Развод. Я ставлю точку

Глава 1

Вика

Я сижу в пустом коридоре больницы, насквозь пропитанным запахом антисептика. Снова. Руки слегка дрожат.

— Дай Бог, все обойдется, — пытаюсь успокоить себя, но мысли путаются. — Вика, соберись. Врач сказал, что операция несложная, и всё будет хорошо.

Но почему тогда моё предчувствие отбивает бешеную дробь, а гулкое тиканье часов сводит с ума?

Я не могу больше сидеть на месте. Встаю, начинаю ходить туда-сюда, по этому казенному линолеуму. Так чуть спокойнее. Поднимаю глаза на световое табло над дверью в операционную.

“ИДЁТ ОПЕРАЦИЯ”.

Красный свет, как предупреждение. Как какое-то странное предзнаменование, которое я еще не успела разгадать.

Из-за угла появляется тётя Лида, подруга мамы. Её лицо при виде меня озаряется удивленной улыбкой.

— Ой, Викуля! Знаешь, а я увидела тебя еще когда на уколы шла. Но подумала, привиделось, а ближе подошла — точно ты. А ты здесь какими судьбами-то уже? Когда тебя выписать успели, что ты сразу сюда рванула?

Я смотрю на неё, медленно соображая.

— Здравствуйте, тетя Лида. Откуда меня должны были выписать?

— Как откуда? Из роддома! — тетя Лида хитро подмигивает. — И ведь молчали, партизаны, до последнего. А Ванечка где? С детишками остался, наверное?

В голове будто что-то щёлкает, ломается.

— Теть Лид, вы о чём? Какие детишки? Какой роддом?

— Милая, не волнуйся, я всё понимаю, — она гладит меня по плечу, но её прикосновение начинает слегка раздражать. — У тебя, наверное, нервы, всё смешалось в голове. После родов-то.

Я отстраняюсь. Смотрю на нее, не понимая, у кого еще здесь все перемешалось в голове.

— Не волнуйся, я приберегу этот секрет для твоей мамы. Вот выпишут ее, сама все ей расскажешь. Порадуешь ее, а я пока рот на замок.

Внутри всё закипает. Страх за маму и эта нелепая, пугающая болтовня создают в голове ворох мыслей, которые отказываются приходить в хоть какой-то порядок.

— Теть Лида, хватит говорить загадками. О чём я сказать-то должна? Какие роды? — голос срывается, я теряю последние капли терпения. И так вся на взводе, а тут еще эти секретики, как в детском саду.

Тетя Лида наконец-то замечает мое состояние. Ее улыбка тускнеет.

— Да о чём, о чём… Встретила я твоего мужа в роддоме на днях, пока полы там мыла. Он и похвастался, что вы везде поспели и двойню успели заделать, и вот к маме ты уже прискакала.

Слово “двойня” повисает в воздухе тяжелым, ядовитым шаром. У меня перехватывает дыхание.

— Двойню? — выдавливаю я.

— Да ладно тебе, я не глазливая, не сглажу вашу малышню. Не бойся, — тетя Лида машет рукой, но я уже вижу в ее глазах растерянность и зарождающееся понимание собственной ошибки. — Знаешь, а вот мне интересно, в кого у вас так вышло? У матери твоей никого не было в родне, чтоб двойня… По мужу, наверное, да?

— По мужу? — голос начинает срываться на хриплый шепот.

— А она ведь не лучше вас! — не успокаивается тетя Лида. — Молчала, скрывала от меня такую новость, словом даже не обмолвилась. Вот очухается, и всё ей выскажу!

— Какая двойня, теть Лид? — мой голос звучит тихо и сбивчиво. — Я не беременна. И не была. У нас только Матвей и Ариша.

Её лицо меняется. Румянец сходит, остается серая бледность.

— Да что ж ты такое говоришь-то? Сплюнь! Я ж сама с твоим мужем разговаривала. Он с такой гордостью мне сообщил, что двойня родилась. Сиял весь, или…

Она резко замолкает. Глаза расширяются, в них мелькает ужас, сострадание и паническое желание забрать все сказанные слова назад.

— Ой… горе-то какое, — она закрывает рот ладонью, отступает на шаг. — Милая… Викулечка… Ты мои слова к сердцу-то близко не принимай, ладно? Я ж уже в возрасте, спутала, поди, чего… Может, и не твой муж это был… Куда уж мне в мои-то годы? Точно! Вот я теперь прям уверена, что спутала!

Она виновато пятится назад, бормочет что-то ещё, но я её уже не слышу.

Ваня. Роддом. Двойня.

Сначала шок, ледяной и всепоглощающий. Потом единственная здравая мысль в и без того перегруженной эмоциями голове:

“Она правда могла спутать”.

Но она говорила так чётко: “встретила твоего мужа”, “похвастался”, “сиял”.

Фразы врезаются в сознание, как осколки стекла. Я гоню их прочь, но они возвращаются снова и снова, смешиваясь со страхом за маму. Он становится осязаемым, двойным. Давит на виски, сжимает горло.

Достаю телефон, чтобы позвонить мужу, рассказать об этой "глупости", как из-за дверей операционной доносится приглушенный, но резкий, тревожный звук сирены. Потом ещё один. За стеклянной дверью мелькают тени в зелёной одежде, слышатся сдержанные, но быстрые голоса, топот ног. Мое сердце падает куда-то в бездну.

Кто-то из медперсонала выскакивает наружу, я бросаюсь к нему, хватая за рукав халата.

— Что случилось? У неё же плановая…

Мужчина, молодой и очень бледный, сбрасывает с себя мою руку.

— У пациентки остановка сердца, прошу, не мешайте! — он убегает. Его слова гудят в ушах.

Остановка сердца. И, кажется, не только у нее.

Глава 2

Вика

У меня подкашиваются ноги. Истерика поднимается комом и рвётся наружу рыданиями. Я в панике хватаю телефон, трясущимися пальцами набираю Ване. Он отвечает только на четвертый гудок.

— Да? — слышу его раздраженный голос.

— Ваня… Мама… В операционной что-то случилось…Они говорят остановка сердца, — мой голос срывается на всхлип.

— Вика, сколько уже можно? Я на работе.

— Вань…

— Ладно. Сейчас буду. Все равно хотел поговорить.

Он бросает трубку. Холодно. Раздраженно. Будто я отвлекла его от важного дела какой-то мелочью. В ушах звенит от его тона и от тревожной сирены внутри.

Слова тёти Лиды тонут в этом леденящем ужасе. Я прижимаюсь лбом к холодной стене, не в силах плакать, просто задыхаюсь.

Я не знаю, сколько проходит времени. Минуты, часы. Всё смешалось. Никто не выходит. Я уже почти не чувствую своего тела, только всепоглощающий страх.

И вот, наконец, шаги. Быстрые, знакомые. Поднимаю голову. Ваня. Мой муж. Он идёт по коридору, не бежит. Лицо не выражает ни тревоги, ни сочувствия. Только напряженное раздражение.

Я делаю шаг к нему, ищу в его глазах опору, хоть каплю тепла.

— Вань…, — бросаюсь я в его сторону, но он останавливается прямо передо мной, не пытаясь обнять.

— Твоя мать вечно оказывается в больнице в самый неподходящий момент, — шипит он так тихо, что его могу расслышать только я. Но каждое слово отпечатывается на сердце кислотным клеймом. — Давно бы умерла и не мучала остальных.

Я отшатываюсь, словно получила пощечину. Не могу дышать. Он никогда… Никогда так не говорил о ней. Даже в самых жестоких наших ссорах из-за ее состояния, а сейчас… когда она на грани…

Он подходит ближе ко мне и суёт в руки синюю картонную папку.

— Что это? — мой голос больше похож на хриплый шепот, срывающийся от слез, от непонимания, от его удара, который я ещё даже не осознала до конца.

— Открой и посмотри.

Механически, пальцами, которые почти не слушаются, я открываю папку. Внутри несколько листов. Взгляд цепляется за самый первый с заголовком, выделенным жирным курсивом: “Заявление о расторжении брака”.

Внизу уже стоит размашистая, уверенная подпись и расшифровка: Карпин Иван Владимирович.

Я не просто замираю. Я забываю, как дышать, как говорить и как моргать. Все до единого базовые действия мгновенно покидают меня. Единственное, что я чувствую, это как бумага жжет пальцы.

— И долго ты ещё будешь так стоять, словно тебя цементом залили? — его голос холоднее льда. В нём нет ничего, кроме раздражения.

— Ч-что это? — мой голос хрипит, когда я обретаю способность говорить.

— А ты не видишь? Или читать разучилась?

— Я вижу, но… но…

— Что “но”, Вика?! — рычит он, теряя последние крохи терпения. — Тут, вроде, всё ясно написано. Я приехал сюда не для того, чтобы вытирать тебе слезы, и в очередной раз слушать о твоей матери. Я приехал за твоей подписью.

— Подписью…, — повторяю я тихо, всё ещё не веря в происходящее. — Ты… подаешь на развод? Почему? — я поднимаю на него глаза.

В его взгляде нет ни капли сожаления. Только холодная, окончательная решимость. Я моргаю и понимаю, что у меня нет слез. Кажется, они все были потрачены на переживания о маме, и сейчас его слова и действия как пустой звук в и без того пошатнувшемся мире.

— А на что ещё это похоже? — он презрительно усмехается. — Давай. Поставь свою подпись, и я уйду. У меня ещё дела на работе.

Он ждёт. Ждет моих слез, истерики, униженных просьб? Или ему нужна только моя подпись?

Я смотрю на него и внутри меня всё замерзает, каменеет. Его ожидание висит между нами тяжёлой, нелепой паузой. Он, теряя терпение, резко тычет пальцем в нижнюю часть листа.

— Подпиши. Вот здесь. Не видишь, что ли, где твоя строка? И давай договоримся не выносить друг другу мозг. У меня есть более важные заботы.

Эти слова: “новые заботы”, выводят меня из ступора. Я смотрю на него и говорю тихо, но четко.

— Подписать? Хочешь, чтобы я подписала это? — я с оглушающим, почти театральным хлопком закрываю папку.

— Именно. Рад, что до тебя дошло.

“Дошло”. Еще как дошло.

Я смотрю на этого незнакомца, которого считала своим мужем, и внутри меня растворяется всё, что я считала любовью.

Он стоит и с высокомерием, смотрит на меня в тот момент, когда я наиболее уязвима, когда на кону жизнь моей мамы, и тычет мне в лицо какой-то бумажкой?

И дело даже не в тете Лиде и ее странных намеках. Дело в этом. В его отношении. Здесь и сейчас. Ко мне. К моей маме. К тому, что происходит вокруг.

— Я не подпишу, — произношу я прежде, чем успеваю подумать. Голосовые связки в компании с окаменевшим разумом работают быстрее инстинкта самосохранения.

— Что ты сказала? — его шипение становится опасным.

— То, что ты слышал. Я не подпишу эти бумаги. Ясно тебе?

— Вика! Прекрати устраивать сцены! — он повышает голос, и несколько проходящих мимо пациентов оборачиваются. — Не унижайся. Подпиши и будешь свободна.

Во мне появляется сталь. Холодная, негнущаяся. Я делаю шаг к нему, сокращаю дистанцию до минимума. Беру папку, и с силой, но не для удара, а чтобы вернуть, прижимаю её к его груди. Он инстинктивно хватает её.

И я тихо, почти по слогам, произношу так, чтобы слышал только он:

— Там, за дверью операционной, лежит моя мама и борется за свою жизнь. А ты приходишь сюда и говоришь мне о разводе?

— Вика, немедленно…

— Убирайся, — перебиваю его, не давая договорить. — Сейчас же. Иначе я позову охрану и скажу, что ты угрожаешь больной женщине в операционной и её дочери. Как думаешь, они будут разбираться?

— Вика!

— Я сказала, нет! — мой голос гремит по пустым коридорам.

Ваня сжимает челюсти. Смотрит на меня с ненавистью. Я должна сейчас его бояться, но адреналин в моей крови заглушает это чувство. Не сейчас. Нельзя. На кону куда более важные вещи, и я не позволю ему сломать меня.