Ректор, что у вас под чадрой?

Глава 1

Жизнь — это график. Выверенный, до тошноты предсказуемый. Семь утра — подъем. Семь тридцать — завтрак с двойным эспрессо, потому что без кофе мой мозг отказывался признавать реальность. Восемь — автобус и задача по оптимальному распределению тел в ограниченном пространстве. Девять — сопромат, пытка для любого порядочного студента. Единственным развлечением был затылок Артемия Земцова.

— Он опять в этом синем худи, — шипела мне в ухо Ленка, пока профессор Иванов выводил на доске формулы, от которых хотелось плакать. — Смотри! Обернулся! Кажется, в нашу сторону.

Я делала вид, что конспектирую, но периферийным зрением фиксировала каждое движение объекта исследования. Поправление очков. Почесывание затылка. Зевание. Данные скудны и не позволяли сделать вывод об отношении ко мне, Еве Ким, скромной отличнице двадцати лет.

— Не пялься, — прошептала я, уткнувшись в тетрадь. — Сейчас обернется, а у меня на лбу написано «наблюдатель с нездоровым интересом».

— А у тебя всегда такое лицо, когда ты на него смотришь. Немного потерянное. Мило, если честно.

— Спасибо, что подняла мою самооценку в разгар лекции о деформации балок. Очень своевременно.

— Да ты правда красивая! — Ленка пригнулась ниже и начала перечислять. — Черные волосы, темные глаза, привлекательная фигура... А он что? Высокий, еще и худощавый...

— И абсолютно недоступный, — перебила я. — Как моя мечта сдать термех без нервного срыва.

— Ева, он опять с ней щебечет, — шипение Ленки стало озлобленным.

Я метнула взгляд к Артемию. Алиса. Склонилась к его конспекту. Рыжая хохотушка, в какой-то невероятно модной кофточке. Она что-то шептала ему на ухо, и он улыбался. Такой мягкой, непринужденной улыбкой, которой я не удостаивалась за все годы обучения.

— Я вижу, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос сохранял ровную ноту. — Но это не мое дело. Он мне просто нравится. Не более того. Пусть общается, с кем хочет.

Ленка фыркнула в ладонь.

— Скажи ему что-нибудь! Ради всего святого, да хоть про коллекцию своих кактусов!

— Коллекцию суккулентов, — автоматически поправила я.

— Вот ведь зануда, — Ленка посмотрела на меня безнадежным взглядом и замолчала.

Неожиданно внутри меня все сжалось. Не только от мыслей об Артемии. Ощущение, будто реальность на миг просела. Я замерла. В десять лет — такой же скачок, и на задиравшего меня соседского мальчика свалилась огромная ветка. В шестнадцать — неожиданный порыв ветра ловко выбил мою сумку из рук грабителя. Совпадения. Пусть и странные, но всего лишь совпадения.

Сейчас это ощущение было сильнее. Внутри что-то пульсировало, теплое и непослушное. Как тогда у костра, когда пламя само потянулось к моей ладони...

— Лен, — выдохнула я. — Мне плохо.

— Опять кофе натощак? Я же говорила!

Но дело было не в кофе. Мне не хватало воздуха. Паническая атака? Гипоксия? Данные не сходились. И Ленку пугать без причины не хотелось. Я решительно махнула рукой, мол, ерунда, сейчас все пройдет.

И в этот же миг деревянное окно в конце аудитории с оглушительным грохотом распахнулось настежь.

Не от сквозняка. От моего взмаха.

В аудиторию ворвался шквал холодного ветра. Он взметнул со столов конспекты, закружил воронкой из пылинок и обрывков бумаги. Все, включая профессора, уставились на распахнутое окно.

— Успокоиться! — рявкнул профессор Иванов, снимая очки и сердито протирая их. — Это всего лишь сквозняк! Кто там у окна сидит? Закройте! Безобразие!

Но я уже смотрела на Ленку. Она смотрела на меня. Ее глаза были круглы, зрачки расширены. Она видела.

— Ева... это... ненормально.

Ее слова стали триггером. Не «ненормально». А невозможно. Противоестественно.

— Извините, — выдавила я, вскакивая, и побежала к выходу, спотыкаясь о чужие ноги.

Коридор казался бесконечным. Серые стены, таблички кафедр, запах старой краски. И навязчивый, растущий гул. Источник — автомат «Бодрость-3». Он не работал, он агонизировал, издавая звуки, не предусмотренные техпаспортом: почти мелодичный вой.

Моя логика попыталась призвать к разуму: «Автомат всего лишь система. Система дает сбой. Сбой может сопровождаться перегревом или коротким замыканием. Университет в опасности. Необходимо отключить автомат от сети. Это рациональное действие ответственного человека».

Я пошла к нему, как робот, выполняющий последнюю вменяемую команду. Гул звенел в ушах. Вокруг — ни души. Идеальные условия для катастрофы.

Автомат действительно вел себя странно: экран мигал радужными полосками, а из выдачи для стаканчиков шел не пар, а легкая, едва заметная дымка.

Любопытство — моя вторая слабость после кактусов и Артемия, взяла верх. Первой же, кажется, стоило назвать эти внезапные магические способности… Стоп! Не об этом сейчас.

— Эй, дружище, — обратилась я к аппарату, пытаясь вернуть ситуации иллюзию контроля. — Тебе плохо?

Автомат в ответ заурчал громче. Лампочка «В эксплуатации» начала мигать в такт этому гулу.

Глава 2

Полное отсутствие точки опоры, нулевое сопротивление среды. Нет вектора, нет опоры, одна сплошная физическая ересь. Я летела, падала или застряла в точке — хрен поймешь. Белый свет, чернота, кровавая вспышка… В висках стучало только: «не-не-не».

Последняя связная мысль: «Так-так. Меня, Еву Ким, будущего инженера и заядлую кофеманку, только что съела кофемашина. Классно. Я знала, что кофе убивает. Но чтобы буквально...»

БАМ!

Удар пришел неожиданно. Не снизу, а со всех сторон сразу. Как если бы тебя швырнули в ледяную бетонную стену на полной скорости. Все кости хрустнули хором. Я зафиксировалась. Отлично.

Пару минут я лежала враскорячку, пытаясь заставить диафрагму сделать вдох. Воздух входил крошечными, жадными порциями, обжигая горло.

Холод. Он просачивался сквозь кожу, пробирался к костям, заставлял зубы стучать. Я попыталась оторвать плечо от поверхности и услышала тихий, влажный звук. Паника накрыла с головой.

Я открыла глаза. Медленно, преодолевая боль в шее, повернула голову. И замерла. На фоне слабого свечения я увидела контур своей руки. Четкий. Голый. Без малейшего намека на ткань.

— Так, кажется, у меня сбой визуального восприятия. Галлюцинация, вызванная шоком и гипотермией. Не иначе.

Я скользнула другой рукой по бедру, проводя тактильную проверку. Кожа. Только кожа. Холодная, покрытая мурашками. Ни следа джинсов. Ни следа белья. Ничего.

Абсолютно голая. В незнакомом месте.

Рациональная часть сознания, та, что отвечала за расчеты и графики, дала трещину с отчетливым, почти слышимым скрежетом. На глазах выступили слезы.

— Где я? — хриплый шепот сорвался с губ. — Это… ад? Или я в коме? Да, кома! Меня ударило током!

Но холод был слишком реальным, а боль осязаемой. Я с трудом села, зажмурившись от нового приступа головокружения. Комната, если это можно назвать комнатой, была крошечной, отгороженной высокой ширмой. Внутри только узкая лавка, врезанная в стену, и маленькое зеркало, в котором мелькнуло мое бледное отражение.

— Что… за… гребаная… чертовщина? — прошептала я уже громче.

Из-за ширмы тут же раздался голос. Женский, низкий, без единой эмоции.

— Очнулась?

Я резко замолчала. Мозг в панике метался между подходящими вариантами: упасть в обморок, рыдать, орать или биться головой об стену, чтобы проснуться? Все стратегии казались одинаково бесполезными при полном отсутствии первичных данных.

— Выходи. Немедленно.

За ширму что-то швырнули. Я машинально поймала. Тяжелый, темный комок ткани. Я развернула.

Чадра. Настоящая, до пят, закрывающая все. С прорезью для глаз и достаточно широкой дырочкой для рта.

Во мне проснулось острое, ядовитое возмущение. Это был уже не ужас перед неизвестным, а гнев перед конкретным унижением. Я двадцать лет отбивалась от тетушкиных юбок, доказывала право носить джинсы и кроссовки, создавала свой удобный и практичный стиль… А теперь чадра?!

— Это шутка? — голос сорвался на хрип, но в нем пробивалась живая, злая нотка. — Больной розыгрыш?

— Никаких шуток, — ледяной тон за ширмой не изменился. — Если выйдешь без нее, тебе же будет хуже. Намного. Хочешь проверить?

Угроза в голосе была настолько реальной, что возмущение схлынуло. Сопротивление в текущих условиях нерационально. Приоритет: выжить. Получить информацию. Затем найти эту чертову кофемашину и уничтожить.

Трясущимися руками я надела простое белье, потом безликую чадру. Ткань упала на голову, и мир сузился до двух щелей. Кажется, чадра даже затянулась по моей фигуре. Что за магия?!

Ладно, это всего лишь временный тактический костюм для враждебной среды.

— Выходи.

Передо мной стояла женщина. В белоснежной, струящейся чадре. Она была невысокой, плотной. Лицо скрыто. Видны только глаза — темные, бездонные, смотревшие на меня с холодным безразличием и… презрением?

— Ты в Академии Добродетели и Абсолютной Магии, — объявила она без предисловий. Ни «здравствуй», ни «как себя чувствуешь». — Я Хранительница Порядка и Правил, Верховная Матушка этой Академии, Гизелла Отис Голдман. Для тебя просто Матушка Гизелла. Теперь ты под моим началом.

Она сделала паузу, давая осознать. Ее глаза сверлили меня насквозь.

— И если ты думаешь, что «добродетель» в названии означает что-то мягкое и снисходительное, — ее губы искривились в усмешке, — то ты глубоко заблуждаешься. Здесь не только учат магии. Ее дают как инструмент. Вторичный. Здесь куют характер. Ломают своеволие. Лепят истинных леди и благородных рыцарей. А леди, — ее голос стал тише, — прежде всего послушна.

Я молча смотрела на нее сквозь прорезь. Мой мозг, лишенный кофе и базовых ориентиров, медленно, со скрипом, перерабатывал слова.

Академия. Добродетель. Магия. Послушание… Полный абсурд.

— Что? — выдавила я.

— Глухота? Уже? — ее голос стал насмешливым. — Я говорю на понятном языке этого мира. И ты его воспринимаешь автоматически. Магия же. Привыкай.

— Я… я не понимаю, — мои губы дрожали. — Где я? Что произошло? Я была в университете. И эта кофемашина… Я умерла? Это ад?