Роковая ошибка Короля Академии

1. Сиротка возомнила, что её можно полюбить

Всё случилось утром, когда я шла по коридору.

Утренний свет падает из высоких окон полосами, словно решётка.

Воздух густо пропах дорогими духами, пудрой и чем-то сладким.

Всё вокруг кричало о деньгах и власти, к которым я не имела никакого отношения.

Я здесь пятно оскверняющее мундир высокородных.

— Припёрлась, низкосортная ночёвка, — выплёвывает изо рта кто-то за спиной.

Слова впиваются между лопаток точным ударом.

Напрасно я надеялась, проскользнуть к своей комнате незамеченной.

Они будто ждали, выстроившись вдоль стен изразцовой шеренгой.

Они все знают.

Знают, с кем я провела эту ночь.

Будто я не имею права быть рядом с сильнейшим драконом в Академии, будто он мог разглядеть что-то достойное в серой мышке из приюта.

Щёки пылают предательским огнём.

Каждый его поцелуй, каждый отпечаток его пальцев на моей коже краснеют постыдными следами, видимыми всем.

Я нервно поправляю воротник своей скромной блузки, стараясь прикрыть тёмно-лиловую отметину на шее — следы его страсти, которая теперь чувствуется особенно сильно.

— Дешёвка, — последовало следом.

— Синюшная, что с неё взять.

— Сиротка возомнила, что её можно полюбить.

— Интересно, сколько раз за ночь?

— Потаскуха.

Я сжимаю кулаки так, что коротко остриженные ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Гулкие своды коридора подхватывают и множат эти слова, и каждое — камень.

Боже… откуда? Откуда они ВСЕ знают?

Я ведь ни с кем не делилась. Только с ней. С Хлоей. Моей Хлоей, единственной, кому я доверяла все свои тайны, все глупые девичьи мечты.

Мы вместе прошли через приют, вместе поступили в Академию.

Может, она обиделась? На то, что я провела ночь с ним?

Что влюблена в него по уши, до головокружения, до тошноты, и что сердце выпрыгивает из груди, когда он просто смотрит в мою сторону.

Король Академии. Недосягаемый, прекрасный и холодный.

И он вчера, в мой день рождения, дарил мне самые невероятные ощущения.

Мы занимались любовью всю ночь.

Для меня это было чем-то непостижимым.

Неужели Хлоя могла разболтать? Не верю.

Каждый их взгляд точно отточенное лезвие. Каждая усмешка прожигает дыру в той хрупкой уверенности, что я пытаюсь сохранить.

Я и раньше была для них никем, мусором, но теперь стала мишенью для издевательств.

Скоро начало занятий, а они всё стоят здесь, будто их день не начнётся, пока они не сравняют приютскую с грязью.

Для них это развлечение.

Для меня первый день взрослой жизни, который превратился в публичную казнь.

Я ведь знала, что это не пройдёт бесследно. Но не думала, что будет так публично.

Сегодня я проснулась в шелке простыней, которые пахли им — дорогим парфюмом, и чем-то неуловимо опасным. А за окном плыло серое, предрассветное небо, и сердце колотилось где-то в горле, дико и отчаянно, будто я стояла на краю обрыва.

Вчера я не помню, как всё закрутилось. Вино в его бокале искрилось, тёплое и обманчиво сладкое. Его взгляд — тяжёлый, уставший, с насмешкой в уголках, но и с каким-то неожиданным теплом. А голос… он будто касался изнутри, проникал в самое нутро.

Когда его пальцы коснулись моей щеки, я не смогла — не захотела — отстраниться. Его губы, сначала нежные, потом жадные, его твёрдые и уверенные руки, его шёпот, обжигающий кожу… Всё казалось настоящим.

Настолько настоящим, что разум отключился.

Я поверила. Поверила, что он видит за моей скромной одеждой и робостью — меня. А не мою порочную кровь и происхождение.

Может, я слишком наивна?

Может, нужно было бежать от него без оглядки?

Но в тот момент, под его взглядом, я думала — это судьба.

Я забыла, кто я, потому что он смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной в мире.

Так, будто я особенная.

А теперь я иду по этому коридору, и их ненавидящие взгляды спрашивают меня без слов: что ты, отброс, посмела делать рядом с таким, как он?

Оскорбления продолжали падать на меня как град.

Стискиваю зубы, не отвечаю, упрямо смотрю прямо перед собой и ускоряю шаг, но они не успокаиваются.

Смеются. Они — элита, белокровные.

А я… я ничтожество.

Я влетаю в нашу, с Хлоей, комнату, и захлопываю дверь.

Полумрак, пахнущий пылью и её любимым персиковым кремом.

Надо бы пойти в душ и смыть с себя этот запах дорогого вина и его одеколона, согреться. Но я не могу заставить себя. Не хочу смывать следы его прикосновений.

Первый раз было больно. Очень. Потом лучше. Но я была счастлива. Я чувствовала себя желанной. Любимой.

Только вот… его взгляд, когда он проснулся…

Холодный. Пустой. Словно он смотрел на случайную вещь, которую забыл убрать с постели.

Может показаться?

Нет.

Что-то случилось.

Почему он так смотрел?

Что я сделала не так?

Может, вскрикнула слишком громко?

Или наоборот — была слишком скована?

Я с силой трясу головой, отгоняя прочь эти едкие мысли, и, шатаясь, подхожу к лампе. Пальцы нажимают на холодный выступ.

Вспыхивает свет — и у меня застывает дыхание.

Кровать Хлои аккуратно заправлена, а вот моя…

Сглатываю твердый ком.

1.1

Мои вещи разбросаны, будто кто-то специально рылся в них, выворачивал, искал что-то.

Но самое ужасное их чем-то облили, красная как кровь краска, расползалась пятнами на ткани. Бордовые капли въелись в ткань рубашки, в белый воротничок, в рукава формы.

Сжимаю пальцы в кулаки и бросаюсь к кровати.

— Нет, нет, нет… — судорожно шепчу.

Колени ударяются о край, я торопливо сгребаю всё в охапку — рубашку, пояс, куртку, галстук — всё, чтобы избежать накатывающего позорного стыда.

Он обжигает изнутри, будто я стою под осуждающим взглядом сотен глаз.

Торопливо засовываю вещи под кровать, в ящик, в сумку — куда угодно, лишь бы не видеть этих пятен.

Хлоя?

Но как она могла, она ведь моя лучшая подруга.

Сердце грохочет.

Я запираю дверцу шкафа и отступаю к стене.

Комната вдруг кажется тесной и чужой.

Хватаю свою сумку и выбегаю.

Я разберусь с этим потом, а сейчас нужно на занятия.

***

В главном корпусе было не протолкнуться. Казалось, все студенты собрались сегодня здесь, и каждый провожает меня взглядом.

Девушки смотрели с насмешкой и брезгливостью, а парни с наглыми, липкими ухмылками, от которых хотелось помыться.

У меня было ощущение, будто на мне нет какой-то важной детали формы, и все это видят.

Наконец я замечаю в толпе Хлою и направляюсь к ней, удивляясь, откуда в актовом зале набралось столько народу.

Я уже была почти рядом, как вдруг чей-то грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Резко обернувшись, я попыталась разглядеть обидчика в плотной стене чужих лиц.

— Может ты и мне отсо…, — слова обрываются — кто-то одёрнул.

Я краснею, отворачиваюсь и спешу уйти, но уже вскоре чувствую на себе чью-то руку. Она быстро скользнула по бедру и больно сжимает.

— Можешь согреть и мою постель, синюшная, я не прочь, — обжигает ухо чей-то мужской голос.

Я отшатываюсь, и чуть ли не бегу, не зная что нырнула в воду с акулами.

Оскорбления продолжались.

“Дешевка, постилка, второй сорт”.

Хлоя стоит чуть в стороне, держась рядом с высокомерными, чьё презрение льётся на меня, как грязь.

Совсем недавно она сама шептала мне в спальне, как ненавидит этих надменных наследников, как смеётся над их “чистыми родами”.

Но всё изменилось.

А теперь смеётся вместе с ними над такими как я.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах ни капли тепла. А такое же колючее высокомерие.

Она делает шаг ко мне, когда поняла что я направляюсь к ней.

— Хлоя, ты испортила мои вещи, зачем? — требую ответа нервно сжимая ремень своей сумки.

— Я испортила, Алиссия? У тебя видимо температура. Я не трогала твои вещи.

— В комнате только мы с тобой вдвоём живём, — тревога нарастает с каждым ударом сердце, и я чувствую как надвигается, что-то ужасное.

— И что? Думаешь, если кто-то решил тебя проучить, я обязана заступаться?

— Но это ты… — слова срываются, дыхание сбивается. — Никто, кроме тебя, не мог туда войти.

— Я сказала что это не я, мне плевать на твои вещи, понятно?!

Я моргаю, не понимаю откуда в её голосе столько злобы.

— Что с тобой?

— Мы больше не подруги, — отрезает. — Давай признаемся честно: как только мы поступили сюда, наши пути разошлись. Ты всё время в книжках, в своих страхах, в попытках держаться за старое.

Она скользит взглядом как по чему-то отвратительному.

— А мир — он шире, — продолжает она. — Здесь есть люди, связи, возможности. Можно знакомиться, быть в центре событий, расти. А ты… — она чуть склоняет голову. — Ты застряла. Всё та же тихая сиротка, которая держится только за своё прошлое, как за костыль.

— О чём ты?

— Иди своей дорогой, вот о чём.

Она чуть наклоняется ко мне, шепчет:

— Я тебя больше не знаю.

Я чувствую, как пол под ногами качнулся, и задыхаюсь, не ожидая такой жестокости.

Опускаю глаза, пальцы судорожно теребя ремень сумки. Горло перехватывает, будто кто-то обмотал его невидимой петлёй.

— Возвращайся лучше в комнату. Тебе будет… некомфортно, тут, — бросает она на последок. — А лучше в свой приют.

Хлоя разворачивается спиной и отходит, как от свалки мусора.

Сердце колотиться в горле. Каменный пол сквозь подошвы будто леденеет.

Я медленно поднимаю глаза от толпы и только тут вижу то, ради чего все собрались.

Прямо на стене, там, где обычно висит расписание занятий, теперь болтается грязно-белая простынь с пятнами.

1.2

Безвольной куклой я разворачиваюсь на дрожащих ногах и иду прочь, быстро почти бегом, пряча взгляд от насмешек и позора, обрушившийся на мою голову.

Слышать собственные шаги по каменному полу было больнее всего.

Я убегала. Трусливо. Жалко.

Только за поворотом, воздух вырвался из моих лёгких судорожным рывком.

Я ухватилась за стену.

И в этот момент я впервые по-настоящему почувствовала, что такое предательство, что я... совсем одна.

К горлу подступает ком, но нельзя плакать, не сейчас, чтобы они видели все…

Я стою прислонившись лбом к холодному камню, пытаясь заглушить гул в ушах и выровнять дыхание.

Ослабляю узел галстука.

Может, я правда ничего не стою?

Может, они правы?

Я родилась глубокой осенью. Холодную и безжалостную.

Ворох жухлой листвы на мусорной куче, где пожилая женщина нашла, совсем синей и почти бездыханной тельце новорожденной.

Она растирала меня своим шерстяным платком, своим теплом возвращая к жизни, которая никому, кроме неё, была не нужна.

Она умерла, едва мне исполнился три годика. Так я попала в приют для малюток, с неясным происхождением и “дефектом”, как все называли мою кровь.

В Имперскую Академию Драконов меня приняли не за дар, а потому что государство обязана раз в три года брать определённое количество сирот.

С чем связан этот закон — не знаю.

Возможно, проверка на наличие одарённых среди низших каст.

Но взяли меня из-за крови. Странной синей.

Думаю, именно поэтому моя мать родив меня тут же избавилась выбросили на кучку мусора.

Я знала, что меня ждёт здесь.

Но всё намного хуже.

Хуже.

Шаги за спиной заставили меня резко собраться.

Его силуэт вызвал очередную волну дрожи и боли.

Роуэн Роуэн Бранстон приближается так близко, что его тень поглощает меня целиком.

Вблизи его безупречность казалась ледяным совершенством.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Я молчу, чувствуя, как ледяная дрожь предательски поднимается от коленей к позвоночнику и к горлу.

— Алисси, — начинает и замолкает.

На мгновение на лице мелькает что-то… похожее на тень сожаления. Настолько слабое, что, возможно, я придумала его сама.

— То, что происходит, в общем, они, перегнули палку.

Пауза.

— Просто твоя реакция привлекает внимание и превращает это в цирк. Ты… — он раздраженно сжимает зубы, — слишком остро реагируешь. Привлекаешь ненужное внимание. Не создавай трагедию, — он вдруг поднимает руку и касается моего подбородка, почти ласково, но в глазах холод.

— Вчера… тебе же было… — он запнулся, будто слова вырвались сами, он ничего не планировал это говорить.

Мышцы его шеи напряглись.

— Дьявол…

Опускает взгляд на мои губы, проводит рукой по волосам.

Я не дышу.

И жду будто сейчас он скажет, что не прав, что всё что между нами было не случайность.

Он возвращается взгляд, в синих глазах то, что я никогда не видела. Не высокомерие. Не холод.

Жажда. Воспоминание. И боль.

— Было хорошо, — срывается почти шёпотом с его губ.

— Слишком хорошо, — добавил он ещё тише.

— Но это ничего не меняет, — резко отрезает. — Я не завожу отношений. А такие, как ты, нужны лишь на одну ночь. Не больше.

— Не больше?.. — заторможено переспрашиваю, хотя мне всё понятно.

— Я не могу позволить, чтобы подобные сцены вредили моей репутации, — сказал он всё тем же ровным тоном. — Держись от меня подальше. Наше общение исчерпано.

Перечёркивает всё.

— Поняла?

Он смотрит, жестоко, холодно, высокомерно, а у меня сердце не бьется, какие же холодные у него глаза, ледяные, безжалостные.

— Но… вчера ты говорил, что… — ком в горле мешает говорить.

— Что я говорил? Слова ничего не значат, забудь всё. Взрослей, льготница, ты должна знать своё место. Или ты действительно не понимаешь, кто я и кто ты? Между нами не могло быть ничего значимого. Сама мысль об этом — наивна.

Его взгляд скользнул по моему лицу на этот раз холодно, оценочно, почти скучающе.

— Надеюсь, теперь тебе ясно.

Сжимаю кулаки.

Он не просто отверг меня.

Он просто использовал меня.

Воздух между нами застыл, а в сердце будто воткнули осколок и провернули несколько раз.

---------------------------------------------
Дорогие, рада приветствовать вас на страницах моей новой истории, наша героиня Алиссия произведёт фурор почти сразу, так что герой очень сильно пожалеет о сказанном.
Поддержите историю лайками, с любовью Властелина.

2. Исчезни просто, синюшная

— Тебе ясно, Гольсальд? — его голос стал резким, ледяным.

Я не могу ответит, смотрю затравленным взглядом и вижу как в синих как океаны глаз бушует раздражение, как сжимаются его челюсти и я невольно сжимаюсь.

Но чем, чем я его так разозлила?

— Я-я, не виновата, это они сами, не понимаю что я им сделала, за что они так? Откуда они все узнали… я н-ни с кем не делилась, только с Хлоей, д-да с ней только, она м-моя подруга, мы с ней вместе…

— Хватит блеять! — шипит дракон.

Я затыкаюсь. Мои губы дрожат. Я не в силах контролировать ни голос, ни тело. Стыд… дикий, разъедающий, как кислота, поднимается от живота к горлу. Мне кажется, я вот-вот стошнит от унижения.

Безумно стыдно за всё, за это полотно позора, за близость между нами, за то, что занималась с ним... Стыдно за себя, что я вообще существую, нелепое жалкое создание. Стыдно перед ним за себя.

Горю в собственном аду и хочу провалиться сквозь землю.

А я ведь до сих пор чувствовала его… Запах его кожи в подушке. Тяжёлую, тёплую руку на моей талии — будто защищающую. Его дыхание на макушке, которое заставляло меня замирать…

Почему же он тогда всё это сейчас говорит, такие жестокие слова?

Каждое мгновение помню до мелочей. Но для него… для него это просто развлечение. Очередная запись в длинном списке побед.

Но, этой ночью, почему всё казалось другим.

Я была уверена, что слышала в его голосе тепло. Что он говорил искренне. Что его прикосновения… значили что-то.

Но всё не так. Не так.

Почему так трудно дышать. Мне нужен воздух.

Гул голосов, взрыв насмешек разносится из актового зала по коридору, заставляя меня сжаться.

Он тоже это слышит, как напоминание о том, кто я и кто он. Он отстраняется.

— Роуэн! — вдруг раздаётся красивый приятный голос.

Мои ладони вмиг становятся влажными, я судорожно сжимаю и разжимаю пальцы, взгляд бегает, голова опускаю — не в силах на неё взглянуть. На ту что достойна. Наверное, я выгляжу жалко, но не могу ничего с собой поделать. Не могу.

Когда я вижу её, я вспоминаю о своём происхождении, будто сама судьба даёт пощёчину и ставит на колени.

Безумно красивая и ухоженная до кончиков ногтей. По одному взгляду на неё можно сказать только одно — дорого, очень дорого. Такие, как она, не размениваются на одну ночь. Как это сделала я.

Она выглядела как редкий драгоценный камень — сияющий, без изъяна. Такую завоёвывают или дорого покупают, такая умеет подать себя и нести лёгкой женственной походкой, без единой скованности.

Я ощущала себя ступенькой под её лакированными из последней модной коллекции туфлями с изящными серебристыми застёжками на щиколотке и отстукивающих по полу каблуков, как звон монет.

На ней была такая же форма, как у всех адептов — тёмно-лиловый пиджак с гербом Академии и юбка плиссе, открывающая колени.

Но если на большинстве учениц униформа выглядела просто строго, а на некоторых и вовсе мешковато, то на Фризалии Дрейн она сидела безупречно.

Казалось, ткань сама стремится подчеркнуть каждую линию её фигуры. Пиджак, застёгнутый на одну-единственную пуговицу, идеально облегал талию, а складки на юбке ложились чёткими, почти архитектурными линиями.

Даже герб на её нагрудном кармане, казалось, сиял ярче, чем у остальных.

Она подходит к Роуэну с лёгкой, грациозной улыбкой, будто меня и не существует. Будто её не волнует то, что происходит в зале.

— Я тебя искала, — её голос был тёплым и уверенным, сладкий и обволакивающий, как ликёр, полной противоположностью тому, как он только что говорил со мной.

И тут её взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий.

Я чувствую, как по щекам разливается огненный румянец. Она унижает меня своим присутствием куда сильнее любых слов.

Ведь я понимаю, что ничего не стою. Так и есть. Я подкидыш, с непонятной кровью, нищенка без имени и статусов.

Роуэн молчит, его лицо остаётся невозмутимым.

Фризалия кладёт руку ему на широкое плечо — мягко, привычно.

— Я видела вас в зале. Подумала, что нужна помощь, — улыбается персиковыми губами. — Сейчас я с ней поговорю, котик.

Она отступает от него и делает шаг ко мне. На длинных каблуках, она выше меня. И мне приходится смотреть на неё снизу вверх и прижаться к стене плотнее. Её волосы собраны в идеально гладкий высокий и блестящий как полированное стекло хвост — такой тугой, что ни один волосок не выбивается. У висков выпущены две тонкие пряди, и они мягко обрамляют её овальное лицо с заострённым подбородком, придавая ему хищную женственность.

— Алиссия, заюш, — её голос прохладен и сладок, как мятный лёд. Приближается так близко, что я чувствую запах её духов — холодный, дорогой, как и всё, цветочная экзотика с нотками апельсинового коктейля. И запах моих волос, вымытых шампунем с ароматом яблока кажется дешевым. — Ты ведь на чуть-чуть, — она поднимает руку и сводит большой и указательный пальцы почти вплотную, оставляя между ними смешную щёлочку. Длинный блестящий ноготь сверкает в воздухе, как будто подчеркивает, насколько ничтожной она считает эту «меру». — Забыла своё место, да? — цокает пухлыми губами, — богатый красивый парень вскружил голову, сложно устоять, правда? Я тебя понимаю. Он красавчик.

2.1

Коридор давит тишиной, и только пронизывающий холод стен просачивается сквозь тонкую ткань форменной рубашки.

Почему здесь так невыносимо холодно?

Не в силах устоять на ногах, прислоняюсь к стене — единственной моей опоре. Колени предательски подгибаются. Воздух словно сгущается, становится тяжёлым и вязким, не давая вдохнуть полной грудью.

Роуэн давно ушёл. С ней.

Он выбрал её, не меня.

Его шаги равнодушно стихли. Сердце отбивает им в такт — медленно, жёстко, будто натянутую струну задели грубым пальцем.

Закусываю губу, сдерживая рвущийся наружу беспомощный крик.

Нужно идти.

Хлоя была права — зря я вышла из комнаты.

Хлоя, которая меня предала. И он предал. Вся Академия отвернулась от меня. И унизила.

Отталкиваюсь от стены, делаю шаг, но пол под ногами словно тает, становясь ненадёжным, как тонкий лёд, готовый провалиться.

Останавливаюсь в нерешительности.

Куда идти после этого позора?

У меня нет дома, нет родных, нет никого.

Никто не оглянётся. Не позовёт. Не скажет, что ошибся, что это лишь жестокая шутка, что я оказалась пятном грязи в его идеальной жизни.

Обхватываю себя руками, чувствуя, как воротник рубашки намокает от слёз.

Они текут без остановки. Я смахиваю их ладонью, но они продолжают настойчиво обжигать скулы, горячие дорожки.

Пальцы впиваются в холодные перила лестницы, сжимая их до побелевших костяшек.

Мне становится нехорошо. Ещё никогда мне не было так жаль себя, как сейчас. Я чувствую себя маленькой, покинутой и брошенной.

И впервые плачу навзрыд.

Открыто, больше не сдерживая.

В какой-то момент грудь сдавливает так сильно, что воздух перестаёт поступать в лёгкие.

И в этот миг… что-то внутри надрывается.

Пространство вокруг начинает дрожать, как при землетрясении.

Кровь будто стеклянеет, сковывая каждое движение. Леденящий холод ползёт по венам, контрастируя с жаром слёз на щеках.

Я опускаю помутневший от слёз взгляд и вижу: синие прожилки, словно русло рек, вспыхивают на запястьях и ладонях.

— Что со… мной? — синева по коже расползается, словно морозные узоры на стекле.

Колючая волна поднимается к груди, и я не успеваю ничего понять, онемев от ужаса.

А потом… взрыв. Оглушительного битого стекла.

Тысячи невидимых осколков разлетаются в стороны от меня.

Мир теряет ориентацию, пространство вдруг перестаёт держать и смешивает внутри меня, словно в водовороте, голоса, смех, дыхание, пространство и время. А потом будто кто-то вставил плёнку в проектор и начал быстро крутить назад, сменяя один за другим кадры… из моей жизни.

“…Между нами не могло быть ничего…”

“…Наивная…”

“…Ошибка…”

“…Синюшная…”

“…Дешёвка…”

Слова повторяются, обрываются, будто отражаются в сотнях сверкающих зеркал. Перед глазами мелькают вспышки прошлого в обратном порядке: Хлоя, смеющаяся над кружкой какао; мы в аудитории, уставшие, но довольные; Роуэн, проходящий мимо, ещё не зная моего имени; холод в комнате женского общежития; солнечная аудитория; расписание занятий; шорох тетрадей, картинки, звуки, снова картинки.

Стоп!

Делаю шаг, покачнувшись, и проваливаюсь в чёрную бездну, полную безликой тишины.

А потом…

Белый, ослепительный до боли в глазах свет.

Делаю судорожный вдох, словно выныриваю из глубины ледяного озера.

— Алисси? Алиссия? Ты меня… ты уснула? — кто-то тормошит за плечо.

М-м…

Зажмуриваюсь и часто моргаю от дневного света.

А следом вздрагиваю и открываю глаза.

— Просыпайся, — перед глазами близко-близко серые миндалевидные глаза и свисающий со лба пшеничный завиток.

Хлоя.

Та, кто растоптала нашу дружбу, променяв её на место под солнцем рядом с элитой. Та, кто отвернулась, когда мне была нужна поддержка и помощь.

И она улыбается мне.

2.2

Я поднимаю голову и оглядываюсь по сторонам.

В аудитории солнечно, за окном плывут мягкие облака, адепты переговариваются в ожидании звонка на занятия.

Что за...

Сердце колотится так остро, что отзывается волной боли во всём теле.

Куда подевался холодный коридор, утро позора, грязное полотно с порочащей надписью? Роуэн и его жестокие слова, заставляющие меня задыхаться от стыда.

Весь этот кошмар будто растворился, но внутри сердце щемит.

Чувствую влагу на щеке, вытираю ладонью. Слёзы.

— Ладно, я пойду возьму нам тетради, — Хлоя встаёт, поправляет юбку. — Надеюсь, к тесту по классификации магических кровей ты готова.

Она наклоняется ко мне чуть ближе, чем нужно, и шепчет:

— И, пожалуйста, перестань фантазировать о Роуэне на ночь глядя. От таких фантазий утром сидишь как разбитая ваза.

— А разве мы его не делали, тест?

Брови Хлои удивлённо приподнимаются. Вопрос я задала машинально, но реакция — будто она не предавала меня, будто не отказывалась с такой лёгкостью от нашей дружбы.

— Ты серьёзно? Мы только вчера тему проходили.

Она хмыкает.

— Алиссия, ты иногда меня пугаешь. Как будто у тебя две жизни.

Она отходит, оставляя меня в полной растерянности.

"Так, так, без паники. Может, я упала с лестницы и потеряла сознание, и всё это мне видится?"

Тру виски усиленно.

Перед глазами — то голубое-синее сияние, и взрыв, сотни осколков, вонзающихся в самую душу. И вот я здесь.

Но как? Я ведь не способна на такое, во мне не так много сил, чтобы совершить… Совершить что?

Скачок во времени?

Морозная волна прокатывается по спине от одного этого предположения.

Голова резко начинает кружиться. Я лихорадочно оглядываюсь и набрасываюсь на свою сумку. Высыпаю содержимое на парту с глухим стуком. Ручки, закладки, ключи. Вот он! Белая кожаная книжка для записей.

Пальцы дрожат, когда я листаю страницы — последнюю запись.

Ежедневник я веду, не пропуская дни, он помогает мне всё структурировать и ничего не забыть.

И вот на странице с последней записью смотрю вверх на дату и замираю.

“Одиннадцатый день Весеннего цикла”.

Ровно месяц назад.

Воздух вырывается из моей груди болезненным всхлипом.

Я поднимаю взгляд, но перед глазами плывёт.

Я действительно вернулась.

На месяц… назад.

Месяц назад — до моего дня рождения.

Передо мной на стол с хлопком падает тонкая тетрадь.

— Вот, держи, — говорит моя бывшая подруга и снова садится рядом.

Мои похолодевшие пальцы медленно сжимаются. Я неотрывно смотрю на тетрадь, чувствуя всем естеством, как по ногам и плечам поднимается холод, а в груди разгорается вулкан гнева. Хочется немедленно пересесть от неё как можно дальше.

Меня аж трясти начинает.

"Так, Алис, без резких движений. Ты попала в прошлое. Каким-то образом. Разберёмся немного позже. Хлоя ещё дружит со мной", — кошусь на неё и медленно беру свою тетрадь.

Месяц назад ничего не предвещало плохого.

Сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, но эмоции так свежи, что не могу переключиться.

Громкий звонок на занятие отвлекает от мыслей.

Все рассаживаются за столы и стихают, когда в аудиторию входит преподаватель.

Всё происходит точь-в-точь, как в тот раз: староста раздаёт бланки, шуршит бумагой, адепты склоняются над столами.

И я — тоже получаю свой.

И последние сомнения рассеиваются туманом.

Но буквы на листе плывут. Они не складываются в слова. Они даже не пытаются.

Мои пальцы дрожат, будто я держу не ручку, а ледяную иглу.

Я всё ещё там — в коридоре, под тем грязным плакатом, под его равнодушным взглядом. И всё ещё слышу, как он произносит моё имя так, будто оно какое-то неуместное, лишнее.

Что за сила, способная вывернуть время наизнанку?

Я вспоминаю ощущения, которые теперь кажутся не кошмаром, а пугающей реальностью: ледяной хрустальный треск в груди. Лёд, поплывший по венам, замораживающий кровь. Синие прожилки, вспыхнувшие под кожей, словно голубые молнии.

Это не было иллюзией.

Но я не могла такого совершить. Это противоречит всему, что я знаю о себе.

Меня выбросили на улицу, как мусор. Как обузу, от которой поспешили избавиться.

«Если бы ты представляла хоть какую-то ценность, тебя бы не бросили, Алиссия».

Эти слова я слышала много-много раз в свой адрес с самого детства.

2.3

— Всё нормально, — выдавливаю я и даже не пытаюсь изобразить подобие улыбки. — Просто… голова раскалывается.

Поправляю ремешок переполненной учебниками сумки, впивающийся в плечо. Это белокровные ходят налегке — вместо учебной сумки косметичка. А мне, сиротке без родословной, и ей, Хлое, суждено таскать кирпичи и выполнять самую тяжёлую работу, довольствуясь подачками и крохами со столов господ.

— Не пойдёшь на следующие пары? — в её голосе сквозит лёгкое беспокойство, но больше — любопытство.

— Пропущу, — отвечаю коротко, избегая взгляда.

И тут я замечаю: флёр её духов… он другой. Совсем не тот. Раньше от неё всегда пахло тёплой карамелью и детством — теми самыми духами, что она купила на первые заработанные в приюте деньги и не меняла годами. А теперь — лёгкий, игристый аромат, свежий, как первые пузырьки шампанского. Дорогой. Чужой.

— У тебя новые духи? — не удерживаюсь от вопроса.

Хлоя на секунду теряется. Её взгляд убегает в сторону, затем поспешно возвращается. Прошлый раз, в той прошлой жизни, я этого даже не уловила. А теперь… смотрю внимательнее на её лицо. И блеск для губ — персиковый. Она никогда ничем подобным не пользовалась.

— Решила поменять? Кто подарил? — не отступаю я, изучая её. — Пахнет дорого.

Хлоя напрягается, пойманная врасплох. В глазах мелькает паника — она лихорадочно сочиняет оправдание.

Сама она не могла купить… а может, и могла. Откуда у неё деньги? Я начинаю вспоминать и прокручивать в голове события ранее. А ведь Хлоя часто задерживалась то в библиотеке, то ходила на какие-то дополнительные курсы.

Врала?

С кем она проводила время и где?

Всё становится таким очевидным. О чём я думала раньше, почему не замечала за подругой странного поведения?

Хотя понятно, чем я была занята — им. Поглощена полностью, витала в облаках, порхала и улыбалась влюблённой дурочкой.

Кстати… сегодня одиннадцатое…

Вспомнив об этом, голову действительно начинает давить. Одиннадцатое… сегодня должно что-то произойти важное, но это настолько мимолётное, что я так просто не могу вспомнить. Но точно — не простой день.

— Да нет… это… кто мне может подарить, наверное, в гардеробе пропахла чужими.

"Не умеешь ты врать, подруга".

Хотелось спросить — “как ты могла? Как ты могла предать, когда мы спали в одной кровати, когда боялись грозы в приюте, делили еду, мечтали о лучшей жизни”. И всё это променять на… вещи.

Но надо отдать ей должное — она долго сопротивлялась.

— У меня есть леденцы от головной боли, — вдруг предлагает она, начиная рыться в сумке. — Давай я тебе дам.

— Не надо, — останавливаю её резче, чем планировала. — Мне нужно просто подышать. Иди на пары без меня.

— Но пропускать же нельзя, — возражает она, и в её голосе звучит заученная, приютская покорность правилам. — Ты же сама знаешь…

Знаю. Этот шанс учиться здесь когда-то казался нам с ней даром судьбы. Теперь же для меня он стал проклятием. А для Хлои — возможностью и новой жизнью среди хищниц, в обмен на нашу дружбу.

— И всё-таки, — она достаёт из сумки продолговатую пачку с лекарством и вкладывает мне в руку. — Ты должна быть в форме перед поездкой. Такая возможность… нельзя её упускать.

Поездка?

Ну конечно. Как я могла об этом не подумала сразу. Поездка на Драконий Мыс. Чёрт.

Сжимаю пачку с силой.

— Я пойду, — цежу и отворачиваюсь.

Оставляю её одну у лестницы. Хочу быстрее оказаться подальше, но заставляю себя не спешить и медленно спускаюсь вниз.

В академии я уже почти три месяца, достаточно, чтобы обжиться, но сейчас понимаю, что так и не могу привыкнуть к этим высокородным белокровным магам и драконам, сталкиваясь с холодными и надменными взглядами.

Смотрю на штандарты с изображением белоснежного дракона. Здесь всё будто создано не для таких, как я.

Коридоры тянутся бесконечно длинными галереями, выложенными гладким серым камнем, который всегда холоден на ощупь — даже когда отовсюду льётся солнечный свет. Высокие своды давят на плечи, будто напоминают: здесь правит порядок, сила, дисциплина… и те, кто рождён вершить, а не выживать.

Из высоких витражных окон на стены падают цветные блики — драконьи гербы, фиолетовые, будто печати роскоши и статуса.

Это красиво. Восхитительно, величественно — и совершенно недосягаемо.

Ноги приводят меня к закрытой на ремонт Башне Славы.

Её закрыли на реставрацию — хотят сделать из неё символ силы Академии.

Но это было единственное место, где никого нет и никто не достанет.

Лестница была уже отреставрирована, разве что ковра не хватало. Выше второго яруса подниматься не стала и устроилась на подоконнике огромного окна.

В этой академии в любой её части, я чувствую себя гадким утёнком среди стальных лебедей. И хотя уродиной я не была — ощущаю себя неказистой, «не такой» и лишней.

2.4

Я пишу быстро, вспоминая самое важное, то, что не должна ни в коем случае упустить. Один непросчитанный и необдуманный шаг — и вот я в руках богатых наследников.

Все они заодно.

И все они за одно. Играют в игры, выходящие за рамки морали.

И Роуэн Бранстон — первый в их списке.

Мой враг номер один.

Когда дописываю последнюю строчку, провожу взглядом по списку. Проверяю. Ещё раз. Чтобы точно ничего не упустить.

Драконий мыс.

Там всё и началось. Там я впервые почувствовала... что-то к Роуэну Бранстону. Нечто опасное и пьянящее, от чего теперь горько и стыдно.

Именно в этот вечер вспыхнула та самая искра, и с того момента он больше не покидал моих мыслей.

У меня просто не было выбора. В тот вечер я увидела в его невероятно синих глазах что-то такое, что изменило всё внутри меня.

Я влюбилась — безрассудно, самоотверженно, нырнула в это бурное море, не думая о подводных камнях. Это привело к его постели, а затем — к глубокому, унизительному разочарованию. Во всём: в любви, в себе, в людях, в самой структуре мироздания.

Я делаю тяжёлый, прерывистый вдох. Помимо того, что он был самым красивым мужчиной в Академии, он — наследник самой могущественной драконьей династии Империи. Недосягаемый. Безупречный. Лучший. И когда этот полубог обратил внимание на меня — безродную сироту с подозрительной кровью — это чувство пронзило меня, как удар кинжала, лишив воли, выбора, здравого смысла.

Это было невозможно остановить. Чувства накатили, как лавина, сметая все преграды, и увлекли в пропасть. Неизбежно.

И так ночь была самой потрясающей… которая закончилась холодным, равнодушным взглядом в мою сторону.

Сжимаю твёрдый переплёт ежедневника.

Я была вещью. Игрушкой на один раз. Очередной победой в списке.

Но это было тогда.

Теперь — нет.

Теперь я собираюсь переписать всю историю целиком.

На миг я закрываю глаза, прислушиваясь к собственному дыханию, пытаясь заглушить навязчивый гул в голове.

Холодное оконное стекло холодит плечо. Тишина кругом.

Но сквозь неё начинают просачиваться другие звуки — нарастающий гул, чужие взволнованные голоса.

И мне не кажется!

Я открываю глаза и резко поворачиваюсь к окну. Прижимаюсь лбом к прохладной поверхности, стараясь разглядеть источник шума.

— Что происходит?

Внизу, на площади перед академией, собралась толпа, и она стремительно растёт. Адепты сбиваются в беспокойные группы, все головы повёрнуты к главной башне.

И тут воспоминание бьёт меня с силой колокольного звона: бледное, как полотно, лицо Майзы и те красные полосы на шеи.

Чёрт!

Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться с бешеной скоростью, отдаваясь болью в висках. Я лихорадочно хватаю ежедневник, запихиваю его в сумку и, взбегаю по лестнице, но на крутом повороте сумка выскальзывает из моих пальцев и с глухим стуком приземляется на этаже ниже.

Замираю в мучительной нерешительности, бросая взгляд наверх, где, я знаю, уже может происходить непоправимое, и затем — вниз, на свою сумку.

Сжав зубы, я разворачиваюсь и несусь вниз, подхватываю её и снова взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Мысли проносятся вихрем: одиннадцатое число... Майза Зельвурд... Прыжок с башни... Причины, окутанные тайной. В тот день, в прошлой жизни, я была на парах с Хлоей. Эта новость тогда взволновала всех, но волна быстро сошла на нет. Её смерть стала неудобной новостью, которую постарались поскорее забыть, ведь Майза была чужеродным элементом в нашем замкнутом мирке.

Но теперь... теперь я здесь. И я всё помню. Я должна успеть.

Я влетаю в дверь, ведущую на крышу. Яркий солнечный свет на мгновение ослепляет. Ветер бьёт в лицо, срывает с плеч пряди волос. Сердце колотится, как бешенный молоток в груди, в боку колет так, что каждый вдох даётся с трудом.

Помутневшим от паники взглядом я осматриваю пустынную крышу.

Я мчусь вперёд, взгляд выхватывает каждый угол, каждый выступ. Где она? Неужели я опоздала?

Резко оббегаю массивную кирпичную кладку вентиляционной шахты — и всё во мне замирает.

Майза. Она стоит на самом краю парапета, её пальцы белыми костяшками впились в небольшую каменную балюстраду. Ветер яростно рвёт её распущенные волосы, хлопает полами форменного пиджака, словно подталкивая к последнему, необратимому шагу.

Один шаг — и её не станет.

— Что ты делаешь? — задаю вопрос хрипло.

Она услышала, плечи дёргаются от неожиданности. Майза медленно, будто через силу, поворачивает голову.

И я вижу её лицо — осунувшееся, мертвенно-бледное, искажённое такой всепоглощающей болью, что у меня внутри что-то обрывается. Глаза, полные слёз, огромные и пустые. Губы дрожат, будто каждое дыхание причиняет ей новую, свежую рану.

3. Её отчислят?

Я лежу на спине, глядя в почерневшее небо. Оно такое низкое и кажется, можно дотянуться рукой.

Майза ведь стихийный маг, это она навела такие тучи?

Девушка вздрагивает всем телом и рывком садится, судорожно обхватывает живот руками и оглядывается, как дикий, загнанный в ловушку зверёк.

Её глаза метаются по крыше, не узнавая и не понимая, где находится. Растрёпанные ветром волосы прилипли к влажным от слёз щекам, черными змеями.

Я с трудом приподнимаюсь на локтях. Меня саму бьёт мелкая дрожь, по коже ползут мурашки, становится пронзительно холодно.

— Всё хорошо, ничего плохого не происходит, — выдыхаю я то, что, наверное, должна сказать.

— Ты в порядке?

Она смотрит на меня, но её взгляд скользит будто сквозь, упираясь в что-то ужасное внутри неё самой.

Она всхлипывает и отворачивается, сгорбившись, так что коса сползает со спины на плечо.

В этом жесте столько стыда и боли, что у меня сжимается сердце. Она напоминает меня саму несколько часов назад.

Я медленно сажусь рядом, не решаясь прикоснуться к ней.

Что же с ней произошло?

Слова сейчас бессмысленны и пусты. Ей нужно просто пережить эту боль, пропустить через себя.

Впрочем, времени на тишину и понимание у нас не оказалось.

Через минуту двери на крышу распахнулись, и внутрь ворвался отряд охраны в синих мундирах. За ними, чуть запоздало — преподаватели.

Воздух мгновенно наполнился командами. Майзу подхватили под руки и уводят.

Нас разделили.

Майзу увели сразу в кабинет ректора.

Меня же посадили в приёмную, и секретарша — худощавая женщина в очках с изящной оправой и собранными в «улитку» тёмными с сединой волосами — налила для меня горячего чая.

Но я всё ещё не могу отойти от потрясения.

И обдумать, какая сила пробудилась во мне. Теперь совершенно точно ясно, что время возвращаю я сама.

У меня звенело в ушах, пальцы дрожали, и я сжимала чашку, отстукивая по ней зубами.

В какой-то момент дверь кабинета ректора распахнулась, и появилась Майза, и рядом с ней — менталист Академии, Кассандра Хейворт. В Академии её даже побаивались, потому что она — специалист высокого уровня, может прочесть каждого, как раскрытую книгу.

И Майза рядом с ней всё ещё испуганная, но собранная. И способная мыслить.

Она прошла мимо… и её взгляд скользнул по мне, чуть задержавшись. Теперь в нём не было пустоты и дикого ужаса. Не было ничего. Ни благодарности, ни злости.

Они вышли.

— Алиссия Гольсальд. Вас ждёт ректор, — один из преподавателей тихо обратился ко мне.

— Да, хорошо, — отвечаю, отставляя чашку недопитого чая в сторону.

Поднимаюсь со стула и направляюсь в кабинет.

Тяжёлая дверь закрывается за моей спиной и я вхожу.

Гилберт Блэр — ректор Имперской Академии Наследных Кровей, с лицом, высеченным из мрамора — сидел в кресле.

У окна стоял куратор курса — высокий, худощавый педант с выражением вечного недовольства на лице.

— Проходите, госпожа Гольсальд, — ректор произнёс моё имя мягко для человека с таким лицом.

И это понятно — он руководит уже много-много лет, и на его плечах огромный опыт.

Я подхожу, сажусь на стул, складываю руки на коленях. Чувствую, как под взглядом ректора кожа начинает покалывать, будто меня рассматривают под увеличительным стеклом.

Он долго молчит и просто смотрит. Словно что-то вычисляет во мне.

— Вы спасли жизнь студентке. Это… примечательный поступок. Я благодарю вас лично, Алиссия.

Куратор шумно выдыхает, явно раздражённый тем, что ректор не спешит с вопросами.

— Присоединяюсь. Преподавательский состав выражает благодарность, — вмешивается он сухо.

— Но нам нужно знать все подробности, — продолжает ректор. — Можете ответить на несколько вопросов?

— Да, конечно, — я прочищаю горло после долгого молчания.

— Хорошо, — бросает Гилберт Блэр взгляд на куратора, давая ему разрешение приступать к допросу.

— Как вы оказались в закрытой башне? — тут же задаёт вопрос он, приближаясь к ректорскому столу.

— У меня заболела голова, наверное, от перенапряжения, и я хотела побыть в тишине, отправилась в Башню Славы. Там часто сидят адепты, вот я и решила там уединиться.

Знаю, что мне нужно быть крайне осторожной в своих показаниях, до тех пор, пока я не разберусь в своих способностях, которые вызывают лишь тревогу и вопросы. Я ни с кем не должна делиться. Даже с ректором и преподавателями. Хотя это, наверное, неправильно… я ведь тут учусь.

— Ясно, — делает вывод куратор. — Тогда кто сообщил вам о происходящем? Как вы узнали, что происходит на крыше? Видели ли вы, что именно собиралась сделать адептка? Почему побежали наверх? Откуда знали, что она была на крыше и собиралась сделать?

3.2

Господин Леворт уходит, оставляя нас наедине с ректором.

И как только двери закрылись, руководитель академии не спешил заговаривать. Он будто о чём-то глубоко думает.

Мне становится неудобно и тесно в кабинете.

— Так, о чём вы хотите со мной поговорить? — прерываю молчание.

Хотелось поскорее закончить и покинуть этот кабинет, ощущение, что мне хотят залезть под кожу, меня не покидает. Но, может, я сама себе накрутила — неудивительно после таких событий. В глубине меня всё ещё трясло.

— Да, — пошевелился мужчина, возвращая внимание ко мне. — Вы учитесь в академии уже несколько месяцев. Я прочёл ваше досье, — бросает он взгляд на рядом лежащие папки. — Вы из приюта, поступили по льготе, вы не из числа сильно одарённых. Значит, родственников у вас нет, так?

— Совершенно верно, господин Блэр.

— Вы совершили благородный поступок, который требует почётной награды. Я обязательно об этом распоряжусь. А сейчас мне бы хотелось немного уточнить ваше происхождение.

— Понимаете, за всю историю Имперской Академии этот случай единственный. Вы подвергли себя опасности, рисковали собой, и подстраховаться магией у вас никак бы не получилось, в силу своей уязвимости, — ректор на время замолкает и кладёт руки на стол, сцепляет пальцы в замок.

— Госпожа Гольдсальд, вы чем-то руководствовались. Такие поступки так просто не совершают, — заключает он, и его взгляд проскальзывает по моим рукам, плечам, по волосам, будто ищет нечто невидимое глазу.

Я поджимаю губы.

— А разве в таких ситуациях возможно чем-то руководствоваться, кроме как естественным человеческим инстинктом?

— Да, вы правы, — отвечает ректор и медленно поднимается, обходит стол и подходит к полке с почётными регалиями Академии.

Гилберт Блэр проводит пальцами по холодному металлу одной из регалий — тонкой серебряной пластине с выгравированным драконом — и говорит негромко:

— Знаете, я ведь тоже вырос в чужой семье, — произносит он так тихо, что я сначала думаю, что ослышалась.

Я поднимаю взгляд.

Он не смотрит на меня — смотрит на плоский, почти безжизненный блеск серебра.

— Мои родители… погибли на Южной границе в битве, которую газеты назвали «малозначительной», но для меня она оказалась решающей. Они были белокровные, служили в альянсе магических родов, — он делает маленькую паузу. — И от них ничего не осталось. Ни тела, ни поддержки.

Он поворачивается ко мне.

— Я знаю, что значит быть никем в системе, где все держатся за кровь, происхождение, родословную. Я знаю, что значит стоять на самом дне и пытаться выплыть. Мне это знакомо.

Теперь он смотрит на меня прямо — серьёзно, пристально, будто уверен, что я действительно что-то утаиваю.

— Поэтому мне… не всё равно, — тихо заключает он. — Когда я вижу бесстрашный поступок, совершённый человеком, у которого нет ни поддержки, ни защиты… я вижу отважный поступок. А за отважным поступком всегда таится сила.

Он замолкает. Никаких эмоций — только ровная, странная теплота, которая не укладывается в моё представление о нём, как о холодном и даже в некоторой степени закрытом человеке.

Я сглатываю.

И тем не менее его слова цепляют очень глубоко — туда, где я давно никому не позволяла дотрагиваться.

И впервые за весь этот день мне хочется поверить, что кто-то видит во мне не мусор, не ошибку природы… а человека.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается и сдаётся.

— Расскажите мне, Алиссия. Были ли у вас когда-нибудь… всплески магии? Эмоциональные перегрузки? Что-то, что вы не могли объяснить?

После всего пережитого, после бегства, унижения, странной способности «отматывать» время… после его признания…

Мне хочется хоть кому-то рассказать. Хоть немного.

Я выдыхаю и почти произношу, но взгляд цепляется за знакомую вещь, что лежит на ректорском столе — моя сумка!

Гилберт Блэр проследил за моим взглядом, повернулся к столу.

— Это ваша вещь?

— Да, я потеряла…

Он проходит к столу, берёт её в руки и ставит на край стола.

— Можете забрать.

Я тут же поднимаюсь.

— Спасибо, — забираю, прижимая её к себе.

Как я могла про неё забыть.

Ректор молча наблюдает за мной.

— По поводу магии и всплесков… нет, сэр, ничего подобного, — быстро отвечаю я.

— Ваш оттенок волос… редкий. У вас он всегда таким был? — почти небрежно спрашивает он.

Я опускаю глаза на пряди, струящиеся по плечам — бирюзово-синие, с холодным отливом, слишком заметные. С детства я считала их своим недостатком, чем-то, что выделяет меня не так, как хотелось бы.

Слишком ярко, слишком странно.

— Да, сэр, — пожимаю плечами, стараясь говорить ровно, как будто это ничего не значит. Но внутри что-то сжимается. Я всегда боялась, что этот цвет сделает меня мишенью для лишних вопросов, и вот он снова привлёк внимание. — Это связано с моей кровью, как вы знаете. Она у меня не белая. Она — другая. А волосы — лишь внешнее отражение этой аномалии. Наверное, мне следует перекраситься, да, — трогаю волосы, вновь ловя себя на мысли, что давно хотела бы стать незаметнее.

4. Да ну, эта льготница? Спасла? Смешно

4. Да ну, эта льготница? Спасла? Смешно

Последние занятия только закончились, когда я вышла из кабинета ректора.

Безумный день.

День, когда мой дар пробудился.

Смотрю на свои ладони и сжимаю пальцы в кулаки.

Пока во всём не разберусь — не нужно никому говорить. Как бы трудно ни было.

Но я помню сегодняшнее событие — поездка на Драконий мыс. Её никто не отменял.

А значит, мне придётся как-то выкручиваться. Ведь именно в этот вечер я сделала свою главную ошибку — влюбилась в этого высокомерного подлеца и предателя.

В коридорах общежития странно тихо. Видимо, все собираются на вылазку.

Именно в этой тишине я позволила себе надеяться на пару минут покоя. Всего лишь добраться до своей комнаты, закрыть дверь, и расслабится.

Но едва я переступаю порог женского крыла и ступила на лестницу, как надежда рассыпается в прах.

Новость о том, как я «спасла» Майзу, пронеслась по этажам быстрее, чем магический огонь по сухой смолистой сосне. И теперь общежитие гудело как разворошенный улей.

Тесные стены вибрировали от сдавленных перешёптываний. Голоса — шипящие, рваные, полные ядовитого любопытства — поднимались навстречу, накатывая тяжёлой волной.

— И это она? — кривит брезгливо губы одна из белокровных.

— Да ну, эта льготница? Спасла? Смешно.

— А может, это она её туда и довела?

— Показуха, не иначе. Лишь бы как-то выделиться, чтобы привлечь внимание.

— Хочет чтобы её заметили.

Слова впиваются в кожу, словно укусы ос. Каждое обжигает, каждое оставляет болезненный след.

Пальцы сами собой впились в кожаный ремешок сумки, сжав его так, что он вот-вот готов был лопнуть.

Я ускоряю шаг.

Но меня больше не напугать.

Неважно, что я сделаю, они всё равно найдут повод укусить. Для них я навсегда останусь сиротой-«льготницей». Вечным дефектом, что отравляет здесь воздух своим присутствием.

Вхожу в комнату. Навалилась на дверь спиной, чувствуя через одеждой гладкую прохладу дерева.

Хлои в комнате не было, чему я обрадовалась.

Бросаю взгляд на свою кровать, что стоит у окна.

Льготникам здесь выдают только базовый набор: простая и чуть поцарапанная кровать, стол, настольная лампа, стопка учебников. Всё — бывшее в использовании, списанное после выпускников.

Функционально и строго. Никаких излишеств.

Отталкиваюсь от двери и прохожу вперёд, замечая на столике с зеркалом новые вещи.

Те, которых раньше у Хлои не было — я помнила это точно.

Заглядываю внутрь новенькой косметички.

Тени не те, которыми мы пользовались годами, а новые — сияющие. Помада — в металлическом футляре, с выгравированным драконом. Этого даже в наших магазинах нет.

А ещё украшения — серьги в виде серебряных колец.

Откуда у неё это всё? Подарили?

Не верю я в дружбу с высокоуровневыми.

У Хлои кровь серая, как у всех магов с невыраженным даром. Зачем каким-то светским львицам дружить, да ещё дарить такие вещи приютской серокровной?

И тут мой внутренний голос будто просыпается и с горечью шепчет:

Она продала нашу дружбу… вот за это?

Мои губы кривятся в горькой усмешке.

Дверь внезапно позади меня открывается.

Я разворачиваюсь, встречая свою бывшую подругу.

Хлоя переступает порог. На лице — тень беспокойства и напряжения.

— Ты уже здесь, а я тебя везде ищу, — бросает на меня беглый взгляд и проходит к кровати, сбрасывает с плеча сумку, и та с тяжёлым стуком приземляется на стул.

Хлоя плюхается на матрас и сбрасывает туфли.

— Я была у ректора…

— Я уже знаю. Все только и говорят, что тебя туда увели. Тебя сейчас обсуждают в каждом коридоре. Ты навела шума, — начинает расстёгивать пуговицы формы.

— Ну что, собираемся? — Хлоя с горячим предвкушением нетерпеливо сдёргивает с себя академический жилет, развязывает галстук и снова бросает взгляд на недвижимую меня. — Ты долго будешь стоять? Мы и так уже опаздываем. Все уедут без нас.

Её взгляд скользит по мне быстрым, оценивающим движением. И на этом — всё. Ни тени прежнего беспокойства, ни вопроса «как ты?», ни попытки понять, что творится у меня внутри после всего, что произошло.

Лишь холодное — мы задерживаемся.

В горле встаёт ком. Я отступаю на шаг, потом на другой, возвращаясь из нейтральной территории комнаты к своему углу.

— Я не поеду, — говорю я тихо, но чётко.

Как мы теперь будем жить в этих четырёх стенах? Делить не только пространство, но и воздух? Как можно делать вид, что ничего не случилось, после всех тех слов, что она швырнула мне в лицо?

4.1

Мы расходимся по своим зонам.

Хлоя начинает торопливо собирать вещи, её движения резкие, раздражённые.

Я стараюсь не обращать на неё внимания, опускаюсь за стол и раскрываю учебник.

Но не могу сосредоточится. Мысли ходят по замкнутому кругу: бледное лицо Майзы на краю крыши, позорная простыня с надписью, ледяной взгляд Роуэна.

Мне становится нехорошо.

“...Льготница…”

Та, что с детства знала своё место — в самом конце любой очереди.

Мне с пелёнок внушали: мой удел — быть прислугой.

Даже поступив в Академию, я не смела мечтать о высших рангах, о службе в элитных драконьих легионах. Самое большее, на что я надеялась — место среди рядовых магов Империи. И то это казалось несбыточной мечтой.

И что теперь выходит? Всё это — заблуждение?

У меня есть дар.

Нет. Не нужно спешить с выводами. Нужно убедиться, что это действительно моя сила, а не случайность.

Осознание что моя кровь может чего-то стоить, пугает.

Что во мне скрыто нечто, что все предпочитали не замечать, а я сама в себе подавляла. И этот прорыв магии меняет всё в корне.

А я к этому совершенно не готова.

И что это за дар способный возвращать в прошлое?..

Я с усилием разворачиваю учебник по классификации магических кровей. Тот самый, по которому мы сегодня писали тест.

Страницы шелестят под моими неспокойными пальцами.

Внутри сухие академические формулировки, строгие таблицы, безличные схемы — всё это я видела сотни раз, но сейчас каждое слово воспринимается иначе, становится болезненно личным.

Ищу взглядом и натыкаюсь на заголовок:

“Серокровные. Или серебряная кровь.”

Обычная, самая массовая категория.

“Серокровные способны к базовой магии стихий в пределах бытовой и тренировочной нормы. Боевые всплески редки, нестабильны и ограничены физическими возможностями.”

Я задерживаюсь на этом описании.

Это — точно не про то, что случилось со мной на крыше и в коридоре. Ничего общего.

Перелистываю страницу.

“Медная кровь. Элитная, сильная.”

“Представители способны усиливать элементы, формировать боевые конструкции, создавать защитные купола, частично трансформировать тело: когти, кожная броня, крылья.”

Тоже не то.

“Изумрудная кровь. Целительская.”

Нет. Перелистываю.

“Белая кровь. Высшая социальная власть.”

Я замираю.

“Полное драконье преображение. Ментальная магия. Первостихии. Регенерация.”

Про белокровных сказано много. Несколько десятков страниц. Чем ниже я опускаюсь по списку, тем чаще и прерывистей становится дыхание. Я уже почти не вижу букв, они плывут перед глазами.

И в самом конце, отдельной строкой, будто вписанной как предупреждение:

“Особая подкатегория: Кристаллическая кровь”.

И ниже:

“Встречается крайне редко.”

Я замираю. В ушах — оглушительный звон.

Перечитываю.

Заново.

И ещё раз, впитывая каждое слово.

Как я могла не заметить этого раньше?! Будто я читала это слепыми глазами, не видя сути.

Я судорожно листаю дальше. Но дальше — ничего, никаких подробностей об этой редкой категории.

Я с силой захлопываю учебник.

То, что было со мной это не та магия, что описывают в стандартных учебниках. Это... что-то из разряда легенд. Что-то, чего я не должна была иметь по определению.

И уж точно не из категории белокровных.

Сердце колотится где-то в горле.

Это какая-то ошибка. Этого не может быть.

У меня синяя кровь, не белая, не серая, не медная.

Может ли моя кровь оказаться кристаллической?

На фоне леденящего ужаса, где-то глубоко внутри загорается крошечный, но упрямый огонёк.

То, что мне вбивали в голову всю жизнь...

Что я — никчёмная, дефектная, лишняя...

Всё это неправда.

Я поднимаюсь и смотрю на учебники на полке. Лихорадочно нахожу толстую общую энциклопедию по магическим феноменам, листаю, пока пальцы не натыкаются на нужный раздел.

“Кристаллическая кровь.

Данных о существовании современных носителей нет. Относится к редким историческим случаям. Свойства непредсказуемы.”

— Алиссия, ты не собралась ещё? — хмурый голос Хлои одёргивает меня, заставляя прерваться. — Я жду?

5. Что это было?

Хлоя молчит всю дорогу, обижена на меня за то, что я могла её бросить, но передумала. Упрямо смотрит в окно мобиля.

Транспорт пришлось вызывать и скидываться на проезд, а он неблизкий — сорок минут от Академии.

Белокровным проще: они могут перемещаться на своих крыльях, а нам, серокровным, к числу которых меня относили (хоть у меня кровь синяя и её нет в общих списках) низшая категория.

У отпрысков меднокровных имелись свои личные транспорты.

Серокровных в Имперской Академии — единицы, и в основном льготники. Поэтому мне нужно было ещё в тот раз догадаться, в каком качестве нас пригласили.

Хлоя расстроится и зря она так наряжалась.

Я сама расстроилась в прошлый раз, когда ещё была слепа, как идиотка радуясь подачке белокровных.

А случится вот что: по приезду нас сразу отправят к обслуживающему персоналу, дадут форму, и выставят в зал облизывать высокотравных.

Вот и вся наша роль.

Единственное, что добавилось это некое испытание.

Скорее это и будет какая-то проверка. Хотя я не могу утверждать.

***

Коттедж находился в закрытом элитном комплексе для богатых господ.

Роскошь была повсюду, куда ни глянь: ровные, вылизанные газоны, дорожки без единой соринки, свет от хрустальных фонарей, аккуратные фасады, будто вырезанные из журналов. Всё здесь дышало деньгами и властью драконьих родов и их потомков.

Я задерживаюсь на секунду, чувствуя, как внутри что-то болезненно ёкает.

Хотелось бы жить в одном таком доме.

Но такие мечты не для тех, у кого синяя кровь и «приют» в графе «происхождение».

Сам коттедж, где собирались богатые, избалованные властью и привилегиями высокородные, находится прямо на мысе, в приватной зоне.

Место, куда не имеет доступа низшая каста.

Прошлый раз я была под сильным впечатлением, а сейчас смотрю равнодушно, вспоминая чего мне стоила моя иллюзия.

Водитель останавливается перед железными воротами с золотыми коваными вензелями и гербом дракона с мощными расправленными крыльями — символ власти и доминирования.

Пускать нас не собираются, поэтому мы выходим, заплатив водителю.

Хлоя протягивает охране печать-разрешение, и только тогда нас впускают через чёрную дверь.

Хлоя едва не подпрыгивает от радости, когда мы оказываемся на роскошном дворе, а сам коттедж напоминает дворец с белыми колоннами, длинной лестницей и бесконечной живописной террасой, граничащей с зелёным парком.

В какой-то момент мне становится жаль Хлою.

Она будто слышит мои мысли и оборачивается — вид виноватый.

— Алисси, извини меня, я нагрубила, просто, — кусает губы, — для меня эта поездка так важна.

Я молча смотрю на неё, и снова слова встают в горле комом.

Нет, не могу ей простить, боль, которую она мне причинила слишком свежа. Ей было плевать на меня, она бросила, предала.

— Я уже поняла это, Хлоя, что для тебя на самом деле важно, — отвечаю, пряча под этими словами, наверное, всё.

Но подруга поняла это по-своему. И я не буду её переубеждать.

Наша дружба умерла.

Несмотря на предстоящее унижение, которое белокровные нам приготовили, Хлоя расстроится, но быстро простит им это.

Мы поднимаемся по мраморной лестнице, и воздух с каждой ступенькой меняется: из прохладной вечерней свежести в густой, томный и сладкий.

Холл встречает нас полумраком, это не просто помещение, а демонстрация силы и богатства. Хрустальные люстры, под которыми играет свет, отбрасывают на стены дрожащие блики.

В нос бьёт смесь ароматов: дорогих духов, табака, виски и чего-то терпкого, запрещённого.

Где-то в глубине залов тихо играет живая музыка — томные, ленивые аккорды.

И хотя я уже второй раз здесь, по венам разбегается волнение, поднимаясь из глубины живота.

На фоне этой роскоши мы выглядим как две дикие зверюшки в немодной одежде, ещё из приютского гардероба.

— А, вы из обслуживающего персонала? — останавливается перед нами молодая женщина в строгом костюме из пиджака и узкой юбки. — Идёмте за мной.

Разворачивается и собирается указать путь.

— Что? Нет, постойте, — возражает Хлоя. — Вы, наверное, ошиблись. Мы гостьи.

— Гостьи? — она вскидывает изящную бровь и окидывает нас с ног до головы.

Потом подходит к столику и берёт папку, открывает.

— Как ваши фамилии?

— Хлоя Дипсон и Алиссия Гольсальд, — отвечает моя горе-подруга, торопливо.

— А, — женщина закрывает папку, даже не взглянув в неё, — тогда всё верно.

Глаза Хлои вспыхивают — она готова чуть ли не подпрыгивать от предвкушения.

Только нас ведут не в зал, и не в комнаты для гостей.

5.1

Я подошла к открытой нише в стене — это была не совсем гардеробная, а скорее просто место для вещей.

Сняла с вешалки платье. Оно было простым, но дорогим — ткань оказалась намного мягче и тоньше моего повседневного свитера, приятно холодила пальцы. Цвет глубокий черный.

— Ладно, так тому и быть, — раздался за моей спиной сдавшийся голос Хлои.

Она входит и бросает свою сумку на комод с таким видом, будто смирилась с неизбежным. Подходит к той же нише и резко снимает своё платье.

Просто развернуться и уйти мы не могли. Это было бы прямым нарушением приказа.

Хлоя это понимает лучше меня, ведь она так рвётся в их круги.

У меня же не оставалось выбора я должны играть по их правилам.

Пока всё не выясню.

Мы переодеваемся молча. Здесь для нас приготовили всё до последней мелочи — даже чулки и туфли. Тонкие, прозрачные, приятного шоколадного оттенка чулки с кружевной резинкой, туфли черные лакированные с заостренными носами.

Служанки в таких не ходят. Но здесь особые служанки, больше для картинки, чем для своей функции.

Платье облегает тело, словно вторая кожа, а мелкие золотые пуговки на нём тихо поблёскивали. Фасон был не скромным, выше колен, но белый атласный передник выглядит даже прилично.

Я собраю волосы в низкую аккуратную улитку. Белый чепчик в руках оказался не практичным головным убором, а хрупким белым гребнем с острыми зубчиками. Я просто воткнула его в причёску, закрепив волосы.

Бросила взгляд в зеркало, чтобы проверить, всё ли в порядке.

Щёки и в этот раз наливаются жаром.

Передник подчёркивал узкую талию, ткань мягко обрисовывала бёдра, а вырез открывал шею и зону декольте. Всё это не должно было выглядеть вызывающе. Но выглядело.

Это была не форма прислуги. Это был… наряд, сшитый так, чтобы подчеркнуть формы, а не скрыть их. Будто меня одели не для работы, а для демонстрации.

Чёртовы извращенцы.

На Хлое тот же комплект сидел чуть скромнее, почти по-деловому. Может потому что она ростом чуть ниже, не знаю.

Взяв белые перчатки, мы отправились по маршруту, который нам был строго указан.

На кухне уже стояли готовые блюда — лёгкие, для шумной вечеринки: больше фруктов и алкоголя. Нам вручили подносы, велели выйти в зал и начать предлагать гостям угощения.

Хлоя нервно покачивала подносом, заставляя бокалы звенеть жалобным хором. Я боялась, что она вот-вот уронит всё это “великолепие”, которое стоит целое состояние.

Огромный зал, центром которого был массивный камин, утопал в полумраке, разрываемом лишь бликами от хрустальных люстр и алым закатом за панорамными окнами.

Распахнутые двери вели на просторную террасу, за которой открывался суровый скалистый мыс.

Зал уже полон, но ждали главных звёзд этой вечеринки.

Некоторые из них уже были здесь.

В самом его центре, как драгоценные камни в оправе, блистала Фризалия Дрейн в окружении своих неизменных фрейлин.

Их наряды кричали о богатстве ярче любого заката.

Фризалия Дрейн — драконица, опасная хищница, лучшая в Имперской Академии.

Что я о ней знаю?

Она дочь богатейших людей в Форджхейме, столице драконьей империи. Учиться на третьем курсе, сильна в боевых иллюзиях и ментальных проекциях. И в общем-то лучшая именно поэтому.

Пожалуй это всё. И насколько я поняла, отношений с Роуэном у них не было, точнее Роуэн ни с кем их не заводил, но почему-то Фризалия думает и ведёт себя так, что весь мир ей принадлежит, в том числе и дракон.

Фризалия будто что-то почувствовала, обернулась.

Взгляд небрежно мазнул по мне.

Я прихожу в себя и спешу удалиться подальше, сжимая поднос подрагивающими пальцами.

— Держись, Алиссия, — шепчу себе тихо.

Она ничего не знает обо мне, что случилось со мной в будущем. И никогда не узнает. Я в безопасности.

И снова растворяюсь в толпе.

Это были не те адепты, которых я знала. Знакомые мундиры, уступали место шелку и украшениям, безупречным линиям смокингов и блеску макияжей.

Воздух постепенно густел коктейлем из приглушённого смеха, мелодичного звона хрусталя и томной, обволакивающей музыки.

Надо просто пережить этот вечер, а после продолжить искать ответы на свои вопросы, посетить библиотеку, перерыть все источники, и понять, каким всё-таки даром я обладаю.

А ещё поговорить с Майзой.

И я всё ещё надеюсь вернуться к своей обычной жизни, погрузиться в учёбу и довольствоваться тем, что у меня есть. Но где-то внутри предчувствие чего-то тревожного шепчет о том, что как прежде уже не будет.

Об этом я подумаю потом.

А сейчас я просто буду выполнять работу, приносить напитки, уносить посуду, выслушивать унижения.

Я вдыхаю уже легче и ловлю своё отражение в тёмном стекле. Мой силуэт размыт на фоне золота и бархата.

5.2

Когда его тень ложится на террасу, я выхожу, ставлю бутылку и иду вдоль стола, неторопливо собирая грязную посуду.

Как всегда, Роуэн Бранстон появляется так, будто мир обязан это запомнить.

Белая кровь. Наследник. Командир, чью власть нужно признавать неоспоримо, не может себе позволить скромную парадную дверь. Конечно.

Он сходит с неба, медленно складывая два мощных хищных драконьих крыла за широкими плечами. Закат по касательной вспыхивает у его ног золотом.

“Красивый сегодня закат”, — отмечаю я, смахивая со стола крошки.

Тем временем он выходит в зал. На нём чёрное — невозможно не заметить среди разнопёрых нарядов.

Чёрный — его фаворит. Знает же, подлец, что этот оттенок вытачивает в его глазах лёд.

Я сразу отворачиваюсь и иду к другому столу с тряпкой.

Но его аура всё равно накрывает.

Воздух становится плотнее, дрожь пробегает по залу, посуда вибрирует еле слышно. Фартук липнет к телу чуть сильнее.

Чувствую короткий толчок в груди.

Горячая, насыщенная сила. И слишком близко.

А мне нельзя ни поддаться, ни отступить.

И я вовсе не хочу быть ничьей вещью. И уж точно не его. Пусть ищет другую жертву.

Роуэн не смотрит по сторонам — уверен, что внимание принадлежит ему.

Не всё.

Я выбрасываю салфетки, возвращаюсь к столам.

И тут его сила будто нащупывает именно меня — ту, что решила не склоняться.

Невидимая хватка ложится на шею.

Я поперхнулась, задев стул.

— Чёртов подлец, — шепчу тихо.

Плечи дёргаются, и я разворачиваюсь.

Сердце бьётся неровно.

Он меня заметил. Всё равно выделил среди остальных.

Я поднимаю взгляд.

Роуэн смотрит прямо туда, где стою я.

Всё повторяется: свет скользит по его иссиня-чёрным волосам, тень от ресниц падает на скулу, мужские губы — красивые, сильная шея в строгом чёрном вороте рубашки…

Не влюбиться. Нельзя. Нет.

Что-то одно из двух: ненависть или любовь. Другого не дано.

Враг или удобная вещь — вот главный закон Форджхейма.

И всё же колени предательски смягчаются. Паника наползает на мысли.

Я пытаюсь верить себе — но знаю, что он сильнее, и только дура станет это отрицать.

Усилием воли опускаю голову и взгляд. Воздух рывками входит в лёгкие.

Сжимаю тряпку. Чувствую его тяжёлый взгляд каждой клеткой.

Что я могу сделать?

Я слабая. Бездарная. Неполнокровная.

Они чуют любой протест, как гарь в воздухе, поэтому мне нужно научиться подделывать свои чувства, прятать глубоко-глубоко, чтобы себя не выдать.

Стискиваю зубы, чуть улыбаюсь.

Пусть снаружи выглядит так, но внутри я не обязана ползать и пресмыкаться перед ним.

Не обязана.

Моё дыхание дрожит.

Я обязательно найду способ доказать тебе это, Роуэн Бранстон. Пусть не сейчас. Но обязательно сделаю.

Слово приютской.

Хватка ослабевает не сразу.

Проклятый дракон использовал ментальную магию, чтобы заставить льготницу отдать почтение. Даже мускулом не дрогнул — просто дёрнул чужую волю, как за поводок.

Горячий гнев рвётся наружу. Но на поверхности я не показываю ничего.

Я делаю короткий вдох, возвращаю себе лицо и беру первую попавшуюся тарелку.

— Спокойно, Алиссия, всё хорошо. Я не дам тебя в обиду. Всё под контролем, — моргаю часто, сбрасывая слёзы.

Работа — единственное, что сейчас может удержать меня в равновесии.

Она глушит лишние мысли, даёт хоть какой-то порядок внутри.

Я двигаюсь дальше вдоль столов, будто ничего не произошло.

Будто его скверная сила не задела меня.

Будто я не слышу, как кровь всё ещё шумит в ушах.

Каждый жест точный, спокойный — и только пальцы выдают лёгкое напряжение, когда я отправляю бокалы в мойку.

Но я продолжаю работу. Потому что это одна вещь, которую он у меня не отнимет.

Музыка становилась громче, адепты — пьянее и развязнее. Сыпались брезгливые слова, унижения, кто-то специально разбивал бокалы, разливал вино. Я то и дело выбегала с тряпкой и совком, а потом снова бралась за поднос.

И между перерывами видела, как Фризалия грелась в компании ящеров, как кошка в лучах солнца. Она чувствует себя хозяйкой положения, она не добивается внимания, не ищет его — она просто приковывает взгляды своих поклонников.

И раздражает страшно.

6. Я… его… ненавижу

Это и есть испытание?

Я перевожу взгляд на напиток. Вязкая тёмная жидкость, слишком густая для обычного вина. Цвет не винный — бордовый, почти чёрный.

И пахнет… иначе. Вишня, но резко. Жгуче.

Отрава или что-то похуже?

Я удерживаю лицо спокойным, но внутри мне беспокойно. Они не отпустят меня. Притвориться, что теряю сознание, будет выглядеть жалко, вызовет очередной шквал неприязни, упрёков и оскорблений, какая я ничтожная и слабая.

Бессил делает шаг ко мне и, ухмыльнувшись, резко берёт меня за запястье, заставляя пальцы сомкнуться на бокале увереннее. Пальцы её холодны, как стальной обруч. Она сжимает так, что любое сопротивление будет заметно всем.

— Я хочу с тобой подружиться, Гольсальд, — тянет она сладким голосом, который от яда становится только слаще.

Чокается со мной — так резко, что тонкое стекло болезненно звенит.

Придётся принять вызов. Нет других вариантов.

Я медленно подношу бокал к губам — не прикасаясь, просто играю видом.

Смотрю вниз и шевелю бокалом так, будто рассматриваю оттенок.

Я пила только один раз, в свой день рождения, когда между мной и драконом всё случилось. Наутро у меня болела голова. И всё было как в тумане. Но я не придавала этому значения, потому что рядом был он.

Теперь в груди вспыхивает совсем другое — злость, жгучая и унизительная. Злость медленно поднялась к горлу, давит.

Десятки глаз уставились на меня — хотят увидеть, как льготница пьянеет и теряет голову. Отказаться — значит оскорбить высокий стол. За это здесь наказывают. Наказывают показательно — мне ли это не знать.

Делаю короткий глоток.

Вкус терпкий и сладкий, ничего необычного. Делаю второй глоток, уже большой. Он комком падает в пустой желудок, обволакивает горло, кровь моментально стала горячее и будто гуще.

Сердце пропускает удар. Значит, всё-таки что-то намешано. Что-то сильное.

Ну хватит. Быстро отставляю бокал, чем вызываю сдавленный смех среди высокородных.

Бессил тоже смеётся. И я не понимаю почему.

— Ты боишься, что я тебе что-то подмешала, да? Не доверяешь?

— Меня позвали в качестве прислуги, — напоминаю я. — У меня много работы.

— Я освобождаю тебя от работы на сегодня.

Кайла вдруг наклоняется над столом и снова наполняет мой бокал.

— Сегодня ты с нами, — Бессил протягивает тяжёлый бокал снова мне.

Я задерживаю дыхание. Сладковатый запах льётся по горлу, музыка становится громче, или мне так кажется, всё двруг становится объёмным и более,чем на самом деле, громче, ощутимее, как и толпа вокруг — к нам подтянулись ещё зрители. Темно и душно. Хочется вырваться. Но мне не сбежать.

Даже двери кажутся дальше, чем были минуту назад.

Одёргиваю себя, когда понимаю, что по привычке ищу взглядом Хлою. Нет, она не придёт мне больше на помощь уже никогда. Она их служанка. И её растерянный взгляд, скользнувший по мне, только подтверждает это, когда я её всё-таки замечаю.

— Давай, не бойся, я правда хочу, чтобы ты немного расслабилась и привыкла.

Это ложь, слышу его в каждом слове, в интонации, вижу во взгляде, который блестит от уже выпитого.

Бессил пьёт, и кто-то трогает мой локоть, заставляя поднести к губам бокал.

— Давай, и пойдём танцевать. Ты любишь танцевать, Алиссия?

— Нет, — отвечаю после очередного глотка.

— А что ты любишь? — чокается с моим бокалом снова.

— Тишину, — отвечаю и делаю глоток.

Потом ещё один и ещё.

Я уже не контролирую темп. Пальцы дрожат.

— Пробовала что-то запретное?

— Нет.

— Оооо! — раздаётся многоголосье. Я поворачиваюсь, и мой взгляд плывёт по лицам, яркие блики вырывают хищные улыбки, насмешливые взгляды.

Мне становится внезапно жарко, чувствую, как вспотели виски и шея. Кто-то обхватывает моё колено и наклоняется близко-близко, густой цветочный запах духов окутывает плотным облаком.

— Кто твои родители, льготница?

— Не знаю.

— У тебя есть тайны, Алиссия, расскажи нам о них, нам очень интересно.

В голове мутнее, воздух будто становится плотным, жар волнами разливается по телу, и всё смешивается. Мне хочется встать, но меня удерживают.

— Расскажи о своих тайнах, какая у тебя самая сокровенная тайна.

— О да! Расскажи! Расскажи! — шипят голоса вокруг, близко и душно.

Мой язык будто размяк во рту, а горло хочет выдать всё, не могу не поделиться, правда рвётся наружу.

— Да, есть одна, одна тайна…

— Какая? Что за тайна, Алиссия? — и снова кто-то подносит бокал к моим губам, заставляет пить.

Вино течёт по моим губам и подбородку, я вытираю его.

6.1

Произнеся это, я чувствую, как плотная густая тьма грубо толкает в спину, обтекая моё тело и дергает назад. Я выгибаюсь, хочу обернуться.

— Что ты себе позволяешь, шваль?! — кто-то жёстко хватает меня за волосы, откидывая голову назад.

— Спокойней, Кайла, — осаждает подругу Бессил.

— Достала, что она тут плетёт, а вы все слушаете! Выкиньте её за дверь!

— Смотри на меня, Гольсальд, — только злиться больше Кайла — Скажи нам главное правило Академии, сейчас же. Ты ведь хорошо его выучила, а? — другой рукой она впивается пальцами мне в челюсть, наверное, больно, но во мне обостряются другие ощущения острые зудящие: возбуждение, между ног становится невыносимо горячим, пульсирует. Я теснее сжимаю колени. Не могу держать то что поднимается во мне.

— Любить и уважать высокородных, — цежу я сквозь губы выплевывая в лицо Кайлы, чувствуя отвращение и горечь. Вино откровения не позволяет мне скрыть своих эмоций и отношения к высокородным.

— И ты уважаешь белокровных, отвечай?! — шипит дёргая больнее за волосы, стекло бокала бьётся о зубы и жидкость настойчиво льётся в голо.

Я поперхиваюсь, отворачиваюсь, но мне не дают этого сделать.

— Пей дрянь и отвечай.

Я уже почти не различаю их голоса. Они сливаются в один сплошной, влажный, липкий шум — смех, шипение, приказы. И я им сопротивляюсь, но барьеры таят.

Запахи становятся невыносимыми: приторные духи, вино, чьё-то горячее дыхание рядом, жар тел.

Воздух густеет так сильно, что кажется им можно подавиться так же как вином.

— Ну?! — рвёт волосы Кайла, и боль вспыхивает в виске резким белым светом.

Одновременно осязаемая и тягучая сила сгустками обтекает мои щиколотки и ползёт вверх, будто невидимые руки уверенно, неторопливо поднимаются вдоль тела. Они не спрашивают. Они берут.

Я выдыхаю с тихим всхлипом.

Мир словно проваливается — гаснут краски, музыка превращается в низкое дрожащее гудение, как под землёй.

Хищницы становятся размытыми тенями.

И вдруг — всё замирает.

Тень падает поперёк стола. Тяжёлая. Режущая. Холодная, как металл.

Я даже не сразу понимаю, что это не настоящая тень — это ощущение чьего-то присутствия.

Кайла дёргается, будто её ударили невидимой плёткой. Пальцы в моих волосах замирают. Её глаза на секунду стекленеют, зрачки расширяются. Она смотрит не на меня, куда-то выше. Лицо бледнеет.

Я слышу голос.

Тихий. Ленивый. Холодный.

Но он звучит не в воздухе, а внутри меня.

И, судя по тому, как дёргаются плечи Кайлы, слышит его не только я.

“Отпусти.”

Её пальцы разжимаются, как у куклы, у которой перерезали ниточку. Мои волосы выскальзывают из её руки. Захват с челюсти исчезает.

Кайла хватанула воздух ртом, будто выбралась из воды, но не успела вдохнуть — новый приказ обрушивается, как удар.

“Пей.”

Она вздрагивает всем телом, разворачивается к столу, словно её разворачивает чья-то невидимая рука. Хватает ближайшую бутылку. Прижимает горлышко к губам.

И начинает пить.

Не глотками — жадно, захлёбываясь. Вино срывается мимо, течёт по подбородку, по шее, пятнает вырез платья. Она давится, кашляет, но не может остановиться. Пальцы вцепились в стекло так, что костяшки побелели.

Остальные расступаются настороженно и даже испуганно. Они видят, что это не её воля.
В зале становится так тихо, что слышно, как пузырьки воздуха лопаются в бутылке, пока она вливает в себя остатки запретного питья, предназначенное для меня.

И где-то за моей спиной, в глубине зала, кто-то всё так же спокойно сидит и даже не считает нужным подняться.

Выпив до дна, Кайла бросает бутылку.

— Я… — хрипит она, будто слова режут горло изнутри.

— Нет, — пытается сжать рот, но подбородок у неё дёргает, как под ударом тока.

— Я… я завидую ей.

В толпе слышится короткие нервные смешки.

— Кайла, закрой рот, — раздражённо шипит на неё Бессил, а потом хватает свою подругу и уводит.

Густая тьма внутри меня отзывается, будто узнавая хозяина.

Я сглатываю и медленно, повернули голову, я поднимаю взгляд.

Он сидит в глубоком кресле, откинувшись на спинку, как будто весь этот спектакль создан для его скуки.

Ноги широко расставлены, пальцы неспешно барабанят по подлокотнику.

Расслаблен и на чертовски красивом лице ни капли эмоций.

Роуэн Бранстон всё слышал…

Всё до единого слова, что я произнесла.

Про ночь с ним, которая ещё не случилась, про ненависть к нему. Про возврат в прошлое.

Он смотрит прямо на меня.

6.2

Я слышу, как кто-то присвистывает, хлопает в ладони, выпускает грязные словечки.

— Давай детка, покажи, какая ты плохая девочка!

— Льготница на заработках!

— Я бы её…

Чёртовы мажоры!

Чёртов Роуэн Бранстон.

— Зажги!

Это требует Кайлот Ревансайр. Второй “король” после Роэуна белокровный отпрыск.

Я ловлю его взгляд в полумраке, влажный от похоти, скользит по мне сверху вниз, как по блюду, которое собираются не просто попробовать — а съесть. Точнее крошки которые останутся на скатерти короля Академии.

На губах — дерзкая ухмылка.

Он наблюдает, как и все.

Я хочу вынырнуть из этого вязкого, горячего омута, но тьма тянет за лодыжки, заставляя тонуть снова. Я не могу сопротивляться этой силе, это несокрушимой воли, что сильнее меня.

Жар, сладкий, тягучий, снова прокатывается по телу и толкается внизу живота.

Ноги предательски подгибаются — я падаю на колени, а потом на руки, прогибаясь в спине.

Пол холодный.

Но я горю.

Взрыв аплодисментов, хлопки, свист, чей-то одобрительные возгласы.

Кто-то бросает розу, она скользнула под мою ладонь, и я наколываю палец на шип.

Больно. Но боль мгновенно тонет в огне желания. Я жажду.

Я хочу. Его.

Хочу… Роуэна. Нет, нет мне нельзя.

Я не должна.

Протест сжимается на моём лице, губы дрожат, глаза режет слезами от злости.

Каждый мускул напряжён, как струна, но тело двигается само.

Музыка становится громче, гуще, басы бьют прямо в грудную клетку, сводя голову с плеч.

Я начинаю изгибаться — медленно, плавно, как кошка, которую заставили ползти под чужим давлением.

Я ползу вперед, впиваясь взглядом в Роуэна — в его горло, где мерно ходит кадык, в ту жилку на шее, которую так и тянет прикусить, чтобы он заткнулся.

Где-то на краю сознания понимаю: моя юбка задралась неприлично высоко. Резинка чулок видна всем.

Сволочь. Паскудник. Какой же он…

Но я уже у его ног.

Жар его тела обжигает кожу ещё на расстоянии.

Он пахнет так, что у меня перехватывает дыхание: чувственный элегантный аромат медового бергамота.

Запах сексуальности. Запах опасности. Запах которого я хочу до безумия.

— Ближе, льготница, — произносит лениво вслух. Но это не просьба. Это снова приказ.

Я кривлю губы, но не отрываю взгляд. Мускулы лица болят от напряжения.

Его глаза — тёмные, хищные — скользят по мне сверху вниз, как у короля, который оценивает вещь, что уже принадлежит ему по праву. Он видит моё сопротивление и ему всё равно, он ломает.

— Ещё ближе, — без эмоций. Просто приказ.

Мои пальцы дрожат, когда обхватывают его колени.

Я поднимаюсь, карабкаюсь к нему, вдавливая ногти в его плотные, крепкие бёдра, как зверёк, которого не просто приручили — а подчинили полностью.

Я забираюсь на кресло и перекидываю ногу через его бедро, сажусь на него сверху.

Зал шумит и наблюдает.

И чувствую его тело под собой — твёрдое, горячее, мощное. Чувствую дорогую ткань его тёмной одежды.

Его дыхание касается моей груди.

Его руки, тяжёлые, уверенные, ложатся мне на бёдра — и у меня из груди вырывается тихий стон.

Он заполняет всё.

Желание — невыносимо острое — топит остатки разума.

Он берёт мою руку подносит мою ладонь к своему лицу.

Одним движением — почти ласково — облизывает кончик моего пальца языком. Я чувствую влагу и всё сжимается в тугой узел внизу живота. Я вижу, как его зрачки сужаются, превращаясь в узкие, драконьи щели.

И меня ломает очередной волной сладкого удовольствия, так резко, что я хватаюсь за его плечи, когда он обхватывает твёрдыми губами мой палец в рот.

Я вся горю.

Моя синяя кровь… ему нравится, я вижу как на его лицо ложиться тень, и синь в глазах как цунами сносит остатки стыда и скованности.

— Осторожно, Бранстон, — летит язвительное замечание сбоку. — Девочка дикая и голодная, как бы она тебе чего не оторвала…

Я льну к нему всем телом, чувствуя как подо мной натягивается ткань его брюк — и я чувствую его возбуждение. Очень твердое и очень большое.

Он подаётся вперёд, захватывает мои губы своими, слишком грубо, слишком требовательно.

Его язык обжигает — дорогим алкоголем, и горьким шоколадом.

Я задыхаюсь.

Он целует так, как будто вылизывает меня у всех на глазах, владея мной целиком.

Я сижу на нём верхом прочно и бесстыдно, отвечая на этот поцелуй. Мы уже целовались именно так, но сейчас злее.

Его рука проникает под мою униформу, пальцы впиваются в ягодицы так сильно, что я вскрикиваю.

Стон вырывается сам, но он тонет в его сумасшедшем поцелуе.

Я пылаю. Сжимаю его широкие, крепкие плечи, ногами — бёдра. И чувствую его силу, темную давящую, которую ещё пытаюсь изгнать. Пытаюсь, правда.

Я заношу руку, обхватываю его шею сзади, пальцы погружаются в его чёрные, густые, гладкие волосы, взъерошивая его идеальную причёску, черные пряди падают на его лоб скулу.

Как же безжалостно он красив.

Ласкаю его сильную шею — и он тихо, едва слышно, рычит мне в губы.

Его язык снова захватывает мой, владея моим ртом, буквально имея его, приказывая, ломая.

Он полностью владеет мной — моим телом, моей волей, моим разумом, этот подлец… этот дракон… этот проклятый мажор.

— Повтори, — шепчет он на моих губах. — Как ты меня ненавидишь, льготница?

Я кусаю губы.

— Ненавижу… Убила бы.

Он напрягается, но следом усмехается. Очередной волна горячего возбуждение толкается мне в промежность, и только ткань грубых брюк которых я чувствую кожей не позволяют соединиться. Я изнеможенно выгибаюсь, вжимаясь в его тело сильное, пытаясь почувствовать его больше. И почти плачу, что не могу.

Алиссия, нет…

Он вздрагивает — едва. Смотрит на меня хищными драконьими глазами. И… что-то в нём меняется.

Сознание проясняет на миг — маленький просвет, но его хватает.