясь о стенки черепа. Максим, мой дорогой сын, сегодня на ночной подработке. Он устроился на склад, чтобы подзаработать и стать самостоятельнее. Я всегда гордилась его поступком. Сейчас же я просто благодарна, что его нет дома. Что мне не нужно притворяться, собирать себя по кусочкам ради него.

Я лежу в темноте и чувствую, как в груди, на месте сердца, появляется огромная, зияющая дыра.

Я думаю о том, что по всем законам жанра я должна сейчас рыдать, биться в истерике, чувствовать отчаяние и ужас перед будущим. Но нет. Ничего этого нет. Полная, абсолютная опустошенность.

Как будто у меня просто вырвали сердце и выбросили в окно, а на его месте осталась лишь черная холодная бездна, из которой доносится тихий свист ветра. И этот свист — единственное, что говорит мне, что я еще жива.

Мои прекрасные, я надеюсь, что история вам нравится!
И хочу попросить вас не забыть подписаться на мою страничку, если вы еще этого не сделали.
Растущая цифра моих дорогих подписчиков, очень греет мое сердечко в эти холодные ноябрьские дни 🤗