С (не) любовью в сердце

Глава 1. Каморка под лестницей

Мир начинался не с солнечного луча, а со звука. Скрежет заржавевших петель, тяжелые шаги над головой и этот невыносимый, пронзительный скрип моей старой кровати, который отзывался болью где-то в районе позвоночника. Я открыла глаза и уставилась в низкий, скошенный потолок. Пылинки танцевали в слабом свете, пробивающемся сквозь щели в досках.

Это была моя «крепость» — крошечное пространство под лестницей, где пахло сыростью, старой обувью и дешевым хлорным отбеливателем, которым тетя Зинаида заливала всё вокруг в попытках скрыть запах бедности.

— Вставай, дрянь! Сколько можно дрыхнуть?! — голос тети прорезал утреннюю тишину, как тупой нож — плоть. — Опять до рассвета свои симфонии в голове крутила? Полы сами себя не вымоют, а Пашке завтракать пора!

Я сжала одеяло пальцами. Ногти впились в жесткую ткань. Каждый её крик был как удар хлыста. Зинаида не просто злилась, она наслаждалась своей властью над той, кому некуда было идти.

— Иду, тетя Зина... — тихо ответила я, хотя знала, что она не слушает.

Я села, стараясь не задеть головой балку. Теснота была моей постоянной спутницей, она приучила меня быть маленькой, незаметной, почти прозрачной. Сегодня это ощущалось особенно остро. В груди разливалась холодная, тягучая горечь. Шестнадцатое ноября. Десять лет.

Десять лет, как мамы нет.

В этом доме никто не помнил дат, не связанных с их собственным комфортом. Для них этот день был просто очередным вторником, когда нужно было вымещать на мне злость за неудавшуюся жизнь.

Убедившись, что шаги тети стихли в глубине кухни, я опустилась на колени и залезла рукой под кровать. Там, за кипой старых нот, стояла картонная коробка из-под обуви. Мой единственный настоящий дом. Пальцы дрожали, когда я доставала небольшую рамку.

С фотографии на меня смотрела женщина с точно такими же, как у меня, огромными глазами, в которых навсегда застыла печаль. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую я пыталась сохранить в памяти, но которая с каждым годом становилась всё бледнее, как старая кинопленка.

— С годовщиной, мамочка, — прошептала я, прижимая холодное стекло к губам. Глаза обожгло слезами, но я заставила себя сглотнуть их. Здесь нельзя было плакать. Слезы считались признаком слабости, а слабость в этом доме была приглашением к новой порции издевательств. — У меня всё хорошо. Правда. Я справлюсь. Сегодня в Консерватории отчетный концерт, я буду играть Шопена... Ты бы гордилась. Я скучаю. Так сильно скучаю, что иногда кажется — в груди вместо сердца дыра.

Я быстро спрятала портрет обратно. Если Зинаида его найдет — уничтожит. Просто из вредности. Просто потому, что «я такая же дрянь, как моя мать».

Я быстро оделась. Старая белая блузка, которую я чинила уже раз пять, и темная юбка. Когда я вышла из своей каморки, дом встретил меня привычным хаосом. На кухне уже вовсю гремели кастрюли. Тетя Зинаида, в засаленном халате и с бигуди на редких волосах, стояла у плиты.

— Чего вырядилась? — она окинула меня презрительным взглядом, помешивая пригорающую кашу. — Куда намылилась?

— В Консерваторию, тетя. У меня занятия с восьми.

— Консерватория... — она фыркнула, и это прозвучало как плевок. — Пианистка недоделанная. Вся в мамашу свою, та тоже всё в облаках летала, пока её жизнь об асфальт не приложила. Такая же дрянь, только и умеешь, что на шее сидеть. Хоть бы раз пользу принесла, дармоедка.

Слова текли мимо меня. Я выстроила в голове воображаемую стену, за которой звучала нежная мелодия фортепиано, заглушая её крики. «До-ре-ми... соль-ля-си...» — отсчитывала я про себя.

— Я приду поздно, у меня дополнительная репетиция, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да катись ты хоть на край света, — бросила она мне в спину, когда я уже хватала свою легкую куртку в коридоре. — Только чтобы к вечеру всё белье было выглажено!

Я выскочила за дверь, не дожидаясь продолжения.

Улица встретила меня колючим ноябрьским ветром и серым небом, которое, казалось, висело прямо над крышами хрущевок. Я вдохнула холодный воздух полной грудью, и на мгновение мне стало легче. Каждый шаг прочь от этого дома возвращал мне меня саму.

Там, под лестницей, я была «дрянью» и «обузой». Но здесь, когда в кармане лежали потертые ноты, а в голове звучал Шопен, я была Даяной. Девушкой, чьи пальцы способны рождать магию.

Я шла к метро, кутаясь в тонкую куртку, которая совсем не спасала от холода, но внутри меня грело одно-единственное знание: сегодня я буду играть. И в каждой ноте, в каждом касании клавиш будет моя любовь к той, чье лицо я видела только на спрятанном фото.

Я справлюсь, мама. Я обязательно справлюсь.