Реквием безмолвных птиц

Глава 1

Линъюнь почувствовал, как хватка на его левом плече ослабла, а непонятная кислота, больше напоминающая раскалённое масло, хлынула прямо на него. Жар тысячи игл пронзил тело до самого нутра. Боль была настолько сильной, что у мальчика подкосились колени, и противник, воспользовавшись слабостью наследника клана Сю, пнул его прямиком под рёбра. Резко и безжалостно. Позади Линъюня ничего не было — только внизу, всего в чжане[1] от земли простиралась река с быстротечным потоком, что и подхватил тело подростка. Мальчик не успел ничего сообразить. Горело внутри и снаружи: он ощущал, как плавится его лицо от неизвестной жёлтой жидкости, а внутренности — от забивающей лёгкие воды. Сил не было даже барахтаться. Их едва хватило, чтобы вскинуть руку, прежде чем мощное течение понесло его вниз. Прочь из владений и подземной тюрьмы клана Сю.

Только вот клана Сю больше не существовало. Отряды псов клана Чэн явились к ним на рассвете два дня назад. Убивали, резали, вспарывали животы, рубили надвое, а то и натрое, оставляя после себя бесконечные лужи крови. Линъюнь не понял, что произошло с лучшими учениками клана Сю, его собратьями по клану и племени, и почему им не удалось защитить людей или использовать гипноз против врагов, и почему его самого не пустили сражаться плечом к плечу со своими. Он чувствовал себя заложником чужой иллюзии, будто сам стал жертвой злых чар, что погрузили его разум в туман. Линъюнь не помнил и половины того, что произошло. Лишь тёплую материнскую ладонь, что сжимала его с такой силой, будто он был песком, просачивающимся сквозь пальцы. Сю Люин вела его в подземную темницу, построенную некогда для изменщиков клана. Как прозаично: тюрьма стала самым безопасным местом в клане, ведь никто, кроме правящей семьи Сю, не знал, как устроен лабиринт подземных ходов. Или всё-таки знал? Что-то в этой партии в вэйци[2] не складывалось. И чем больше Линъюнь боролся с течением и мыслями, тем безжалостнее они его поглощали. В один момент боль притупилась, а сам Линъюнь стал терять связь с реальностью. Его сознание тонуло, как и он сам.

Тем временем тело Линъюня несло вниз. Подземная река, внешне больше похожая на ручей, впадала в небольшой водопад на границе Инцзэ и Ваньбайлиня.

Тело ребёнка, едва дышащее и окоченевшее, долго и покорно плыло вдоль реки, пока его прибило к берегу. Именно в таком состоянии, чуть погодя, его обнаружил любопытный горностай, а за ним и юная бахши[3] в чёрном чапане, с отопыренными ушами и большим носом, а также луком и стрелами за спиной. В горностая она стрелять не стала — с него мяса не сыщешь, а для воротника он больно облезлый — но, увидев, на чём, точнее, на ком стоит животное, подбежала к реке посмотреть поближе. От увиденной картины лицо Пали скривилось, а поздний завтрак попросился наружу. Сдержав рвотный позыв, девочка побежала прочь без оглядки. Чач танге[4] в её косах звенели в такт испуганному сердцу. Их деревня находилась всего в паре ли[5] от водопада и принадлежала северному клану Сади. Вообще бахши, они же шаманы, в отличие от четырёх других кланов, вели ранее кочевой образ жизни. Ещё пятнадцать лет назад их семьи селились вдоль реки Фэньхэ в кибитках, но примерно когда родилась Паризат, они передвинулись от побережья в Ваньбайлинь, построили деревню, и с тех пор тесно соседствовали с восточным кланом Сю, но что касается другой части клана Сади и главы в том числе, те осёдло жили в Бэйчэне больше двадцати лет и не желали вступать в союзные отношения ни с одним из кланом. Казалось, во всём Цзянху Сади существовали как отдельный мир со своими законами и постулатами. Находясь под покровительством Тенгри и будучи в тесной связи с духами, большая часть клана, в том числе и деревня Пали, предпочитали так называемый тёмный путь совершенствования. С даосами из других кланов отношения не складывались, но иная вера, казалось, была лишь предлогом давней неприязни. Но как бы их ни боялись, все бежали к клану Сади за помощью, ведь те были самыми талантливыми целителями во всём Цзянху. Что до законов, то каждый клан писал свои, и другим следовать им было не обязательно. То, что происходило внутри клана — вот что ставили в приоритет все без исключения. Но, кажется, что-то пошатнулось, и клан Сю…

— Янгуэр-бовай[6]! ... Там человек! — закричала она так громко, едва забежав в пещеру, что казалось, непробиваемые скальные стены затряслись от эха. Люди, живущие в домах над пещерами, повылезали из своих убежищ, гадая, что взбудоражило девочку.

Из верхней пещеры вышел старик. Его лицо было резким, изрезанным глубокими морщинами, а густые брови нависали над глазами. Он шагнул вниз и плавно приземлился возле Пали, после чего аккуратно коснулся плеча внучки. Его длинные руки с костлявыми пальцами казались способными разорвать камень.

— Что случилось, Пали?

— Бовай, там человек у реки! Кажется, он ещё живой. — Пали взяла деда за рукав его чапана и вскинула взгляд на безмятежное лицо деда. Янгуэр-бовай был выше её почти вдвое — девочка в свои двенадцать ещё не преодолела скачок в росте, свойственный подросткам-бахши. Тот самый скачок, что случается после первых кровных обрядов призыва духа, формирующих поток “демонической” ци.

— Мирза-кария[7]! — крикнул старик. Из соседней пещеры вышел мужчина в пёстром подпоясанном чапане.

— Что случилось, Янгуэр-аксакал[8]?

— Пойдём, поможешь. Дутар свой возьми только.

Услышав последнее, Пали напряглась: все её внутренности будто сжали в один большой комок нервов. Неужели тот человек может быть опасен? Или они хотят песнопениями призвать его дух, покинувший тело?

— Бовай-бовай, — снова потянула она деда за рукав. — Я с тобой пойду. Зачем нам дядя Миэрчжа, у него же гости сейчас.

Старик нахмурил брови и махнул рукой.

— Подождёт! Веди меня, Паризат.

Она рванула с места, словно испуганный тушканчик, и мужчины едва поспевали за ней, хотя теперь она двигалась куда спокойнее. Они шли по тропинке малого леса, цепляя засохшие ветви терескена, а после свернули к востоку, где находился источник с низким водопадом. Старик Янгуэр сразу на фоне серых камней и прозрачных вод заприметил тушу, облачённое в зелёное одеяние. Подойдя ближе и перевернув бессознательно тело на бок, он понял, что пострадавший едва ли был сильно старше Пали, что нервно теребила монеты своего чач танге, прячась за разросшимся ясенем. Старейшина что-то пробурчал, что услышал только Миэрчжа.

Глава 2

С тех пор, как в их доме здоровья появился незнакомец, прошла неделя. Мальчик дышал, но не просыпался. Пали приходила время от времени его проверять. Мазала лоб пеплом, чертила и играла призыв, пытаясь повторять шаги тëтушки, но ничего не менялось. Она даже провела ритуал на крови, стараясь достучаться до души этого упрямца, но не вышло. Это говорило лишь о том, что душа ребёнка всё ещё была едина с телом, а не отошла в другое тело. К состраданию Пали прибавилась лёгкая раздражительность.

Это усугублялось тем, что дед и дядя после возвращения ничего ей не сказали. Дед в тот день был очень бледным, а его борода и волосы стали значительно седее. Взрослые, в том числе совет старейшин, разговаривали между собой, но Пали в свои дела не посвящали. Она начинала понимать Сади Лан, что совала свой нос в любую щель. От незнания скрипели зубы.

Сменив очередную повязку и найдя лечебную мазь, Пали села у кушетки и принялась обрабатывать ожоги. Запах аира вперемешку с прогорклой полынью уже не казался настолько дурным, как несколько дней назад, а даже успокаивал. Она на секунду отвлеклась на шум на улице. Кажется, соседские дети разбирались, кому кормить ослов. Пали так пыталась вникнуть в их спор, что не заметила, как её пальцы надавили на ожог. Девочка ощутила шевеление и резко повернулась так, что несколько кос ударили её по лицу.

Юноша поморщился, и это было первым признаком жизни за столько дней.

— Эй? — удивилась Пали. — Ты слышишь меня? — Но реакции не последовало, его лицо осталось искажённым в гримасе.

Она спохватилась и, выбежав из комнаты, помчалась прямиком к полю, где в поте лица трудились тётя с дядей.

— Халам[1] Мирза! Тётя! Скорее! — Пали бежала, спотыкаясь о междурядья для редьки и придерживая белую юбку. Льняное платье с цветной вышивкой в таких обстоятельствах было легко запачкать, но, казалось, ей было всё равно; юбку она придерживала лишь затем, чтобы не споткнуться. Дилажэ заметила её почти сразу. Она вытерла тыльной стороной ладони пот с лица и поморщилась, флегматично смотря, как этот маленький горностай летит к ней на всех порах. Другие соседи, трудившиеся рядом, оторвались от своих дел и с любопытством посмотрели на девочку.

— Что случилось, Пали? — спросила она, оглядываясь по сторонам, втыкая мотыгу в землю. Два десятка пар глаз смотрели на них. Не дождавшись ответа, она кивнула Мирзе, они обменялись взглядами, и женщина повела девочку с поля. — Молчи, — пробурчала тётя, чтобы слышала только Пали. — Не нужно, чтобы все знали.

Пали нервно сглотнула и кивнула. Она думала, все давно в курсе, что у них в деревне чужак.

— Тётушка, я сегодня стала обрабатывать раны, как обычно, а он сморщился. Прям взял и сморщился, но больше не реагировал, — сказала Пали, едва они отошли подальше от поля и посторонних глаз.

— Владыка Севера нас услышал, сейчас посмотрю. Сходи за моим дутаром, — снимая рабочий платок, направилась к дому здоровья, а Пали бросилась домой за дутаром и курильницей.

Уже через пару минут она, не останавливаясь, распахнула тканевые занавески и вбежала в комнату больного.

— Ну?

— Дай-ка мне одну сандаловую щепку, Пали.

Девочка полезла в уже изученный вдоль и поперёк сундук и вытащила со дна коробку с сандалом. Она выбрала самую крупную щепку и протянула тёте. Та подожгла её щелчком пальцев и поднесла к носу больного. Настолько, чтобы он не обжёгся, но чтобы учуял запах благовоний.

Секунда. Две. Мальчик зашевелился. Он сильно хмурил лоб от боли и медленно, по капле, продирал глаза. Пали тем временем вцепилась в плечо тёти и кусала губы, с предвкушением наблюдая, как в глазах мальчика проступает сознание. Она с предвкушением смотрела на то, как проявляется взгляд мальчика.

Он посмотрел на них с удивлением и проморгался, переводя взгляд с Диляры на Паризат и наоборот.

Линъюнь раскрыл рот, чтобы сказать что-то, но челюсть свело от боли. Сил хватило только на неровный выдох. Он попытался подняться, но Дилажэ аккуратно толкнула его назад и задула щепку, кинув в глиняную чашку возле кушетки.

— Лежи, тебе сейчас лучше не двигаться. После переохлаждения нужно сохранять покой. Пали, достань мой набор игл, я не хотела их использовать, пока он не проснётся. Мальчик, как хорошо, что ты проснулся. Можешь не бояться нас. Я Дилажэ, это моя племянница Пали. Понимаю, у тебя сейчас много вопросов могло накопиться, но не торопись задавать их.

Линъюнь будто не услышал совета не двигаться и схватился рукой за голову, сжав волосы в кулак. Он морщился не то от боли, не то от воспоминаний, что обуревали его разум; они были обрывистыми и неясными.

Вспышка.

“Ублюдок клана Сю, умри!”

Вспышка.

“А-Юнь, они боятся нас, нашего дара”.

Вспышка.

“А-Юнь, мы, вероятно, видимся в последний раз, умоляю тебя, выживи любой ценой и сохрани наш клан”.

Вспышка.

“Клан Чэн не щадит предателей”

Вспышка.

“Отправляйся вслед за своими жалкими демоническими предками”

Вспышка.

“Умри!”

Вспышка.

“Сегодня лучшие ученики клана Чэн похоронят лживых предателей! Смерть клану Сю”.

Чужие слова звучали в голове, словно злые духи. Он лишь смутно понимал их значение. Клан Сю. Клан Чэн. Они боятся их дара. Кто они? А самое главное…

Осознание тяжким грузом опустило его под толщу воды, как тогда. Сколько прошло с того дня? День-два? Линъюнь смутно вспомнил всё, и те ужасы вновь пробежали у него перед глазами. Они оставляли за собой полчища трупов и реки крови, нападая даже на мирных жителей, работающих на благо клана. Мальчик вспомнил, как летели головы беззащитных детей и стариков; как мать силой уводила его за руку в подземную темницу, не давая возможности помочь остальному клану; как он, сидя в одной из темниц, зачарованный собственной матерью, слышал её хрипы и крики, а после смог покинуть убежище, и это могло значить лишь одно — человек, наложивший чары, был мёртв.

Придя в себя, Линъюнь ощутил соль на губах, левую сторону лица начало жечь. Он хотел дотронуться до щеки, но его остановила мощная ладонь женщины.

Глава 3

Линъюнь быстро привык к жизни в деревне бахши. Вставали они с петухами. Ложились с криками сокола, вылетевшим на ночную охоту. Сложнее всего было в первые месяцы. Для большинства жителей он был в диковинку. Сади Лан, заприметив земляка и поняв, что тот теперь под покровительством старейшины, неожиданно перестала докучать Пали и обходила их жилище стороной. Произошло это после того, как все кланы Цзянху облетели вести, что клан Сю был стëрт с лица земли. Сама девочка причинами таких действий считала лицо Линъюня. Жители деревни быстро перестали задавать вопросы по поводу его уродства, но вот по поводу того, что у него нет голоса, беспокоились куда дольше. Все пытались выведать, что не так. Но тут неожиданно помог дядя Мирза, мягко намекнув каждому заниматься своим делом на очередном ежемесячном собрании с главами семей. Так от Линъюня отстали окончательно.

Время для Линъюня шло быстро. Главной сложностью было привыкнуть к стилю боя клана Сади. В отличие от восточного клана и их одноручных цзяней[1] северный клан сражался на пчаках[2], где сила и контроль веса тела были важнее скорости и меткости, и иногда даже нужно было использовать обе руки в бою. У Линъюня не получалось привыкнуть к перераспределению центровки. Его всю сознательную жизнь учили изворачиваться и маневрировать, а тут нужно было контролировать тело и дистанцию. Ему пришлось учиться драться заново, благо руки и ноги были на месте. Но своей названной сестре он уступал и спустя год, и два. Некогда лучший мечник не мог выдержать оборону против деревенской девочки, будто часть его превосходства кто-то беспощадно украл. Пали за два года вытянулась и в росте, и в навыках, но на третий произошли изменения. Линъюнь научился обращаться с клинком, и тот стал продолжением его руки, а Пали потеряла чувство превосходства над старшим.

Но вчерашняя девочка, а теперь уже девушка давно для себя решила, что яды и иглы привлекают её куда больше мечей, стрельбы из лука и даже игры на дутаре. Её уже давно волновала одна проблема, точнее вопрос: как ей помочь Линъюню? Несмотря на то, что юноша уверенно пытался делать вид, что всё нормально, Пали ясно чувствовала его тоску. И символы в очищающих обрядах вряд ли могли врать. Поначалу ей казалось, что ему противно собственное отражение, и проблема в шрамах на лице; но когда девушка обнаружила в старых родовых записях описание техники, изменяющей внешность — любой человек мог ей обучиться при помощи бахши и выполнении всех условий — и рассказала о них Линъюню, Пали поняла: дело в другом. Казалось, лицо Линъюня не волновало, как и немота, — его волновала безнаказанность клана Чэн.

Одной из ночей Пали не спалось, и она решила прогуляться. В тот день девушка и обнаружила, что старший братец уходит по вечерам. Нашла его Паризат у большой дороги, ведущей в Сиань. Линъюнь просто стоял у указательного камня и смотрел вдаль. Она пряталась за вековым ясенем и молча наблюдала, пока ноги не затекли и Пали не наступила на сухую ветку. Треск.

Линъюнь резко обернулся. Звук сломанной ветки оказался слишком громким. Пали вжалась плечами в ясень, но осознав, что братец направляется прямиком к ней, резко перестала бояться и вышла из укрытия, недовольно сложив руки на груди. Правило было простым: не можешь защититься — нападай.

— Эй, ты что здесь забыл ночью? — прошептала она, но то больше было похоже на шипение.

— … — Линъюнь было собрался применить отталкивающее заклинание, но передумал и опустил руку. Он отвёл взгляд, пару раз взмахнул пальцами и оттолкнул клочок бумаги для заклинаний в сторону Пали. К такому общению они привыкли уже давно, с тех пор как Линъюнь понял, что глиняных дощечек не напасёшься и они не практичны.

— “Прости”? А больше ничего не скажешь, братец? — На бумаги почти сразу появилось продолжение, которое Пали прочитала с особым энтузиазмом и дрожью в голосе. — “Боишься, что я сбегу?”. Боюсь, что ты что-нибудь с собой сделаешь, идиот! Так что ты здесь забыл?

— … — Линъюнь вновь посмотрел в сторону дороги. Клочок заклинательной бумаги уже превратился в полотно, и на нём появилась новая надпись “Я хочу навестить место, где жил раньше”

Пали растерялась.

— Так дорога в клан Сю в противоположной стороне… — Линъюнь кивнул. — “Я просто хочу понять, сколько дней они шли туда”. Зачем?

На этот вопрос Линъюнь уже не ответил и сел на траву, покусанную влагой тумана. Он обнял себя за колени и склонил голову. Короткая прядь тёмных волос сползла на правую сторону изуродованного лица.

“Чтобы ты сделала на моём месте?”

Паризат села рядом.

— Не знаю. Единственные люди, которых я потеряла, были мои родители, но если папа умер во время ритуала, который ему не стоило делать, то маму выгнали, когда мне было три. Твоя землячка Сади Лан всегда звала её позором клана, но я не помню её такой. Любила она наш клан или предала, я не знаю, но знаю, что она любила меня.

“Ты не держишь зла на свой клан за её изгнание?”

— Я не знаю, Линъюнь. Головой я понимаю, что она нарушила правила, но сердцем я… — Пали запнулась, она почувствовала ком в горле и как задрожали губы. Девушка втянула носом холодный ночной воздух и решила помолчать, облокотившись об плечо друга головой. — Я могу попросить дедушку, чтобы он отпустил нас в земли клана Сю. Даже могу попросить посодействовать Дилажэ. Если хочешь, значит, надо. Возможно, это дарует тебе долгожданное спокойствие, и тебя перестанет трясти на обрядах очищения.

Линъюнь слабо кивнул.

“Когда попросишь?”

Пали стушевалась.

— Утром, если подгадаю нужный момент. Мирза-кария должен вернуться из столицы на днях. Чтобы боваю не было так сложно, давай дождёмся возвращения дяди.

Они посидели ещё немного и возвратились в деревню почти к рассвету. Пали хотела сдержать обещание и, сделав все утренние дела, побежала к зимней веранде, пристроенной к нижнему ярусу склона горы. Там старик проводил за беседами с другими старейшинами встречи, но в последние годы его никто не навещал из аксакалов других деревень, и старейшина Янгуэр в одиночестве записывал количество урожая, которое они отвезут на рынок в Бэйчэн к концу сезона. Янгуэр за два года похоронил пять своих товарищей. И большая часть из них умерли во время обрядов, один — по причине душевной болезни. Бахши искусно латали физические раны, сращивали старые, давали возможность отрастить новую кожу или конечность, но то, что болело в душе, было им не под силу.

Глава 4

После возвращения в деревню Пали и Линъюнь почти не виделись. Мина-ханум забрала Пали тренироваться на ядах. В их отсутствие бахши успела раздобыть кучу новых. Тётушка Мина была личной бахши главы клана Цзан и каждые три лунных месяца уезжала проведать состояние госпожи Цзан. От неё же она и привезла пятнадцать новых ядов и кучу сплетен в качестве прикормки для своей подруги. Они с Сади Лан были как два сапога пара, только оба правые. И пока эти две пустомельщицы в присутствие Пали обсуждали новости с западных земель, слух девушки зацепился за одну новость: по словам Мины, старшая дочь клана Чэн вышла замуж за главу уезда клана Цзан, полностью перейдя в род мужа и приняв новое имя. Даже Сади Лан таким похвастаться не могла. В кланах Цзянху женщины, выходя замуж, могли выбирать: взять новое имя, фамилию мужа или оставить свою. Первый вариант, как правило, использовали те, кто полностью отрекался от своего рода, и в клане Цзан это было распространённой практикой, в то время как третий вариант раньше был распространён в клане Сю. Связано это было с тем, что, будучи вторыми по власти, стать частью клана Сю считалось почётным, но в последние годы всё изменилось, и случилось то, что случилось.

Пали поднесла чарку с очередным ядом к носу. Запах был скверный, напоминающий гниющую редьку в старом пыльном погребе. Но и зажать нос было не лучшим решением. Противоядие в любом случае уже стояло справа в деревянной ступе и ждало своего часа. Из того, что она встречала ранее, этот яд казался самым вонючим. Она сделала резкий выдох и вдохе отпила из чарки. Сушащая горечь опалила глотку. Пали покатала яд по нёбу и языку и проглотила, во рту не осталось слюны, а всё тепло ушло вниз по горлу. Она ощутила лёгкое сжатие в груди и, сделав два коротких вздоха, выпила противоядие. Руки уже начинало знатно потряхивать.

— Ну как? — отвлеклась наставница, хотя до этого Пали казалось, что той нет до неё дела.

— На вкус не так отвратно, как на запах. Из чего он?

— Строчки. Аптекарь сказал, что его могут подмешивать в суп с обычными сморчками, чтобы смягчить запах. В нём вся суть. Пробуй следующий, — наставница отвернулась к Сади Лан, узкое лицо которой в очередной раз скривилось в гримасе от занятий Пали.

— О, Тенгри, лучше бы на пчаках билась, дурёха.

— Тётушка Лан. — Не выдержала Пали и поставила с грохотом чарку с ядом на стол. Жидкость была ярко-синей, и пара капель попала на кожу девушки, обжигая, но она не обратила внимания. Не то упоминание клана Чэн, не то предыдущий яд раззадорили её. — Я понимаю, что вам в этой жизни не удалось освоить боевые искусства и свою ци, и даже в собственном клане от вас было бы пользы как от голодной старой кошки, но давайте я сама разберусь, что для меня лучше?

Она поднесла чашу с ядом к носу, но неожиданно Сади Лан уже не так уверенно промямлила:

— Пали, не злись, я ведь не со зла.

— Верно-верно, — подтвердила тётя Мина, явно недовольная своим положением между молотом и наковальней.

— Просто… — Она вновь отставила чарку, но уже не так резко, как в предыдущий. — Я правда вас не понимаю, тётушка Лан. Ваш родной клан уничтожили Чэны, а вы сидите негодуете, что их дочь выбрала другой клан. Да раздери их всех одичавшие!

— Но разве не одичавшие… — еле шевеля своими тонкими тёмными губами, замямлила Сади Лан.

— Янгуэр-бовай вам наврал! Но я так устала притворяться, что меня это не тревожит. Правда всё равно рано или поздно вышла бы наружу, так что мелочиться? Можете пойти растрепать всем, как вы любите. И Линъюню можете в очередной раз напомнить того, что он конечно же не знает.

После этих слов в доме здоровья, где они сидели, повисла тишина. Пали тяжело дышала носом и сжимала кулаки. Молчание первой прервала Мина.

— Новости, и вправду, удручающие. Но если думать лишь о них, свихнёшься быстрее, чем отправишься к праотцам. А Линъюнь, ты не думала предложить ему освоить технику обликоблажения?

— Вы думаете, я не предлагала? Он почти сразу отказался.

— Когда это было?

— Года два назад.

— Тц, он за это время мог тысячу раз передумать. Что ты как… Хотя… В общем, предложи ему ещё раз. Он всё равно за год её не освоит, того и гляди, жизнь станет лучше.

Услышав это, Пали засомневалась. Ей казалось, Линъюнь три шкуры с неё содрёт, если она хоть раз затронет тему его облика. Она знала, что дыру в его сердце под силу залатать только тому, кто уничтожит для него клан Чэн, и Пали на эту роль не подходила. При всей её ненависти к клану Чэн она считала, что не в силах пролить чужую кровь. Для убийцы её сердце было слишком горячее.

С того дня они виделись только за завтраком у Диляры-ханум. Пали не могла отделаться от мысли, что Линъюнь её не хочет видеть или стесняется. А ещё ей не давало покоя то, что Линъюнь уже не первый год притворялся немым. И если в первый день, когда всё вскрылось, она испытала злость, то сейчас в ней не осталось ничего, кроме разочарования от того, что Линъюнь просто боялся их. Боялся, что за его дар его возненавидят или убьют. Но Пали верила, что каким бы своенравным не был глава их клана или старейшины, как её дедушка, Сади никогда не уподобятся Чэнам, и что дохлая курица на алтаре жертвоприношений не сравнится с жизнями десятков людей.

Ей оставалось только выжидать, но Пали оставалась Пали, поэтому при виде Линъюня у леса в один из дней, она первой побежала к нему навстречу. Тот был спокоен, но слабо улыбнулся при виде названной сестрицы. Линъюнь все дни после возвращения оттачивал владение цзинем. У него возникла идея носить с собой оба оружия и использовать пчак или цзянь в зависимости от ситуации. Он не мог сказать, что что-то было лучше или хуже — всё зависело от условий боя. Утопание в тренировках помогло ему найти душевное равновесие, хотя кошмары всё ещё мучали по ночам. Он собирался прогуляться до источника, чтобы набрать воды.

— Братец, ты помнишь, я тебе как-то раз рассказывала о технике обликоблажения? — догнала его Пали.

Глава 5

Аксакала не стало в момент его разговора с Пали. Его последнего разговора с Пали. Произошло это спустя два дня, как у него побывал Линъюнь. На ней лица в тот день не было. Но что-то Линъюню подсказывало, что дело было не только в смерти. Пали с её болтливостью молчала. В дни похорон она впервые за долгое время взяла дутар в руки, чтобы провести обряд очищения. Дилажэ собрала все талисманы отца, его упряжь, пчак и личные украшения. Провожали Янгуэра всей деревней. Из Бэйчэна даже прибыл глава клана Анвар Сади. Тот приходился ему четвеюродным братом по отцу. Линъюнь же ходил тенью, присматривался, но старался не бросаться в глаза. Главу клана он видел впервые. Пали, как выяснилось, тоже, но смотрела она на него голодным волком. Линъюнь нашёл это любопытным и пытался подгадать момент отвести Пали в сторону и поговорить. Но та избегала даже свою тëтю, пропадая то в лесу за сбором трав, то на прополке овсяного поля.

Хоронили аксакала со всеми почестями, выделив под это место в степи за лесом, а рядом, с тем же достоинством и величием, похоронили его лошадь. Сами похороны Пали пережила с трудом. Все слëзы, копившиеся несколько дней, вырвались наружу, когда тело начали закапывать, нужно было выкладывать защитный круг из трав и камней и петь песнь предкам, но она держалась, смотря как некогда самый близкий человек исчезает из её жизни, а его безмятежное лицо, поймавшее в свой последний миг мягкую улыбку, растворяется в сухой земле и толще травяного дыма. Паризат запомнит его таким несмотря на исповедь дедушки, что разбила ей сердце.

Уходила Пали последней, точнее её силой уводил с поля Линъюнь. Он пытался достучаться до неё через мысли, но Пали могла лишь рваться туда, где всё только что закончилось.

“Давай поговорим”.

— Я не хочу, — после долгих уговоров наконец-то она нарушила молчание. — Братец Линъюнь, ты можешь меня пока не трогать? — Пали резко выдернула свою руку из его, когда они дошли до склона и она стала подниматься по широкой дороге наверх.

— Пали! — Послышался голос Диляры-ханум вдалеке. Девушка, поняв, что она наверху, как и все остальные, резко развернулась и сменила курс в сторону леса.

Линъюнь вопросительно проводил её взглядом и пошёл наверх вместо названной сестры.

В их доме принимали главу клана. Он что-то передал Мирзе, пока Линъюнь не видел. Юноша молча смотрел на уставшее лицо Дилажэ и Мины, что помогала с обрядами в этот день, а теперь любезничала перед главой клана Сади, россыпаясь в поклонах по каждому чиху.

— О, ты уже здесь, Линъюнь. А где Пали?

Он показал пальцем на запад и сделал виноватое лицо. Сади Анваэр при взгляде на юношу скривил губы в форме огне и покосился в сторону, куда указывал Линъюнь.

— Он ваша ручная собачка что ли? — спросил он и расплылся в плетёном кресле, протянув ноги вперёд. Линъюнь задержал дыхание и ограничился небольшим кивком головы. Ему не хотелось ставить тётушку в неудобное положение и решил, что строптивости Пали на сегодня будет достаточно.

Неожиданно Дилажэ поставила тяжёлую коробку на стол. О весе свидетельствовал грохот, с которым коробка приземлилась.

— Господин Анвар, — её губы притворно растянулись в улыбке, а тяжелые руки сжимали края коробки. — Моя сестра вам однажды уже нагрубила. Последствия всего этого мы с вами знаем. — Линъюнь нахмурился. Разве мать Паризат изгнали не за нарушение правил клана? — Я не хочу, чтобы моих детей ровняли с собачонкой.

— Так у вас же нет детей, Диляра-ханум, — усмехнулся гость, — или я что-то пропустил?

Губы Дилажэ поджались в тонкую линию.

— Не думаю, что уместно так говорить при моих детях. Если бы мы были одни, господин, Анвар, видит Тенгри, я бы стерпела. Но сегодня день похорон моего отца, и я не хочу порочить память ненужными спорами. Я думаю, вам лучше уйти.

Мина, до этого корячащаяся над котелком с супом, нервно сглотнула. Их взволнованные с Линъюнем взгляды пересеклись.

— Хорошо, — неожиданно сменил тон на мягкий Анвар и почесал свои усы. Он приподнялся в кресле, опёрся локтем об стол и лениво подпёр лицо, сощурив взгляд. — Я уйду. Только хочу перед этим поговорить с твоим мужем и испить двадцатилетнего вина. Позволишь?

— Схожу принесу бочонок, — с диким энтузиазмом сказала Мина и побежала к пещерам внизу, где хранились запасы вина и солений. Дилажэ направилась за мужем, а Линъюнь остался наедине с этим мало приятным мужчиной. Старшие вернутся в лучшем случае через пять минут.

Глава клана Сади решил показать свою скверную натуру во всей красе и задрал ноги на стол.

— Ну давай, уродец, поведай, как тебе тут живётся.

Линъюнь смотрел на него тихо и холодно, будто вовсе не слышал. Он знал цену слов как никто другой. Юноша медленно подошёл к главе клана Сади и посмотрел ему прямо в глаза.

— Эй, ты вообще правила знаешь, что неприлично смотреть на главу клана сверху вниз, ещё и в глаза? Страх потерял? На колени, живо! Чему тебя только эта клуша учила?

Линъюнь сделал шаг вперёд и медленно приземлился на одно колено, смотря в пол. Анваэр усмехнулся, думая, что усмирил названного сына Диляры-ханум, но он даже не подозревал, с духом какого зверя он столкнулся. В следующую секунду Линъюнь резко потянул на себя переднюю ножку кресла, на котором сидел глава клана. Кресло выдержало, но двинулось вперёд, чем застало врасплох Анвара. Мгновение, и слетевший с сидения гость был прижат к полу. Холодные пальцы Линъюня теперь впивались в чужое горло. Заметив страх в глазах главы клана, он усмехнулся.

— Заткнись, — произнес он низким, похожим на рык, проникающим в самое сознание шёпотом. Глава клана тяжело сглотнул, не в силах пошевелиться. Его рот раскрылся, но он не мог произнести ни слова. Невидимая сила запечатала его способность говорить. — Ты извинишься. Как только вернётся тётушка, ты извинишься. Ты понял меня? — его пальцы сжали горло с большей силой. Анваэр закивал, хотя больше походил на трясущегося карпа, выброшенного на сушу. — Понял? Отвечай! — Линъюнь вжимал его в пол, пока не услышал заветное “да”. — И ещё. Если ты ещё хоть раз позволишь себе оскорбление кого-либо из моей семьи, ты откусишь себе язык в эту же секунду. Понял?