Реабилитолог для мажора из будущего. Попаданец в С С С Р

Глава 1 (Марк)

(от лица Марка)

Холод в квартире на сорок восьмом этаже всегда был рукотворным. Климат-контроль поддерживал идеальные восемнадцать градусов, чтобы шелковые простыни «Frette» казались бодрящими, а не ледяными. Я открыл глаза и пару минут просто смотрел в потолок, где едва заметно вибрировал отблеск утреннего солнца, отраженного от стекла соседней башни «Меркурий».

В голове было пусто и чисто. Ни похмелья, ни планов, ни желаний. В тридцать лет я достиг того состояния, когда мир кажется заезженным до дыр аттракционом. Ты знаешь, где тряхнет, где будет скучно, а где аниматоры в очередной раз попытаются продать тебе сладкую вату по цене золотого слитка.

Смартфон на тумбочке коротко вибрировал. Уведомление из банка: «Зачисление. 12 000 000 руб.». Отцовский транш на «текущие расходы». Я даже не улыбнулся. Эти цифры давно превратились в очки в компьютерной игре, которые копятся сами собой, пока ты просто стоишь на месте.

Спустившись в столовую, я застал родителей. Это был наш редкий ритуал — завтрак по четвергам. Отец, Виктор Николаевич Савицкий, сидел во главе стола, обложившись планшетами. Его лицо напоминало монумент самому себе: суровое, высеченное из гранита десятилетиями строек и бесконечных судов за землю. Мать, Лидия, задумчиво ковыряла ложечкой семена чиа в кокосовом йогурте.

— Ты опоздал на семь минут, Марк, — не поднимая глаз, произнес отец. Голос у него был такой, будто он зачитывал приговор подрядчику.

— Мир не рухнул, пап. Пробки в лифте, сам понимаешь, — я отодвинул тяжелый стул и кивнул горничной, которая тут же поставила передо мной чашку эспрессо.

— Я посмотрел отчет из твоего «инвестиционного фонда», — отец наконец отложил планшет и посмотрел на меня. — Ты купил долю в киберспортивной команде? Это шутка?

— Это будущее, — я лениво отпил кофе. Он был идеальным, но на вкус — как обычная горячая вода. — Через пять лет они будут стоить в десять раз больше твоего цементного завода в Подмосковье.

Мать вздохнула, поправляя безупречную укладку. Она в свои пятьдесят пять выглядела на тридцать пять благодаря лучшим хирургам Швейцарии, но глаза у нее всегда были какими-то застывшими, как у куклы в витрине.

— Витенька, ну не начинай. Марк ищет себя.

— Он ищет способ потратить мою жизнь на ерунду, — отрезал отец. — Завтра в десять жду тебя в офисе. Подпишешь документы по тендеру на застройку в Нагатино. Хватит играть в бирюльки, пора входить в семейный бизнес по-взрослому.

— Завтра я занят, — я придвинул к себе тарелку с яйцами пашот и спаржей. Выглядело это как натюрморт из дорогого журнала, но аппетита не было совсем. — У меня тест-драйв новой яхты в Питере.

Отец медленно положил вилку на стол. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел.

— Марк, ты хоть понимаешь, сколько людей в этой стране работают всю жизнь, чтобы заработать на одну покрышку твоего автомобиля?

Я поднял на него взгляд. Спокойный, почти сочувствующий.

— Понимаю, пап. Поэтому я этого и не делаю. Зачем работать, если ты уже всё заработал за меня? Ты хотел наследника империи — ты его получил. А то, что он предпочитает яхты цементу, — это уже издержки твоего воспитания.

Мать снова вздохнула, а отец просто отвернулся, возвращаясь к цифрам в планшете. Для него я был неудачным проектом, который нельзя было снести и построить заново.

Я допил кофе, оставив нетронутой еду, за которую любой гурман отдал бы ползарплаты, и просто вышел. Мне нужно было пространство. Настоящее, а не этот стерильный склеп из мрамора и панорамных окон.

К трем часам дня я был в «Savage». Это был один из тех ресторанов на Патриарших, где бронируют столики за месяц, а официанты выглядят как выпускники театральных вузов.

За столом меня уже ждали Дэн и Макс. Типичные «золотые мальчики», чьи биографии были написаны под копирку: частные школы Лондона, дипломы МГИМО для галочки и бесконечные тусовки в Дубае.

— О, явился король! — Макс поднял бокал с прозрачным джином. — Мы тут обсуждаем, куда лететь на выходные. Дэн топит за Бодрум, а я хочу в Монако, там сейчас финал покерного турнира.

— Везде одно и то же, — я сел в кресло и жестом подозвал официанта. — Принеси то же самое, что у него. И скажи шефу, чтобы в тартаре было поменьше трюфеля, я не в лесу живу.

Официант кивнул так подобострастно, будто я только что спас его от смертной казни.

— Скучный ты стал, Марк, — Дэн лениво рассматривал проходящих мимо девушек, которые, завидев наш столик, невольно выпрямляли спины и поправляли сумочки. — Смотри, какая блондинка. Третий раз круг по переулку дает, ждет приглашения. Хочешь, позову?

Я мельком взглянул на девушку. Красивая. Тщательно отредактированная косметологами красота, одинаковые губы, одинаковые скулы. Как стандартная комплектация автомобиля.

— Не хочу. Они все на одно лицо. Сначала «ой, я не такая», а через час вопрос — на какой курорт мы летим завтра. Скучно, Дэн. Предсказуемо до тошноты.

— Слушай, ну если тебе бабы скучно, и деньги скучно, может, тебе в монастырь? — хохотнул Макс. — Или вон, как мой кузен, в волонтеры запишись. Будешь котикам хвосты мыть.

— Я просто хочу чего-то настоящего, — я сам удивился этой фразе. Она прозвучала как цитата из дешевого паблика. — Понимаете? Чтобы дух захватило. Чтобы не знать, чем закончится вечер.

— Тогда тебе на гонки, — Дэн придвинулся ближе. — Сегодня ночью на дублере Кутузовского. Парни из «Major Club» собираются. Будет один тип на «Lamborghini Revuelto», говорит, что сделает любого. Ставит на кон ключи от тачки.

Вот это было уже интереснее. Не деньги. Ключи. Азарт.

— Во сколько? — спросил я, чувствуя, как внутри наконец шевельнулось что-то похожее на интерес.

— В полночь.

Я оплатил счет за всех троих — почти восемьдесят тысяч за пару коктейлей и закуски, к которым мы едва прикоснулись. Официант получил «на чай» пятерку и расплылся в улыбке. Я вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. На парковке меня ждала она. Моя Ferrari 812 Superfast. Алая, как свежая кровь на снегу. Единственное существо в этом мире, которое я по-настоящему ценил. Она не лгала, не подстраивалась и не требовала ничего, кроме полного бака и твердой руки на руле.

Глава 2(Марк)

(от лица Марка)

Мир возвращался ко мне через глотку. В ней словно кто-то развел костер из старых покрышек: сухой, едкий жар обжигал небо, а язык казался распухшим куском наждачной бумаги, который намертво прилип к гортани. Я попытался сглотнуть, но вызвал лишь серию спазмов, отозвавшихся в затылке тупой, пульсирующей болью.

Я открыл глаза. Свет не был ярким — это был тусклый, липкий желтый полумрак, какой бывает в дешевых подсобках или старых подъездах. Зрение фокусировалось медленно. Первое, что я увидел прямо перед собой — стену. Она была покрашена до середины тошнотворно-зеленой масляной краской, которая местами вздулась от сырости, а выше начиналась грязно-белая, изъеденная серыми пятнами побелка.

Запах. Он ударил в ноздри следом за осознанием боли. Резкий, бьющий по рецепторам коктейль из хлорки, застарелого табачного дыма, мужского пота и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего переваренную до состояния клейстера капусту.

«Где я? Какая это больница?»

Мысль ворочалась в голове, как тяжелый камень. Я помнил Ferrari. Помнил ослепляющий свет фар. Удар. И тишину. Должно быть, меня вытащили. Должно быть, отец задействовал все связи и меня привезли в... Куда? В какую дыру меня могли привезти в Москве, чтобы здесь так воняло?

Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась скрипом и резким уколом в основании черепа. Справа от меня стояла кровать. Еще одна. И еще. Вдоль стены тянулся ряд железных скелетов с панцирными сетками, которые провисали под тяжестью тел, укрытых одинаковыми колючими одеялами. На соседней койке спал старик. Его голова была замотана грязным бинтом, через который проступило желтое пятно сукровицы, а изо рта вырывался мерный, натужный храп, переходящий в бульканье.

— Эй... — выдавил я. Мой голос прозвучал как хруст сухих веток.

Никто не отозвался.

Рефлекс, выработанный годами, сработал быстрее, чем включился мозг. Правая рука сама дернулась в сторону, к тумбочке. Там должен был лежать мой iPhone 15 Pro. Мне нужно было время. Мне нужно было набрать отцу. Или хотя бы Дэнчику.

Пальцы наткнулись на что-то холодное и липкое. Я скосил глаза. Вместо гладкого стекла и титанового корпуса рука нащупала край клеенки. Настоящей, мерзкой советской клеенки коричневого цвета, которой была застелена тумбочка — тяжелый железный ящик, покрашенный в десять слоев белой эмали. Краска на углах облупилась, обнажая ржавое нутро.

На тумбочке стояла эмалированная кружка с отбитым краем. В ней плавала какая-то мутная серая жидкость — то ли недопитый чай, то ли лекарство. Рядом лежала алюминиевая ложка, погнутая и тусклая.

— Что за... — прохрипел я, чувствуя, как по спине пополз холодный липкий пот.

Это не Москва. Это даже не провинциальная клиника 2024 года. В самой захудалой больнице Подмосковья сейчас есть хотя бы пластиковые стаканы и гребаный вай-фай. А здесь... здесь из всех технологий была только черная розетка в стене, из которой торчала вилка от какого-то доисторического прибора, похожего на пыточный инструмент.

Я посмотрел на свою руку, всё еще лежащую на клеенке.

Шок пробил меня до самого позвоночника. Это была не моя рука. Мои кисти были холеными, с длинными пальцами, которые никогда не знали ничего тяжелее теннисной ракетки или сенсорного экрана. Рука, которую я видел сейчас, была широкой, мощной, с короткими сбитыми ногтями. На костяшках темнели свежие ссадины, а под кожей проступала въевшаяся, несмываемая черная полоска мазута. Рабочая рука. Рука человека, который годами крутит гайки в масле.

«Нет. Это галлюцинация. Мозг умирает, и это просто предсмертный бред».

Я попытался зажмуриться, надеясь, что когда открою глаза, увижу белые панели частной палаты и улыбающуюся медсестру.

Раз. Два. Три.

Ничего не изменилось. Только старик на соседней койке перевернулся, заскрипев панцирной сеткой, и пробормотал во сне:
— Слышь, паря... не шуми. Дай поспать...

Его голос был реальным. До дрожи реальным. В палате было душно, в луче света, падающем из огромного окна с облупившейся деревянной рамой, танцевали миллиарды пылинок. Я чувствовал, как колется шерстяное одеяло, как давит на затылок жесткая, как камень, подушка, набитая пером.

Я поднял взгляд на потолок. Прямо над моей головой висел патрон на коротком огрызке провода, прикрытый пыльным стеклянным плафоном-таблеткой. А рядом, в углу, на гвозде висел календарь.

Маленький, отрывной календарь. Сверху была картинка — какой-то румяный мужик в каске на фоне кранов. А ниже... ниже буквы, которые окончательно выбили почву у меня из-под ног.

«МАЙ. 14. ПОНЕДЕЛЬНИК. 1978».

Мир вокруг меня поплыл.

1978? Это что, шутка? Пранк? Отец решил меня так проучить? Нанял массовку, нашел заброшенную больницу, переодел всех в тряпье? Но как они изменили мои руки? Как они сделали этот запах — этот густой, невыносимый запах застоявшегося прошлого, который невозможно подделать?

Паника, настоящая, животная паника захлестнула меня. Я должен был встать. Сейчас же. Найти зеркало. Найти выход. Найти гребаного режиссера этого шоу и разбить ему лицо.

— Врача! — закричал я, но голос сорвался на хриплый лай. — Позовите врача!

Я попытался рывком сесть. Мозг отдал команду мышцам пресса и ног. Я напрягся, ожидая привычного рывка...

Ничего не произошло.

Я попробовал еще раз. Вложил в это движение всё свое желание, всю ярость. Плечи едва заметно дернулись, руки напряглись, впиваясь пальцами в дужки железной кровати, но нижняя половина тела...

Ниже лопаток я не чувствовал ничего. Вообще ничего.

Это было так, словно меня обрезали. Словно я заканчивался там, где начиналась поясница. Я видел свои ноги — две неподвижные горы под тяжелым синим одеялом. Я видел их, но они были чужими. Двумя огромными, безжизненными чугунными бревнами, которые просто лежали на матрасе.

— Нет... — прошептал я, и в этот раз голос дрогнул от ужаса, который я не испытывал никогда в жизни. — Нет! Пожалуйста!