Родной чужой для истинной

Пролог

Королевство Арнавир. Дворец рода основателей Альтарис.

Сталь звенела в утреннем воздухе, отбивая чёткий ритм поединка. Принц Асдор и его учитель, начальник королевской охраны Оберон Лаффкарт, сошлись в смертоносной пляске клинков.

Асдор был воплощением юной силы: широкоплечий, с рельефными мышцами, очерченными годами изнурительных тренировок. Тёмные волосы, состриженные коротким, жестким настом, как у простых воинов, контрастировали с пронзительно‑чёрными глазами, в которых всегда тлел опасный огонь. Каждое его движение дышало необузданной энергией, граничащей с яростью.

Лаффкарт же являл собой образец выверенной мощи. Седые пряди в волосах и сеть морщин вокруг глаз свидетельствовали о десятках лет, проведённых в битвах. Его заслуги знали все: он пережил нашествие демонов, выстоял в трёх междоусобных войнах и лично спас королеву из ловушки Абаканского ущелья. Движения начальника охраны были размеренными, точными — в них читалась мудрость прожитых лет и закалённого в боях опыта.

Клинок Асдора со свистом рассек воздух, но Лаффкарт легко парировал удар, едва заметно покачав головой:

— Гнев туманит взор, принц. Ты снова отвлекся.

Асдор стиснул рукоять меча. Краем глаза он заметил движение за колоннами: там, прячась в тени, наблюдала за ним дочь советника Муна — высокая, стройная блондинка с холодными голубыми глазами. Её жадный взгляд скользил по его фигуре, и волна раздражения захлестнула принца. «Кто позволил ей проникнуть сюда? Этот слуга дорого заплатит…

— Я сосредоточен, — бросил он сквозь зубы, пытаясь отогнать мысли о назойливой девушке.

— Твой взгляд говорит обратное, — спокойно заметил Лаффкарт, отражая очередную атаку. — В бою нет места эмоциям. Они делают тебя предсказуемым.

— А я предпочитаю быть непредсказуемым, — огрызнулся Асдор, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Именно эта вспышка гнева дала ему решимость: принц резко сменил тактику, в его движениях вдруг появилась змеиная стремительность. Он сделал обманный выпад, а затем, сместив центр тяжести, молниеносно обошёл учителя с фланга, используя забытый приём древних воинов Ассгуров — знания, добытые и освоенные им в одиночку. Магия его крови — крови истинного представителя рода Альтарис — привела его в потаённый схрон и он смог прочитать множество манускриптов, обнаруженных там.

Единственный, кто смог их прочесть.

Сила, что текла в его жилах, — это родовая магия королевства и наследие матери. Отец, четвёртый сын правителя соседнего государства, принятый в род по браку, так и не смог прикоснуться к её глубине — она признавала лишь истинных потомков.

Пока отец принимал силу рода по праву короны и брака, принц носил её в себе от рождения.

Движения стали резкими, извилистыми, нарушающими все привычные каноны боя. Лаффкарт узнал эти приёмы, но устоять не мог. Никто не мог. Он на мгновение замешкался, не успевая распознать узор атаки. Этого мига хватило: клинок Асдора замер в дайме* от груди учителя.

*дайм - (мера длины, равная примерно 3 см.)

Тишина повисла над площадкой. Воины, наблюдавшие за поединком, невольно ахнули. Даже старый Саркан, глава стражников, прислонившийся к колонне, выпрямился, не скрывая изумления.

Лаффкарт медленно опустил меч. В его взгляде смешались гордость и недоумение:

— Где ты…

— Потом, — оборвал его Асдор, не желая раскрывать источник знаний.

За колонной девушка бесшумно прижала ладонь к губам, будто пытаясь удержать выдох, а в её глазах отразилось чистое, неподдельное изумление. Они стали огромными, тёмными, полностью поглощёнными зрелищем его триумфа, выдав все те чувства, которые она обычно скрывала за маской надменности.

Он полоснул её бешеным взглядом, заставив её изящные пальцы впиться в каменную грань. Она судорожно сглотнула, отводя взор и покорно опустила голову.

И тут он осознал, что зря сорвался, снова позволил злости — своей главной слабости — взять над собой верх. Точно не перед ней стоило демонстрировать свои умения.

Нужно было срочно гасить это раздражение.

Он резко развернулся и направился в купальни — холодная вода и умелые руки прислужницы, разминающие ему мышцы, помогут прийти в себя.

...Тело, погружённое в прохладу бассейна, постепенно отпускало напряжение. Его окутала приятная нега, помогая мышцам расслабиться после суровой тренировки. Принц не щадил ни себя, ни бойцов. Рядом с ним должны быть только лучшие.

Проплыв несколько раз, он перевернулся на спину и вытянул руку вверх — это была его привычка. Взгляд сам нашел проявившийся на коже в виде татуировки браслет, туго оплетающий руку от локтя до запястья.

Напоминание. Брачный браслет.

Где‑то в ином мире его ждёт истинная, жена — та, чьё лицо он видел лишь однажды. Он помнил миг из детства: как держит на руках маленькую девочку, а в храме боги скрепляют их души навеки. Но потом случилось то, чего он не забудет никогда.

Она сгорела в магическом огне...

Связь, которая должна была зреть годами, оборвалась, оставив на руке лишь немое напоминание. Он научился скрывать браслет, но в минуты покоя тот всегда проявлялся.

Шорох за дверью вернул его в настоящее, он услышал шаги в покоях. Раздражение нахлынуло с новой силой. Это снова она.

I ЧАСТЬ. Глава 1.1. Голос в тишине

I ЧАСТЬ. Встреча.

Староселье “Валеронов посад”, расположен в районе магической аномалии, вблизи болот.

Владения пэра Валериона.

Я очнулась от вязкой, тягучей тьмы — словно вынырнула из глубин бездонной реки.

Сознание возвращалось волнами, каждая из которых приносила с собой боль. Она была странной — не острой, как от внезапного удара, скорее немного приглушённой, словно разлитой, пульсирующей в каждом виске.

Я открыла глаза.

Медленно, с трудом фокусируя взгляд, я попыталась понять, где нахожусь.

Моя комната. Знакомые трещинки на потолке, потертый комод, полка с книгами в углу… и даже длинная ветка старого дуба, тяжелая от листьев, привычно заглядывает в окно. Всё на своих местах, но что‑то было не так.

В комнате стоял знакомый густой запах — смесь полыни, чабреца и чего-то горьковатого, что я никогда не могла идентифицировать. Грета. Только у ее снадобий был такой удушающе-целебный аромат.

Тётя поила меня этим взваром, ее лицо, расплывшееся в моей памяти, было изрезано морщинами беспокойства. «Просто слабость, дорогая. Выпей, тебе станет лучше». А потом приходил сон, тяжёлый, бездонный.

Я приподнялась на локтях, и тут же волна головокружения заставила меня снова опуститься на подушку. Сердце билось часто, неровно, будто пыталось вырваться из груди.

В голове гудело, а перед глазами плыли разноцветные пятна. Внутри меня нарастало странное ощущение — будто я не одна. Нет, не в комнате. Внутри. Словно кто‑то чужой поселился в моей голове, притаился за завесой сознания.

С трудом открыла глаза и медленно, со стоном, поднялась. Понадобилось ещё усилие и глубоко выдохнув, я двинулась к окну — мне срочно нужен был свежий воздух. Стараясь унять дрожь в ногах, я аккуратно, шаг за шагом, добралась до подоконника и уцепившись за него, наконец-то распахнула створки.

В комнату ворвался горьковато-сладкий запах лугов и вместе с ним ветер принес сухую прохладу надвигающейся ночи.

Впереди темнела кромка леса — моего леса, моего тихого убежища. Длинные тени от холмов накрыли луга, и лишь верхушки деревьев ещё золотило закатное солнце. Там пахло мхом и свободой. Я глубоко вдохнула, ожидая успокоения, но его не пришло.

Вместо этого по спине пробежал рой ледяных мурашек. Чувство было таким явным, таким физическим: за спиной кто-то стоит. Я резко обернулась.

Пусто. В косом луче закатного света комната была пуста и тиха. Я была совершенно одна.

«Бред. Нервы», — отмахнулась я, прижимая ладони к вискам. Но ощущение не уходило. Оно было... внутри. Как будто в самой глубине сознания кто-то сделал осторожный, неслышный вдох. Меня бросило в дрожь.

Чтобы прийти в себя, нужно было за что-то уцепиться. За факты. За воспоминания.

Кто я? Лиралея или просто Лира. Сирота. Родилась и выросла в Староселье “Валеронов посад”, что на границе с аномальной магической зоной. Служу горничной в доме Пэров. Живу вдвоём с любимой тётей Маарой, и хоть она не родная по крови, но единственная семья, которую я знаю.

Я закрыла глаза и заставила себя думать по порядку. Картинки поплыли перед внутренним взором, обретая голоса.

Воспоминание.

Наша уютная старая кухня, запах свежего хлеба, мне лет десять или одиннадцать.

Я верчу в пальцах перо, самое обычное гусиное с которого то и дело капают чернила и пачкают мою ученическую тетрадь. У пэра Велириона, в доме которого работала моя тётя, был магстилус. И в редкие моменты, когда никто не видел, я иногда брала его и рисовала им в своей тетради закорючки и с него никогда не капали чернила, наоборот, все линии ложились ровно и чуть заметно блестели.

Но такие дорогие вещи нам были не по карману.

Я снова взглянула на расплывшееся чернильное пятно и от волнения над тетрадкой заплясали золотистые искорки. Тётя, вытиравшая посуду, вдруг замерла. Ее лицо, обычно такое спокойное, исказилось настоящим ужасом.

— Лира! Немедленно прекрати!

Она резко опустила полотенце и схватила мои руки, зажав в своих ладонях.

— Никогда. Слышишь, никогда не позволяй этому светиться на людях!

— Но почему? — прошептала я, испуганная ее тоном. — Это же красиво... И у Пэра Валерона магия темная, как ночь, и он ей гордится!

— Его магия — это его статус. А твоя... — Тётя обвела взглядом нашу бедную, но уютную кухню, будто боясь, что стены имеют уши. — Твоя — золотая. Как расплавленное солнце или... пламя. Если кто-то увидит, подумают, что ты огненный маг. А всех огненных магов с пеленок ставят на особый учет, а потом забирают на учебу в Академию. И ты исчезнешь из моей жизни. Навсегда.

Она говорила тихо, но каждое слово било, как молоток. В ее глазах стояла боль, которую я тогда не могла понять.

— Но я же не чувствую огня... — пробормотала я.

— Видишь искры? Видишь. Значит, потенциал есть. И этот цвет...цвет твоих глаз… — Она отпустила мои руки и грустно провела пальцем по воздуху, где только что мерцал золотой след. — Он не пастельный, не "остаточный". Он живой и дерзкий. Он привлечет внимание. А внимание для нас с тобой смерти подобно. Ты должна обещать мне.

И я обещала. И тогда и тысячу раз потом.

Я вернулась в настоящее. Но ненадолго.

Открыв глаза, я снова увидела лес за окном. Лес, который вел к древним болотам. И ещё одно видение из прошлого нахлынуло, более свежее.

Воспоминание.

Болота. Тяжелый, сладковатый запах тростника и влажной земли. Мне лет тринадцать, кажется, как раз исполнилось накануне.

Старая Грета, отшельница-травница, седая как лунь, ворча себе под нос, показывала мне, как сплетать защитную нить из осоки, чтобы «спрятать свою внутреннюю печку», как она выражалась.

Тётя Маарa наблюдала с обочины тропы, завернувшись в платок.

По дороге домой я не выдержала:

— Тётя, а почему мы не можем, как все? Встать на магический учет? Говорят, магов хорошо содержат, учат... Мы могли бы жить в теплом доме, у тебя не болели бы руки от шитья...

Глава 1.2. Эхо в темноте

Первое, что я ощутила — холодный ворс ковра под щекой. На этот раз голова раскалывалась так, будто в нее вбили раскаленный гвоздь и она вот-вот готова треснуть от малейшего движения.

Я с трудом открыла глаза и медленно, со стоном, приподняла тяжёлую голову.

Моя комната. Потолок. Мой потолок. Распахнутые створки окна, свет из которых был иным — не вечерним, сумеречным. За время моего забытья наступила ночь. Тёмное небо затянула лёгкая пелена, сквозь которую смутно просачивался бледный свет одного из небесных светил.

Я провела языком по сухим губам и почувствовала горьковатый привкус, знакомый до тошноты. Травы Греты.

Память работала обрывками. Голос. Падение. И потом... провал.

Сколько времени прошло?

Я попыталась приподняться на локте, и мир заплясал, заставив снова рухнуть на ковёр, под бархатистой поверхностью которого безжалостно проступала твердость холодного пола.

«Просто упала... От усталости, наверное», — попыталась я убедить себя. — «Галлюцинации и мигрень это просто побочный эффект. Слишком много Гретиных зелий».

Я вцепилась пальцами в край ковра, пытаясь ощутить его шершавую, реальную фактуру.

Вот она — реальность. Вот я, Лира…

Никто, кроме тёти, не помнил, что моё полное имя — Лиралея. Но сейчас это было неважно. Я цеплялась за ощущение ковра, за его грубую ткань, как за спасительную соломинку. А голос — это бред. Но он... Он был слишком реален.

Его эхо всё ещё висело в тишине моего черепа, похожий на отзвук колокола. Не сонный бред, а вполне себе чёткое, ясное присутствие, засевшее где-то за височной костью, которое теперь лишь притаилось, наблюдая.

Как бы в ответ на мою мысль, в этой новой, болезненной тишине, зародилось ощущение внимания. Ко мне. К моей боли. К моему страху.

«Сознание проясняется. Ощущения?»

Вот он. Снова. Не как внезапный удар, скорее как нечто, уже ставшее частью ландшафта моего разума.

Он не просто говорил, он давил невидимой тяжестью, которая ложилась на плечи, пытаясь пригнуть, заставить подчиниться.

«Соберись», — прорезалось в сознании, отсекая мои попытки отрицать.

В этом давлении не было злобы — было холодное, безличное требование, как у командира к новобранцу.

Я вздрогнула, всем телом напрягшись против этого вторжения.

Нет. Я не солдат. Я Лира, простая горничная в доме пэра Валериона, которая по пути домой споткнулась о кочку. И я не отдам свою голову какой-то химере, рожденной болью и травами.

Я сжала веки, вжимаясь в пол, пытаясь убедить нас обоих. «Уйди. Ты ненастоящий. Это от трав Греты».

В ответ внутри будто что-то ехидно усмехнулось. И в этот миг, сквозь раздражение и страх, я с удивлением поймала оттенок... баритона. Голос был мужским.

Густым, мощным, привыкшим отдавать приказы. Воином? Стражником? Откуда в моей голове взялся воин?

Я закрыла глаза, пытаясь не бороться с Ним, а просто обойти, найти источник этого кошмара в собственных воспоминаниях. Они плыли обрывками, туманными и неуловимыми. Нужно было начать с последнего ясного момента.

И он всплыл, холодный и неприятный, как прикосновение сырой глины.

Воспоминание.

Конюшни поместья Пэров. Я несла корзину с бельём.

Солнце садилось, окрашивая небо в тревожные багровые тона. И это было ничто по сравнению с тревогой, которую вызывал он — Зорен, старший сын Пэра Валериона.

Он вышел из тени стойл и преградил мне дорогу, улыбаясь той самодовольной, даже скорее хищной улыбкой, которая за последние недели стала моим личным предвестником паники.

Раньше он просто смотрел — с неприятным интересом, оценивающе. Но после того, как начал свои регулярные уроки магии в столице и возвращался оттуда с новыми силами, его взгляд изменился. Стал каким-то другим — тяжёлым, влажным, и даже как будто голодным.

— Лира, — его голос был ласковым, но от этого одного слова по коже пробежал холодок, будто по позвоночнику провели пальцем. — Ты сегодня особенно… сияешь. Чувствуется, что в нашей серой деревне есть что‑то особенное.

Он сделал шаг ко мне.

От него исходил слабый запах вина, а его магия, тёмно-синяя, как ночное небо, слегка щекотала кожу — он нарочно ее демонстрировал. Я часто наблюдала, как он использует её, чтобы запугивать слуг. Все его боялись.

«Мне нужно идти, мессер», — пробормотала я, пытаясь обойти его.

Он не ответил. Просто шагнул вперед, сокращая расстояние и резко схватил меня за запястье и его пальцы обожгли магическим холодом.

Ужас, быстрый и липкий, сковал горло. Я дернулась — бесполезно. Это было все равно что пытаться вырвать руку из капкана.

— Тише, — выдохнул он мне в макушку. Не зло, снова ласково. И от этой ласковости внутри все оборвалось.

Он потянул меня вглубь, к сеновалу, его дыхание стало частым, а в глазах плескалось что-то древнее и голодное, от чего ноги стали ватными.

Я споткнулась о брошенные вилы, попыталась закричать, но из горла вырвался только сиплый всхлип. А он дышал. Нетерпеливо, со свистом, как зверь, который уже учуял кровь.

Где-то заржала лошадь, хлопнула дверь. Кто-то прошел в десяти шагах и растворился в темноте.

Я открыла рот, чтобы закричать еще раз, но он зажал его ладонью. Ладонь пахла сеном и железом.

— Не надо, — сказал он просто, глядя мне в глаза. Без злобы. Без издевки. Будто успокаивал капризного ребенка. — Никто не придёт. А если и придёт... кто поверит горничной против слова мага?

Память заволокло чёрным, продырявленным паникой полотном.

Я помнила запах сена и его тяжёлое, прерывистое дыхание у моего уха. Помнила, как моё собственное золотое сияние — всегда скрываемое, осторожное — рванулось наружу в ответ на страх. Но оно было хаотичным, беспомощным, как пламя свечи на ветру. А потом...

Потом случилось оно.

Из самой глубины, из того места, о котором я не подозревала, поднялась волна ярости. Не моей. Чужой, древней, неистовой. Она смыла мой страх, мои мысли, моё «я». На мгновение я стала хищником в собственном теле.