Русалочьи сказки

1

РУСАЛОЧЬИ СКАЗКИ

                                                                                                           Зелёный вал отпрянул и пугливо

                                                                                                                         Умчался вдаль, весь пурпуром горя…

                                                                                                                         Над морем разлилась широко и лениво

                                                                                                                                    Певучая заря.

                                                                                                                         Живая зыбь, как голубой стеклярус

                                                                                                                         Лиловых туч карниз.

                                                                                                                         В стеклянной мгле трепещет серый парус

                                                                                                                                    И ветер на снастях повис.

                                                                                                                          Пустыня вод… С тревогою неясной

                                                                                                                          Толкает чёлн волна

                                                                                                                          И распускается, как папоротник красный,

                                                                                                                                    Зловещая луна.

М. Волошин

          Маленький пароход, величественно вздымаясь на волнах и шустро скатываясь с них, медленно подходил к острову. Не дойдя совсем немного, он остановился, перекатываясь на величественных гребнях. Брошенный якорь не давал пароходу слишком сильно перемещаться на колыхающейся холодной воде. В спущенной лодке, помимо лоцмана и гребцов, сидело всего три человека. Подойдя к каменистому берегу, двое мужчин ловко выпрыгнули на небольшой пирс и медленно пошли по деревянным мосткам к огромным валунам, лежавшим на берегу и, казалось, перекрывавшим проход к скалам вглубь острова. Третий мужчина в длинном пальто, полы которого распахивались от порывов ветра, и в широкополой шляпе, закрывавшей половину его лица, с помощью одного из гребцов, тяжело ступая, сошёл на берег. Он постоял, разминая ноги и оглядывая скалы, охранявшие берег, и придерживая шляпу от порывов ветра. Первый гребец грузно плюхнул у его ног огромный потёртый саквояж. Театрально приподняв кепку, он с жутким акцентом иронично произнёс, отвешивая шутовской поклон:

         -  Приятного отдыха, сударь. Счастливо оставаться.

         Мужчина, оглядывая скалы, медленно опустил в его руку монету.

         -  Спасибо. Надеюсь, что так.

         И, не глядя на усмехнувшегося гребца, он медленно пошёл по деревянным мосткам к валунам, между которых в скалы вела тропа.

         -  Чванливый англичанишка, - сквозь зубы по-датски, сплюнув, произнёс второй гребец, пытаясь оттолкнуть лодку от берега. Приливная волна упорно прижимала её обратно к гальке на берегу. – Считают, что весь мир принадлежит им.

         -  Не говори, - широко улыбнувшись, чем продемонстрировал щербину между зубов, на фарерском наречии сказал первый, подкидывая полученную монету в руке. – Чёртовы англосаксы.

         -  Не умничай, - осадил его второй.

         Вдвоём они оттолкнули наконец лодку настолько, что можно было взяться за вёсла и возвращаться к пароходу. Лоцман, сидевший на корме, молча курил трубку, пуская белесые клубы дыма, запутывавшиеся в его седой бороде. Он задумчиво смотрел на удалявшуюся высокую фигуру на берегу. Его широкополая шляпа ещё мелькала между валунов, пока совсем не пропала за грядой скал.

         -  Это не турист, - сказал лоцман по-датски, вынув трубку изо рта. – Это потерянная душа.

         -  Потерянная или нет, но он ведёт себя как хозяин, - недовольно сказал первый гребец, налегая на вёсла.

         -  Что не помешало тебе взять его деньги, - проворчал себе под нос лоцман.

         -  Деньги никогда лишними не бывают, - сверкнул щербиной первый.

         -  И не пахнут, - буркнул лоцман в трубку.

         -  Я был бы не против, если бы они хозяйничали у себя дома, - сказал по-прежнему на датском второй гребец, оставив весло. – Но они ведут себя так по всему миру.

         -  А если ты не будешь работать, то они не только будут тобой хозяйничать, но и денег ты их не увидишь, - отрезал лоцман, снова вынув трубку.

         Второй гребец, что-то недовольно бурча под нос, взялся за весло. Лодка, плавно покачиваясь на волнах, пристала к пароходу.

2

Мистер Смит был обычным конторским клерком, который изредка марал бумагу для дешёвых газетёнок. Он мнил себя поэтом и даже издал за свой счёт маленький томик стихов, столь же бездарных, сколь и запутанных. Разочарованный в поэзии, он ударился в коллекционирование. Собирая дешёвые марки, он мечтал, что среди мусора ему попадётся жемчужина. Изредка он бросал свою беременную жену, кроткое и терпеливое создание, принёсшее ему неплохое приданое, растраченное им на квадратные кусочки бумаги, чтобы встретиться с продавцом очередной дешёвки. Впрочем, в его коллекции попадались и неплохие экземпляры, которые, однако, не тянули ни на жемчужины, ни на бриллианты.

          Когда у него родилась дочь, радости его не было предела. Хотя в их маленькой квартирке из двух комнат итак было тесно. Однако весьма скоро он охладел и к ребёнку, и к жене. Новая мания овладела им: он во что бы то ни стало захотел разгадать тайну Джека Потрошителя, чьи деяния ещё были свежи в памяти лондонцев. Он пропадал в библиотеках, полицейских участках, редакциях газет, бродил по зловонным улицам Уайтчепела. Возможно, именно оттуда он и принёс болезнь, которой заразилась его маленькая дочь. Весёлый, неугомонный и жизнерадостный ребёнок, только недавно начавший ходить и говорить, и освещавший своей улыбкой тёмные углы мрачной комнаты, сделался тих, бледен и молчалив. С каждым днем угасала её улыбка. С каждым днём её кожа становилась тоньше и прозрачнее. С каждым днём слабел её голос. А он, занятый собой и своими поисками, не видел ничего. На робкие, поначалу, просьбы его жены привести врача, он отмахивался – потом. Позже её возраставшая настойчивость и решимость стали его раздражать, и он уходил в ближайший паб, чтобы не слышать требований жены и не видеть любящего взгляда страдающей дочери. Но однажды его жена решительно загородила собой дверь и слабым, но твёрдым голосом потребовала, чтобы он привёл врача. Разглядывая её бледное лицо с тёмными кругами под лихорадочно блестевшими глазами, похудевшие руки и потускневшие волосы, он с раздражением пересчитал свои скудные средства и сквозь зубы пообещал выполнить возмутительное требование жены. Только после его клятвенного заверения, женщина, шатаясь, отошла от двери и как подкошенная рухнула на кровать. Он же сам весьма не торопился выполнять, как он считал, капризы жены, вызванные её истерическим и слишком возбудимым, свойственным всем женщинам, отношением к жизни. И только ближе к ночи врач был приведён. Это был недоучившийся студент, который мало смыслил в медицине, но более чем скромно брал за свои консультации. Это устраивало мистера Смита. И, не считая нужным тратиться на сведущего лекаря, он привёл дочери недоучку, который понятия не имел, как её лечить. Он ограничивался кровопусканиями, которые только больше ослабляли ребёнка, приближая её конец, и припарками и примочками, которые совсем не помогали. В результате подобного «лечения», через четыре дня ребёнок умер на руках безутешной матери. Смерть дочери как громом поразила мистера Смита. И ещё более его изумило, что его всегда покорная и кроткая, незлобивая и спокойная жена как фурия набросилась на него с криками и обвинениями. Она швыряла его кляссеры с марками - давно уже ненужным хламом пылившимся в шкафу, его заметки о Джеке Потрошителе, что некоторые долетали даже до камина. Сгореть им было не суждено, поскольку из-за отсутствия денег угля топить камин у них не было. Наконец она изорвала и швырнула ему в лицо его томик стихов. Этого он уже не смог стерпеть. И впервые в жизни он ударил жену. От его пощёчины ослабевшая женщина отлетела в другой угол комнаты, ударившись о кровать и потеряв сознание. Он постоял над ней несколько минут, но, видя, что она не приходит в себя, в сердцах плюнул и ушёл, хлопнув дверью. В этот день он напился больше обычного и пришёл под утро, еле держась на ногах. Не обратив внимания на закрытую дверь спальни, он уселся в передней комнате на стул и, положив голову на стол, забылся сном. Очнулся он, когда уже был полдень. Дверь спальни была, по-прежнему, закрыта. Мучимый раскаянием, он открыл дверь и вошёл в комнату. Его жена лежала в кровати и смотрела в окно. Она не повернулась на его появление и не ответила на его слова. Снова и снова он обращался к ней, но она не сводила глаз с окна, за которым белел кусочек неба. Её упорное молчание рассердило его тем более, что в нём он чувствовал безмолвный упрёк, и чувство вины снедало его. Он не посмел снова ударить жену, чтобы она заговорила с ним или хотя бы встала с кровати, чтобы заняться своими обязанностями. И в ярости он снова ушёл в паб.

          День проходил за днём. Его жена не вставала с постели и не говорила с ним. Он вынужден был сам заботиться о себе, что его весьма раздражало. Его соседи жалели его, жалели, но неодобрительно осуждали его жену, забросившую свои обязанности, жалели их дочь, с затаённым наслаждением обсуждая детскую смертность и болезни. Их досужее любопытство, болезненная жажда смаковать чужое горе и добродетельная навязчивость злили его. И вскоре весь меблированный дом считал, что смерть его дочери – его заслуженное наказание. Его оставили в покое. И только молчаливо лежащая в комнате жена оставалась ему немым укором. Но вскоре умерла и она – просто однажды не проснулась утром, сжимая в своих похолодевших руках любимую игрушку ребёнка: потрёпанного и залатанного серого кролика.

          Похоронив жену, мистер Смит впал в такую бездну отчаяния от осознания своей вины и безысходности, что редкие оставшиеся друзья забеспокоились. Наблюдая, с каким упоением он начал читать ужасные сочинения различных авторов, они посоветовали ему сменить обстановку. Поразмышляв, мистер Смит распродал, частью подарил свой филателистический хлам и выбрал весьма безлюдную и сомнительно цивилизованную местность – обломок мира в океане, где нет людей и где он может спокойно прийти в себя и решить, как жить дальше.

3

Давным-давно во Франции недалеко от границы с германскими княжествами стоял замок бедного рыцаря. Назовём его Луи. Из всей семьи у него осталась только одна дочь. Пусть она будет зваться Клэр. Оба они были высоки, красивы, черноволосы с блестящими тёмными глазами, сверкавшими фамильной смелостью и гордостью. Единственное отличие между отцом и дочерью было в том, что отец имел крепкий стан, широкие плечи, сильные мускулистые руки и чёрную бороду, а дочь была изящна, хрупка и грациозна, как и положено быть дворянской девушке. За долгую и преданную службу, а также за участие во всевозможных войнах всё имущество рыцаря осталось весьма скудным: полуразвалившийся замок и не слишком большой участок земли, дававший ему право на баронский титул. Знатность и древность его рода обеспечивали ему снисходительное уважение соседей, но не прибавляли богатства. Поэтому его дочь, уже далеко не юная девушка, но всё ещё сохранившая известную строгую красоту, не пользовалась успехом у холостых дворян. Осознавая, что как отец он не может обеспечить свою дочь спокойной жизнью, рыцарь Луи стал искать иные способы пополнить свою казну. Углубившись в чтение странных книг и общаясь с разными подозрительными людьми, он возымел желание найти «философский камень», чтобы с его помощью поправить свои дела, а заодно и здоровье и приобрести мудрость. Его дочь, которая осознавала своё положение и не хотела после смерти отца уходить в монастырь, поскольку алчные соседи не замедлили бы воспользоваться её горем и лишить её всего того, что ещё могло остаться, поддерживала его в этом стремлении. Для своих опытов рыцарь выбрал старую церковь на своей земле. В этом полуразрушенном здании давно уже никто не служил. Крестьяне обходили её стороной, считая бывший дом бога нынешним пристанищем сатаны, поскольку нередко там видели мерцающие огни ночью, слышалось заунывное пение, а иногда оттуда доносился смрадный дым. Зная, как люди относятся к этой церкви, рыцарь Луи решил именно там сделать свою лабораторию, рассчитывая, что уж там-то его никто не потревожит.

         Соседом рыцаря Луи через границу был небогатый барон. Пусть его имя будет Ганс – крупный, пузатый, светловолосый весельчак, которого легко можно было принять за бюргера, чем за барона. Его дочь, пусть она зовётся Гретой – пухленькая румяная хохотушка со светлыми волосами и голубыми глазами, была немногим младше дочери рыцаря Луи. Она тоже была не замужем, но её это не тяготило: благодаря своему добродушию и мягкости характера отбоя от женихов у неё не было, а небольшой капитал отца был весьма приятным подспорьем для потенциальных соискателей. Их безбедная жизнь вызывала зависть у рыцаря Луи. Но он был человеком чести, и не упрекал соседа, не оскорблял и не унижал его. Однако каждый раз встречая эту жизнерадостную пару, рыцарь Луи осознавал всю шаткость и уязвимость своего положения, и ещё более рьяно бросался выискивать книги и минералы для своих опытов, тратя последние средства.

         Подобная одержимость не могла привести ни к чему хорошему, и вскоре вокруг замка стали пропадать люди: заблудившиеся дети, проезжавшие одинокие путники, припозднившиеся пастухи и отчаянные браконьеры. Жалобы своих подданных рыцарь Луи пропускал мимо ушей, всецело уйдя в свои тайные манипуляции. Просители обращались к его дочери Клэр, но она ничем не могла им помочь.

         Так продолжалось около полугода: люди пропадали, крестьяне роптали, а рыцарь Луи всё более впадал в безумство. Его сосед, барон Ганс, был обеспокоен различными слухами, множившимися вокруг имени рыцаря. Он сострадал его положению и нередко, по-соседски, выручал его. Он считал его чуть ли не своим братом, а его дочь – чуть ли не своей племянницей. И ему было тяжело видеть, как имя рыцаря Луи теряет былую славу, приобретая всё более зловещий окрас.

         Однажды весной раздувшаяся река подмыла один из берегов, и вместе с землёй и травой в воду обрушились истлевающие останки. Окрестные крестьяне узнали в них своих родных, близких или просто знакомых. Громкий вой огласил поля и луга и достиг окон замка. Рыцарь Луи тогда побледнел, как смерть, а дочь его упала в обморок. На следующий же день возмущённые люди пришли к рыцарю Луи, потрясая вилами и косами и выкрикивая оскорбления. Если бы не своевременная помощь барона Ганса, рыцарю Луи было бы очень сложно убедить отчаявшихся людей в своей невиновности.

         Как только барон смог убедить людей в присутствии молчащего от оскорблений и наглости черни рыцаря Луи в том, что их сеньор сделает всё возможное, чтобы выяснить истину, ворчащие люди разошлись. Барон Ганс и рыцарь Луи остались одни. Рыцарь уже хотел было поспешить к своим мистическим занятиям, но барон остановил его, озабоченный его безумным видом и неистовым состоянием. Он снова завёл с ним разговор о его одержимости, которая грозит опасностью его душе, а также его дочери. Но искренняя озабоченность барона возмутила рыцаря, который впервые подумал, что не доброта, а корысть движут более благополучным соседом. Наверняка тот ждал, когда рыцарь разорится, чтобы прибрать его замок с клочком земли. Дьявол обуял рыцаря, и он накинулся на впавшего в изумление барона с бранью и оскорблениями. В полном расстройстве барон Ганс покинул замок рыцаря Луи не столько оскорблённый, сколько полный жалости и скорби к безумному, как он думал, рыцарю. Расстроенный, он вернулся к себе, не заметив даже, что его дочери Греты нет дома.

         Девушка же, любопытство которой было разбужено слухами о тёмных делах, творящихся у соседей, решила эти слухи проверить. Её интриговала тёмная сторона жизни, которой она по своей наивности не знала и не видела. Страшась, но вместе с тем снедаемая любопытством, она решила сама посмотреть, что творилось в старой заброшенной церкви.