Сама себе фея

От Манюни до Марии Александровны.

Мария Александровна ехала за рулём своей большой машины и жмурилась, как довольная кошка на солнце. Хотелось мурлыкать. «Невзирая на всё, что происходит, мне очень хорошо, — мысли текли плавно и ласково. — Даже нежно, я бы сказала», — улыбнулась женщина.

Машина была — УАЗ Патриот цвета хаки, да ещё и с номерами ВВС. От неё шарахались и услужливо пропускали гражданские. Военная автоинспекция пыталась остановить, но происходила несостыковочка с белыми номерами, которые были на машине. Иногда её принимали за не очень нормальную жену какого-то генерала, но Марии Александровне нравилось превосходство на дороге.. Хрупкая блондинка за рулём огромного автомобиля, который часто ломался, но, если смотреть со стороны, это было неочевидно. Она умело прикидывалась дурочкой и выруливала, как могла только женщина с большим опытом вождения.

Внутри каждого человека живут несколько субличностей. Причем чем человек талантливее, тем их больше. Они проявляются иной раз самым необычным способом, и удержать их в относительном порядке могут только самые сильные и взрослые духом. Могла ли о себе так сказать Мария Александровна? Если честно, не всегда. Между Манюней, Машей, Марусей, и, собственно, Марией — Марией Александровной — то и дело возникали конфликты, отчего их жизнь была такой захватывающей, что хоть роман пиши. Или триллер.

Манюня

Манюня — девочка-подросток. Худенькая, с россыпью веснушек на слегка курносом носу, с длинной русой косой, которую нельзя было подрезать, и к семнадцати годам она доросла до колен. Пацанка — но закомплексованная, отважная — но не умеющая перечить бабушке и дедушке, которые заменили ей родителей. Быстрая, сообразительная, умная не по возрасту, добрая и ласковая, бесхитростная и жизнерадостная. Глаза-хамелеоны меняют цвет в зависимости от настроения — от злого голубого, до радостного зелёного через сто оттенков серого.

Манюня читала с четырёх лет запоями и эту страстную любовь к книгам пронесла через всю жизнь. В тринадцать лет похоронила дедушку и осталась наедине с бабушкой и внезапно свалившимися взрослыми заботами.

В школе Манюня считала себя гадким утёнком и старалась не выпячиваться, следуя заботливым наставлениям бабушки, не верила в Деда Мороза, так как в семье никто никогда о нём не упоминал. В мультиках девочка видела этого сказочного героя, но не задумывалась о нём никогда, как о волшебнике, который может появиться в жизни.

Когда Манюне было лет шесть, они с дедушкой пошли на площадь 31 декабря. Девочка уже в то время участвовала во всяких постановках во Дворце Культуры Сахарников и знала всех артистов в лицо. Снегурочку узнала сразу. Дед Мороз подъехал к самой сцене на санях, запряжённых тремя белыми резвыми конями. На упряжи, на дуге, весело заливались колокольчики. Из саней встал просто огромный, как тогда показалось девочке, Дед Мороз! Серебряный посох с звездой вверху служил опорой могучему великану. Тёмно-синяя шуба, расшитая серебряными звёздами, развевалась на ветру, как и длинная белая борода. Шапка такого же цвета с тем же орнаментом, что и шуба, была надвинута по самые белые пушистые брови, из-под которых весело, по-доброму, внимательно смотрели голубые глаза. Когда посох коснулся земли, закружился ветер, щедро раскидывая снежинки от внезапно налетевшей метели. Такого артиста Манюнечка не знала. Через несколько лет дедушка открыл секрет: то был директор Сахарного завода. Этот образ Деда Мороза остался в её сердце на всю жизнь.

Лет в десять появилась мечта о большой-большой дружной, любящей друг друга семье, где много детей и есть настоящие родители, которые очень любят своих детей, а не только бабушка.

Маруся, Машенька

От семнадцати и плюс-минус до тридцати пяти Манюню стали звать Марусей, потом Машей, хотя внешне она мало изменилась: всё та же тоненькая девушка, но уже с детьми. Те же глаза, но теперь взгляд менялся от доверчивого до злого, от усталого и беспомощного до стального мужского.

До тридцати пяти лет Маруся успела родить трёх сыновей и дочку, пережить самоубийство брата мужа и алкоголизм мужа и понять, что значит настоящее смирение.

Она умела любить безусловно, но не жертвенно. Верить безоговорочно, но проверять и помогать. Выручать бесконечно, но оставаться при этом нежной и женственной. Когда было надо, она неслась в жилете спасателя, надетом наизнанку, в любое время дня и ночи.

Взрослая Маруся — неунывающая, сама себя загоняющая раз за разом в адский костёр, но каждый раз возрождающаяся из пепла —отрастила себе железные доспехи быстро и добровольно. Эта кольчуга так вросла в кожу, что отдирать её колечко за колечком было мучительно.

Она никогда не жаловалась, делилась событиями и смеялась. Безбашенная, живущая «по сердцу» и ломающая привычные социуму шаблоны. «Надо начинать делать, а там посмотрим!», — эти слова были её образом жизни до тех пор.

Так длилось до тех пор, пока в Машеньке не начала просыпаться Мария Александровна. Которая, отодвинув в сторону вселенскую машину доброту, поинтересовалась у прочих девушек этого тела: «А насколько часто нами пользуются без всякой отдачи другие люди?».

Мария Александровна

Она родилась после 35-ти, когда начала понимать, что в её жизни что-то складывается не так. Что только на ней лежит ответственность за всё происходящее в семье. Она появилась постепенно — ищущая смыслы и находящая их. Вернувшаяся к родовым настройкам. Чувствующая себя и других. Мария Александровна обрела, наконец, себя истинную, в том женском начале, которое было создано природой специально для неё.

Мария Александровна родила младшего сына — пятого ребёнка, который был зачат в надежде на вторую дочку, но стал самым дорогим её подарком себе.

Мария Александровна вернула в себя истинную женщину, но умела при этом вовремя позвать безбашенную Марусю.

Александровна на первом месте в жизненной кардиограмме. Наша жизнь — это кардиограмма: вверх-вниз и постоянная пульсация. Там, где ровно — плато, остановка. Остановка сердца, ритма, жизни, а затем адреналин в вену, разряд! Нет эффекта. Ещё разряд! Запустили. Врачи выдыхают — ещё одна жизнь спасена.

Истории из детства, или Дай покататься

Истории из детства, или Дай покататься

— Юр, а Юр, ну дай, пожалуйста, велик покататься, — Манюня теребила пальчиками подол белого платья в синий горох. Две косички подпрыгивали и ложились на плечи то спереди, то сзади, пружиня на синих нешироких капроновых бантах. Девочке так хотелось покататься на велосипеде, так хотелось, что хотелось плакать от этого «хотелось». У всех мальчиков были велики! И Юры и, у Саши, и у Серёжи, а у неё не было. Манечка дружила с мальчишками. На улице не было ни одной девочки. С мальчуганами лазили в сахарный завод и ели сырец (это такой сахар до очистки с небольшим привкусом свеклы и медовым окрасом, но тако-о-ой сладкий!) потом на крыльце у Юрки. Сахара из вылазки на завод получилось достать немного, и Сашка рассказывал страшные истории, что может случиться, если есть его прямо вот так просто и без ничего. Оказывается, можно было даже умереть! Пока Манюня сидела, открыв рот, и смотрела в воображении картины своей смерти, Сашка с Юркой уплетали смертоносный продукт и хихикали с малой дурынды.
Саша, Юра и Серёжа были старше Мани года на два года, но девочке казалось, что они — ну о-о-очень взрослые. Серёжа участвовал не во всех приключениях — он приезжал к ним на улицу к дедушке. Был более осторожным, чем все остальные.
После истории воровства сырца из сахзавода Манюня вернулась с содраной коленкой (упала, когда с дерева слезала) и только с одним бантиком. Пришлось слушать невероятно длинную лекцию от бабушки и, что ещё хуже, ловить на себе укоризненные взгляды дедушки.
— Дедушка твой за всё время работы главным инженером- электриком на сахарном заводе ни одного кусочка рафинада не принёс домой, а ты залезла, украла, — взгляд бабушки поверх очков невозможно передать словами.

Маня сидела, аки ангел, сложив ручки на коленках, подол платья был в зелёной траве и пыли. «Совсем теперь платья не будет, — подумала она, насупившись, — Когда ж уже конец-то всей этой длинной речи?».

Девочке было пять-шесть лет, читала она с четырёх, соображала очень быстро и очень по-детски.
— Бабушка, а можно я пойду почитаю? — наклонив русую головку, Манюня робко выглядывала исподлобья.

— Вот как с ней разговаривать, Павел Иванович? — бабушка поправила очки, оборачиваясь к мужу. Гнев уже сошёл, но для порядка она могла продолжить лекцию и ещё пару часов.
— Ася, та она ещё мала, пусть бежит. Она так больше не будет. Манюнь, не будешь же?
— Не, дедушка, не буду! — девочка подбежала, крепко поцеловала и обняла маленькими ручками дедушку и бабушку. Прошептала ей на ухо очень быстро, чтобы никто никогда не услышал: — Прости, я больше так не буду, — и ускакала вприпрыжку в свою комнату.

Просить прощения Манюня не умела. Могла часами стоять в углу, но выдавить из себя «прости меня» — не могла. Горло перетягивалось чем-то тугим, рот открывался беззвучно и закрывался. Маня хотела сказать, а не получалось. Бабушку это злило. Однажды Манечка стояла в углу невероятно долго, но так и не извинилась вслух, написала на бумажке корявыми печатными и убежала. На эту тему, да и на все, которые так или иначе были похожи между собой, была очередная лекция.

Манюня безумно любила читать. Поэтому, отпрашиваясь почитать, она нисколько не обманывала. Плюхалась в пуховую перину со всего разбегу и уходила в интересный книжный мир. Так заканчивалось любое наказание. Но что будет в конце этой истории с великом Юры, девочка даже представить не могла.

— Неси рубль, и дам покататься, — кареглазый тёмноволосый Юрка улыбнулся.

— Точно дашь? — уточнила Манюня.

— Дам-дам, не переживай.

— Сейчас, подожди здесь.

Девочка побежала через дорогу домой, зашла в спальню к бабушке с дедушкой, открыла лакированный немецкий секретер ключом, который всегда торчал в замке, и достала бабушкин кошелёк. Надо было как-то так взять рубль, чтобы бабушка не заметила. Манюня обвела рубль карандашом на листике в клеточку, написала «1 рубль», старательно вырисовывая корявые буковки, вырезала и положила в кошелёк.

— Держи! — Маня бегом сбежала по ступенькам за двор, к соседям напротив, где сидел на велике Юра. Она представляла, как сейчас будет крутить педали и кататься…

— Дура, что ли?

— Ты что? Не дашь?

— Нет!

— Ну, ты же обещал, Юр! — слёзы подступали, губы начинали дрожать и не слушаться девочку, но плакать же нельзя.

— Три рубля вынесешь, тогда дам.

Маня так разозлилась, что разорвала злосчастный рубль на мелкие куски, развернулась и побежала обратно. Снова обводила, вырезала, писала, высунув язык от старания.

— Теперь дашь? — Манюня насупилась.

— Не. Пять рублей вынесешь, и дам.

Девочка снова разорвала деньги на мелкие кусочки.

И пять рублей постигла та же участь. Юрка не дал покататься.

А даже если бы и дал, Манюня не умела ездить на велосипеде и не смогла бы, как она представляла, пролететь по улице. Юра напоследок обозвал её дурочкой с переулочка и ненормальной, сказал, что ей теперь конец будет от бабушки за разорванные деньги, и уехал.

Манечка так и не смогла понять, зачем она тогда рвала деньги. Что ею двигало. Помнилась какая-то невероятная злость вперемешку с беспомощностью. Но зачем, почему, она и в сорок два не смогла бы ответить. Тогда на вопрос, зачем порвала деньги, Манюня честно отвечала, что очень сильно обидно было, и она разозлилась. Влетело и Юре. Бабушка позвонила тёте Гале, маме Юрки, и всё рассказала. Так как мальчик был старше, по непостижимой для детского разума логике взрослых он должен был остановить неразумную девчонку.

Манюня ходила с бабушкой в банк, где были вторые двери из очень толстой решётки и стоял милиционер на крылечке. По собранным кусочкам восстановили номер купюр, и бабушке вернули деньги, но даже это не спасло малышку.

Бабушка поставила Маню на колени возле этажерки в её комнате, била и очень больно таскала за длинные волосы, что-то приговаривая. Манюня плакала до истерики взахлёб и абсолютно искренне не понимала — за что?! С тех самых пор у девочки в голове укоренилась ассоциация, что длинные волосы специально созданы для наказания. Больше никогда Маню так не наказывали, но установочка осталась. Свои длинные волосы она ненавидела всю жизнь, и первым делом, когда уехала учиться в Воронеж, отрезала косу, что была длиной до колена, испытав при этом неописуемый восторг. Юная девушка ходила вприпрыжку дня три, испытывая удивительную лёгкость и даже невесомость.

Храм

За ручку бабушка ввела маленькую Манюню в церковь. Девочка восторженно смотрела на красивые высокие окна, позолоту, девственно чистые стены, на которых висели старые огромные иконы, тихий шёпот большого количества людей и алтарь. Она чувствовала, что он тёплый. Из дерева, но тёплый своей душой. И удивительно красивый иконостас, родной своими ликами.

Свечи трещали. В церкви было тепло. Рядом стояли соседки по улице, бабушка Вера пела на клиросе, её бабушка тихонько подпевала певчим и Манечка тоже попробовала. Посмотрела на бабушку, мол, можно? Та ласково улыбнулась в ответ.

С тех пор и до тринадцати с половиной лет Манюня очень любила ходить в церковь. Там ей всегда было отрадно, уютно и как дома. За это время она научилась петь на клиросе, влюбилась в церковные обряды на Троицу, но больше всего радости ей приносила Пасха.

Суета царила накануне этого дня дома: приезжала мама, они с бабушкой убирали, месили, пекли, мыли — делали всё сразу. Ночью собирали сумку и шли освящать куличи. Радостная служба, в конце которой улыбающийся батюшка обязательно святой водой брызгает от души не только куличи и яйца, но и людей, а те радостно крестятся и отовсюду слышится: «Христос Воскресе! «Воистину Воскресе!».

Возвращались на рассвете. Шли через слигу — деревянный мостик через речку. День только начинал зарождаться. Тишина и гармония природы окутывали и проникали в каждую клеточку. Отстоять всенощную было непросто, и дома быстро ложились спать, так как через несколько часов надо было идти на кладбище…

В ту ночь, когда умер дедушка, Манюня стояла на коленях перед иконами дома. В слезах она умоляла Господа и святого Николая Угодника спасти её дедушку, вернуть всё назад, чтобы были бабушка, дедушка и она. Она падала лицом в пол и плакала. Плакала и умоляла. Долго. Потом ушла в зал на диван и уснула с включённым бра на стене. Бабушка и мама были в больнице у дедушки. К утру раздался звонок: мама сказала, чтобы она шла к тёте Лиде. Тётя Лида — это была родственница и соседка. Девочка поняла, что случилось горе. Но ещё с того возраста она верила только своим глазам.

Подняв глаза над гробом, Маня смотрела на икону со злобной ненавистью. Она обиделась на Бога. Боль разрывала её изнутри и деформировала реальность. Было унизительно вспоминать, как она самозабвенно умоляла того, которому безоговорочно доверяла и верила безусловно. Маленькая девочка, без опоры внутри и достаточной поддержки в реальности, вычеркнула Господа из сердца навсегда. Так она тогда решила…

Марусе было около двадцати лет, когда она шла в Москве от метро «Китай- город». Внутри собрались тысячи галактик пустоты. Они разгоняли в душе девушки молчаливую серую пыль. На пути был храм. По расположению и низенькому входу было понятно, что он древний. Маруся зашла, по привычке перекрестилась, прошла в центр, поцеловала иконы и встала, как вкопанная. На негнущихся ногах кое-как доковыляла до лавочки и села. Она вдруг поняла, что в церковь вошла впервые за семь с лишним лет по велению сердца, сама. Замелькала перед глазами киноплёнка кадров прошлого. Стало трудно дышать и глотать. Ком рос из горла, пока не вылился из глаз. Девушка сидела и рыдала. Долго. Очень долго. Пока не выплакала всё до последней капли из себя.

В свои сорок три года Мария Александровна уже не верила в религию. Она верила в Бога, который есть любовь и, который в любви не может карать. Она верила в Бога, который оставляет право за каждым человеком проявлять свободу воли. Не верила в ад и грех — сказку о расплате «потом». Знала, что всё происходит здесь и сейчас.

— Не знаю про ад или рай, — дедушка крепко прижимал к себе Манюню и гладил по волосам рукой в кромешной тьме. Отключили свет, а через дорогу умер сосед и девочке было очень страшно. — Всё здесь, на Земле, сразу. Каждый сам создаёт себе и страшное, и доброе. Я знаю, что здесь есть жизнь, её нужно жить честно и по сердцу, а мёртвому уже всё равно.

Дедушка был мудр сердцем. Без подробностей тогда он передал любимой внучке самую главную истину жизни.

После случая на Китай-Городе Мария Александровна снова полюбила ходить в храм — больше всего, когда там никого не было. Становилась под купол, задирала голову и, улыбаясь, благодарила Господа. Ласковая прохлада по векам и щекам была ей ответным отеческим поцелуем. Конечно это были сквозняки для простых смертных, но для неё — Божье дуновение.

Иногда она шла на службу. Подпевала певчим — в единении всех верующих, с голосом любимого отца Александра душа ликовала. Стоять долго не могла, хотя знала, что стояние во время службы — не просто так. Это осталось от древних славянских практик, когда через ноги идёт энергия Земли-матушки, а сверху — от Творца. Кто-то неверно истолковывает его как наказание от Бога: мол, постой вот, чтобы знал своё место. Но всё наоборот: служба происходит с великой любовью и во благо для каждого.

Мария любила храмы. Детство было пропитано верой, она знала наизусть молитвы, знала слова службы, ей было там хорошо и спокойно.

Мария Александровна долго искала «свой» храм, чтобы прийти и быть в нём как дома и чтобы батюшка был — само проявление любви и добра. Несколько лет она ездила то в один, то в другой, а получилось, что жила рядом почти всё время, просто ждала, когда он построится. Храм получился изнутри очень похожий на церковь из её детства. Во дворе невероятно красиво: туи, кустарники, розы, огромное количество цветов — Марии было важно всё абсолютно, чтобы прийти домой к Творцу и поговорить по душам. Она давно ничего не просила у Всевышнего. Зачем? Всегда всё будет, как лучше для неё, но без ограничения свободы выбора.

За сердцем, или Как Маруся в Узбекистане побывала

Маша выпрыгнула из вагона, и практически через секунду поезд тронулся. Ребята-байконуровцы долго ещё махали из тамбура и кричали, чтобы она обязательно позвонила. В оглушающей тишине перрона девушка, к своему удивлению, не почувствовала одиночества. Вокзал сонно поглядывал на неё большими тусклыми окнами. Нигде ни души. Мелко моросило. Мягкие мелкие капли дождя щедро сыпались с чёрных небес.

«Я дома. Я в России», — Мария глубоко вздохнула и не смогла сдержать хлынувших слёз. Вода ночного неба была холодной, вода из глаз — горячей. Струйки не смешивались, и, почувствовав этот контраст, девушка рассмеялась.
— Ты чего это? — из тьмы материализовался дворник, старичок с добрым лицом.
— Я дома! — Маша почти прокричала это и, подлетев, обняла оторопевшего мужичка. — Я в России! Я дома!
— Вон оно чего, — старичок погладил девчушку по мокрым волосам, и та разрыдалась у него на плече. — Ты иди в вокзал, промокнешь. Ты отсюдова, или ещё ехать?
— Ехать, — но это уже не важно. — Я уже дома.

Три месяца назад или, может быть, чуть больше

Маша шла очень быстро. Даже не шла, а летела. Длинное чёрное пальто развевалось, открывая узкие бёдра при каждом решительном размашистом шаге. Каштановые волосы ниже лопаток рассыпались по плечам и тоже подпрыгивали, вздрагивали, ложились обратно. По щекам текли слёзы. Девушка зло стирала их с лица, но слишком много в ней было обиды, которая конвертировалась в солёную воду и заполняла красивые, сейчас зелёные, глаза. У Маруси цвет глаз зависел от настроения: серые или голубые, когда всё хорошо, и зелёные, когда она злилась. Девушка каждым шагом врезалась в мир с такой силой, что, будь она кинжалом, каждый, кто встречался, был бы беспощадно заколот.
Москва безразлично и с пониманием наблюдала, впитывая эмоции девушки. Москва и не такое видела, поэтому от неё было глупо ждать жалости. Величавая столица знала, что всё, что происходит на её улицах, есть результат свободы воли каждого человека. Иногда люди так глубоко уходили в трагическую и нерациональную спираль чувств, что Москва искренне изумлялась, глядя на страдающих. Сердце Родины имело право относиться к каждому так, как он того заслуживал.

Москва встречала своих на вокзалах и в аэропортах с распростёртыми объятиями. Раскатывала под ногами яркий, пушистый ковёр, тканный надеждами, безрассудной самоуверенностью, скромными амбициями. Люди робко ступали в мягкий ворс иллюзорного будущего, щурились от ярких огней, бегущих строк рекламы. пульсирующих, манящих призывов, которые обещали счастливую жизнь.

Кто-то вступал на этот ринг, соглашаясь на правила этого бокса в неравных весовых категориях. Кто-то побеждал, просто выйдя под софиты. Кто-то выбирал тактику получше узнать противника и в следующем бою использовать его слабые места. А кто-то бился бесстрашно и героически: падал, вставал на последнем остчёте со сломанным носом, синим лицом, шатаясь, стоял из последних сил — и залетал в шикарный кабинет владельцем личного бизнеса, или звучал со сцены, или издавался, или делал открытия, покоряя столицу. Приручал, думал, что сделал покорной навсегда, пока однажды вдруг не понимал, что снова оказался на ринге.

А Москва любит делать ставки. Любит ставить подножки и проверять на крепость намерений, на верность целей. Москва любит сильных духом и сердцем. Москве всё равно, какой у человека уровень достигнутого, внутренний стержень намного важнее. Если она чувствует силу духа, эта стальная, могучая махина начинает подыгрывать. Опираясь на свою многовековую историю, она может расчувствоваться в миг и выложить ровную дорожку жизни для человека, что чист сердцем и силён духом.

Москва — красавица, знающая себе цену, стильная, любимая и ненавидимая в равной мере, богатая и кружащая голову, спокойная и гармоничная тихими улочками центра, громкая — славой и победами. Любящая неистово, отдающаяся, обнимающая и дарящая настоящие чудеса, но в то же время ненавидящая, способная спалить в пепел и развеять его по ветру. Москва разная: то как тихий ласковый ручей, то как горная река со множеством порогов. Невероятно любимая Машкой Москва.

Но это потом. А сейчас — она шла в никуда, просто чтобы идти. С сумочкой на плече, в которой лежал паспорт и немного денег. Она могла взять больше, но не стала — она гордая! Не надо ей чужого! Пусть подавится своими деньгами!
Мария жила в это время с Василием в Москве. Она искренне и всей душой любила взрослого мужчину. Васе было тридцать шесть, а Марусе девятнадцать. Маша, если любила, то ныряя в чувства с головой, полностью растворяясь в человеке и совсем забывая о себе.

Вася занимался организацией эскорт-услуг. У него была точка на Садовом кольце. Маша не видела в этом ничего предосудительного, ей было вообще всё равно. Девочек Вася привозил из глубинки. Это были весёлые, шебутные девчонки, которые были благодарны уже просто за то, что из заметили и взяли. На вырученные от услуг деньги Василий снимал для них отдельную квартиру, покупал еду, оставляя какой-то процент себе. Маша не вникала в подробности, ей было достаточно того, что дохода им хватало абсолютно на всё. Девочки тоже были довольны: они уезжали домой, но всё равно возвращались, хотя истории «с работы» иногда рассказывали просто дичайшие.
Маша устроилась в какую-то подозрительную фирму с новомодным введением: дисконтные карты. Эти карты со скидками нужно было продавать. Шёл двухтысячный год, и слова «скидка» и «акция» были ещё малоизвестны. Маруся сомневалась в перспективах своей работы, но, когда тебе девятнадцать, вообще всё равно, что там будет через полгода.

Работа на Филях, жильё в Марьино... Фили были тогда конечной станцией. Много зелени, деревьев — целые заросли, а офисное здание красивое. Современное, много стекла, люди в костюмах — Маше очень нравилось. У неё тоже был строгий брючный костюм цвета какао. Здесь был совсем другой дух, чем дома у Васи. Здесь говорили о книгах, о кино, о том, что происходит в мире, и о том, как чудесна природа. Дома же её ждал Вася на диване или в шахматы с соседом с пивком. Спал до обеда, так как работал на точке с девочками ночью.
Маше не хватало воздуха — так она говорила самой себе. Ей хотелось ходить по Москве, узнавать её, гулять и запоминать уголочки, пропитанные историей. Вася отмахивался: мол, он и так город знает, потому что несколько лет назад работал таксистом. Машу это напрягало, но она думала, что вот отлежится, вот отдохнёт её любимый — и станет, как она мечтала, ходить с ней за руку, узнавая и открывая для себя столицу заново.
Куда она летела по улицам, Маня не знала — куда-нибудь в метро, в гущу народа. Девушка обожала большие скопления людей, там она впитывала огромное количество энергии. Ей казалось, что от каждого человека к другому идут невидимые нити, и по этим нитям движется густая, тягучая и одновременно суперскоростная энергия неодинакового заряда. Кто-то подпитывался от соседа унынием и разочарованием, кто-то делился радостью и позитивом, третий раздавал серые заряды злости, а четвёртый стоял на нейтралке. Она могла по выбору чувствовать и принимать любой заряд. Машкина личная электростанция души выдавала кучу залпов энергий — самых разных. Она одновременно пребывала в восторге от толпы, жадно, через ноздри, закрыв глаза от наслаждения, втягивала запах метро — но при этом ни на миг не забывала, что всё ещё безумно зла на этого гада Васю!
Маша села на свободное место и стала читать рекламу над окном, составляя новые слова из тех букв, которые видела перед собой. Была у Маруси такая привычка: она находила самое длинное слово и начинала из этих букв придумывать новое. Например: электростанция — станция, трос, тина, река, рост, тик, кит, кот, ток, сок, старт и так далее.

Марусе тридцать.

Марусе стукнуло тридцать.

Юрий Хой (группа «Сектор Газа») пел:

«В этот День родили меня на свет,

В этот День с иголочки я одет.

В этот День и выпить не во вред:

Мне сегодня тридцать лет»…

Маруся только вышла из ванной. На голове — тюрбан из полотенца. За окном — ласковые утренние лучи июльского солнца. На столе — фрукты, шоколад, хороший коньяк. Машенька творила на лице масочку, потягивала коньячок. «Одноклассники» булькали оповещением за оповещением. Столько сообщений с поздравлениями женщина не получала ни разу в жизни. Она чувствовала себя настолько нужной, важной, востребованной, и не для чего либо, а просто так — её благодарилипрсто за то что она столько лет живёт на свете!

Вспомнилась юность, постоянное восхищение и комплименты… Круто. Очень круто. Как важно для женщины понимать, что она важна в этом Мире, как красиво расцветает в такие моменты улыбка и глаза светятся счастьем!

Маруся вспомнила, что случилось месяц назад. Звонок от Саши:

— Машунь, надо, чтобы ты подъехала к Электронике.

И ничего не сказал больше. Такое было впервые. Никогда у них не было секретов друг от друга. Они знали друг о друге абсолютно всё, и самое плохое, и хорошее. Это был их самый главный закон в жизни.

Женщина выпрыгнула из маршрутки прямо к Саше в объятия. Поцеловались, и он повёл её к машине, серебристой «одиннадцатой» Ладе, что стояла рядом с остановкой.

— Знакомься, это Паша. Как тебе машина?

Маруся, конечно, немного, да что там говорить, очень сильно удивилась. Онемела. Растерялась. Почувствовала в животе сумасшедший танец обезумевших от счастья бабочек. Оглянулась по сторонам. Вроде не спит…

— Ну, ты проедься, как она тебе?

Маша как раз училась на права. На всякий случай, пока деньги были.

Села с важным видом, проехалась вперёд, развернулась назад. По сравнению с «пятёркой», на которой она училась, здесь руль крутился сам. Она выпорхнула из-за руля, посмотрела на Сашу абсолютно счастливыми и влюблёнными глазами — как всегда. Крепко обняла.

— Берём?

— Да, я ж не знаю, так очень хорошая, а в остальном?

Через полтора часа машина стояла у подъезда. Саша уехал на работу, а Маша сидела в ванной, лила себе в лицо ледяным душем, и слёзы стекали вместе со струями воды, растворяясь в пене, которой она себе набухала от души. Мысли неслись во все стороны, бились, наскакивали друг на друга… В ушах звучало: «Это тебе на тридцатилетие подарок».

Маруся полюбила Сашу в первую же секунду знакомства. Или она его любила и будет любить всегда. Просто они в очередной раз встретились в Вечности.

Тридцатилетие запомнились ещё и необыкновенной встречей с друзьями и родственниками в ресторане, купанием в водохранилище, сумасшедшими танцами и душевными разговорами. Это был один из самых счастливых дней в её жизни. Маруся считала каждый день по-особенному счастливым, но всё же находились среди них такие, которые выделялись очень ярко, доставая лучами до самых небес.

Маруся и туман (2010-2011 годы)

Оказывается, Мария никогда не видела тумана… Хотя нет, скорее не так. Она видела туман, но, чтобы так близко и подробно — ни разу в жизни!

Подробно познакомилась с красотой этого загадочного явления Маруся за рулём. Когда впервые в свете фар появилась змеящаяся густая кисея прозрачно-белого цвета, Маша аж присвистнула:

— Саша, Саша, посмотри! Глянь, какая красота! Сашуль…

Она была в полном восторге!

— Ты что, тумана раньше не видела?

— Не-а! Так близко — впервые… Видела только со своей горы, как по лужку стелился.

Женщина включила правый поворотник и припарковалась на обочине, встав на аварийку. Вышла на дорогу.

— Сашуль, это одновременно и сказочно красиво, и жутко… Будто где-то рядом баба Яга живёт, да?

Саша стоял курил и, молча улыбаясь, смотрел на жену. Они вместе уже девять лет, но та умела удивлять и удивляться самым естественным образом самым простым вещам. Радовалась, как ребёнок, поднимала глаза и искала взгляд мужа. В такие минуты у Саши дыхание перехватывало от нежности к своей любимой.

— Душа моя, поедем? — Саша подошёл к жене, которая, пританцовывая, руками «резала» туман, пытаясь захватить его в ладони.

— Да, солнышко, конечно, поехали.

Они стояли посреди трассы, обнявшись, окутанные вуалью тумана в безмятежной тишине непроглядной ночи. Два сердца стучали в такт, отбивая бессмертный ритм любви друг к другу, любви к ним всего Мира. Эти двое жили по любви и велению сердец, никогда не повышая друг на друга голос, часто удивляя чем-то самым обыденным, а там, где, казалось, они уже знали друг о друге всё, всплывало что-то новое и приятное.

Ни одной машины. Тишина. Только проглядывали тёмные деревья из осенней лесополосы и бесконечно змеился густой, сказочный туман.

Всесезонка, трасса и Маруся ( 2010 год, начало зимы)

Маша еле ползла по трассе — было очень скользко. Не спасала даже шипованная резина, и порой приходилось ползти со скоростью двадцать километров в час. Дороги не было — сплошной лёд. Она ехала из Белгорода, где в командировке работал муж Саша. Уже было десять вечера, она ехала пять часов, но не проехала даже половины пути. Маша ехала к бабушке в Ольховатку, где сейчас жила её семья, а Саша под Белгородом строил крупную птицефабрику. Маша отвозила и привозила мужа, так как за рулём ездила только она.

По дороге туда была жуткая метель, за внегом ничего не было видно. Маша любила любую погоду: радовалась метели, дождю, особенно — когда была за рулём. Для неё это было романтично, для неё это было необычно, она чувствовала комфорт и уют, так как чувствовала себя защищённой, пока снаружи бушевала непогода. Но сейчас она очень сильно устала.

Мама несколько раз звонила и спрашивала, когда она приедет домой, но женщина не знала, потому что невозможно было ехать быстро. Водители знают, что нельзя говорить о том, когда ты приедешь, пока в дороге, но звонки продолжались, и Машу это уже подбешивало.

На очередном подъёме её обогнала красивая иномарка. А на следующем спуске женщина увидела, как эта иномарка торчит багажником из кювета. Маруся остановилась, потому что всегда останавливалась, всегда предлагала свою помощь — по-другому она не могла. Припарковалась, спустилась по сугробам с обочины.

— Да вот, улетели, — молодой, красивый. Армянин, наверное.

— Да, я видела, как вы пролетели мимо меня. Какая у вас резина? — в темноте было плохо видно, но Марии показалось, что летняя.

— Всесезонка. У нас прекрасная резина, новая, только купили.

Маша подумала, что «оно и видно, какая она новая и прекрасная». Достала толстую верёвку, которая лежала у неё в багажнике вместо троса, привязала к фаркопу, дёрнула. Слегка помятая красная иномарка стала на дорогу.

Машин на трассе не было вообще. Все, наверное, пережидали погодный апокалипсис дома или остановились где-то, как это делают разумные водители. Но разумным водителем Маруся станет ещё нескоро.

Обменялись телефонами, верёвку ребятам оставила — с их супер-резиной им нужнее… Поехала дальше. Через пару недель они ехали мимо Ольховатку и завезли верёвку. Потом нашли друг друга в Одноклассниках и очень долго переписывались. Маша не помнила имя того молодого человека, но из публикаций в соцсети знала, что у него родились две дочурки. Много лет потом они слали друг другу подарки на Новый год.

У Марии много было таких приключений на трассе. Был период, когда она за месяц наматывала по три-четыре тысячи километров за рулём, а то и больше, притягивая к себе множество трудностей или помогая в непростых ситуациях другим водителям. Высшие силы были всегда рядом серьезных аварий с Машей не случалось.

Боль (2011 год)

В жизни Марии было два периода, на которые она оглядывалась и вздрагивала. Пожара среди них не было. Пожар они проживали с Сашей вдвоём. Делили боль и страх, которые ледяной липкой и вязкой субстанцией окутывали их первые два месяца. Кто-то брал на себя больше, кто-то меньше — так, опираясь только друг на друга, поскольку внутренняя опора тогда была утеряна, они прожили вместе эти тяжёлые дни.
Но те первые два периода Маша проходила сама.

Первый — бабушкин уход. Бабушка уснула вечером, а ночью ушла. Маруся садилась у кровати, пока бабушка была жива, брала тёплую родную ладонь и клала себе на голову. Или гладила сама себя рукой бабушки. Разговаривала. Обо всём. Потом целовала красивые длинные пальцы и клала на место, как ей казалось комфортным. Она знала, что больше бабушка не откроет глаза и не придёт в себя. Так она дарила себе последнюю ласку и нежность от самого родного человека много раз за тот день.

Маруся не плакала. Рядом были дядя Витя и мама. Дети у бабушки родились от разных мужей. И всё бы ничего, но не сумела Анастасия Григорьевна научить их любить друг друга больше жизни, знать, что они — одна кровь, и что вместе они — великая сила.
Поздним вечером бабушка вдруг начала глубоко и часто дышать. Дети сели рядом и взяли её за руки — Мария попросила их об этом. Бабушка глубоко вздохнула и затихла. Всё. Маша почувствовала, как внутри открывается чёрная воронка и, увеличиваясь в размерах, поглощает способность чувствовать. Чёрная дыра в оболочке человека — так ощущала себя женщина.

Тогда Маша ещё не вспомнила всё, что знала, и было ей тяжело, как обычному человеку. Вдруг бабушка снова вздохнула. Надежда промелькнула так вскользь, будто оступилась и не туда заглянула. Ведь понимаешь, что так не бывает, но мозг, защищаясь от боли, немножко надеется. Ещё один вздох. Теперь точно: всё.
Пришёл Лёшка, участковый, спрашивал, писал, смотрел сочувственно. Марии необходимо было с кем-то поделиться. Показать свою страшную дыру и, хотя бы, услышать обыкновенные ничего не значащие звуки. Может, слова, которые просто вылетят изо рта и на секунды уменьшат размеры её ужаса.
Доверительных отношений у неё ни с бабушкой, ни с мамой никогда не было. Многие говорят, что так было у всех, это нормально, и не стоит заострять на этом внимание. Но у тех, кто так говорит, вся жизнь — показатель того, как жить не надо. Маша никогда не спорит с ними. Это люди с поломанными настройками из детства. Сейчас, имея детей, из которых двое — совсем взрослые, Мария понимала, что это совсем не нормально. Это огромный отрезок её жизни, в котором закладывалось её будущее. Меж мамой и ребёнком должны быть очень, очень доверительные отношения. Беспредельное тепло и нежность. Вселенская забота и любовь. Лишённая этого в детстве, Маруся не обозлилась, не ожесточилась, а сама стала источником любви и нежности. Став мамой, она старалась ничего не упускать и любить своих детей, насколько возможно сильно, но без вреда для них. Она научилась взращивать любовь в каждом миллиметре семьи, в дыхании каждого. Маша любила сама и опыляла любовью всё вокруг.
Бабушку Манюня любила очень сильно. Бабушка была мудрая, добрая и строгая одновременно. Следила за новостями, лунным календарём, любила читать и записывать цитаты. Вкусно готовила, но след войны не давал беспредельно баловать родных. Не сидела в тылу, пробиралась фельдъегерем под пулями — чего только не пережила эта отважная, но при этом очень ранимая и беззащитная женщина за пять лет войны.

Чистота у неё была везде: в каждой комнате, на каждом сантиметре огорода, двора, летней кухни, в сарае, погребе, за двором — везде порядок. Анастасию Григорьевну знали и уважали в обществе. Должность главного бухгалтера централизованной бухгалтерии района накладывала и ответственность, и известность.
Слёзы лились у Маши, но без воплей. Своё горе одиночества она запихнула в чёрную дыру внутри себя, а та благодарно проглотила, хищно облизнувшись.
Ночь без сна. Вторая. Третьи сутки. Похороны. Гроб в землю, сверху землю — опа, как и не было никого. А ведь только позавчера бабушка ела борщ, что сварила внучка, и шутила, что наелась, как перед смертью. У Маруси теперь была чёткая граница её чёрной дыры. Чёрный платок женщина свернула шарфиком и повязала вокруг головы. Жара стояла невыносимая. «Лада», её любимый серебристый универсал, сломался, и как ехать домой, Маша не знала. На холостых машина глохла, кипела и что-то ещё невообразимое творилось с автоматикой. Казалось, что она сломалась вся и сразу. А сегодня вечером надо было ложиться в больницу на плановую операцию с Антоном. Не ехать нельзя. Привычное состояние — постоянное преодоление на стадии выживания.
На поминки Мария не осталась. Если поест — уснёт, и неизвестно, насколько. Мама насобирала продуктов, поцеловала, обняла и перекрестила в дорогу.
Дома ждал Саша, который отпросился из больницы, чтобы побыть с детьми. Ему сделали операцию на ноге: хронический остеомиелит — это когда сверху ударился, а внутри тихо и безболезненно сгнивает кость. Врачи резали, чистили и матерились, отпуская домой. Мама звонила знакомому на скорой — приезжали, делали перевязку, пока Маша была далеко.
Не проехав и двадцати километров, Маруся поняла, что ехать очень тяжело, и вообще непонятно, как. За рулём она постоянно засыпала. Курила не переставая, чтобы не уснуть. Пыталась остановиться и поспать, но в закрытых глазах крутилось кино: гроб в землю, сверху земля — и эта карусель неслась перед глазами нескончаемо.

Сейчас Мария Александровна обязательно бы поела и поспала пару-тройку часов перед поездкой, но тогда она жила на разрыв жил, сама себе создавая невыносимые условия, в которых, находясь в состоянии жертвы, она преодолевала и побеждала.
Примерно через семьдесят километров от Ольховатки на обочине голосовали мужчина и женщина. Маша решила подобрать их. Она всегда останавливалась, но сейчас — не без умысла. Женщина остановилась уже раз пять, поливала себя водой, приседала, бегала вокруг машины, но ничего не помогало — она постоянно засыпала.

Мария и шашечки (2011 год)

Маша уложила детей, выпила большую чашку кофе, выкуривая сигарету за сигаретой, прошлась ещё раз по двухкомнатной съёмной квартире. Поцеловала сначала годовалого Антошу, потом тихонько стала на стул и поцеловала свою единственную дочурку, девятилетнюю Дашеньку, спящую на втором ярусе кровати. Внизу спал десятилетний Георгий, она тихонько поцеловала и его. Зашла ещё раз к Антошке, вздохнула, замкнула квартиру и вышла в ночь. Женщина завела свою серебристую «Ладу» и достала из багажника «шашечки». Машина стояла в торце дома, откуда виден был балкон на четвёртом этаже. Там висели детские вещи на верёвках по порядку: от большего к меньшему. У Маши тоскливо засосало под ложечкой: так хотелось лечь спать с детками.

Сегодня она приняла решение идти таксовать и съездила на рынок за жёлто-чёрными шашечками на крышу, чтобы было понятно, что её машина — это такси.

Саша лежал в больнице. Хронический остеомиелит у него был с детства. Левая нога, большой палец — начало. Нельзя ударять и никак травмировать, иначе внутри начинает гнить кость, ничем не выдавая этого процесса снаружи.

Последние недели Саша пил запоями. Не работал, мог вытащить и продать что-то из дома, чтобы было на что выпить. Денег не было платить коммунальные платежи, нечем было платить за аренду квартиры, да и на еду уже не было. Когда муж пил, Маша не пускала его домой и вызывала милицию. Те забирали его на сутки, потом выпускали, и так по кругу.

Нет, Саша не был буйным. Не ругался, не распускал рук, не кричал. Просто напивался до состояния, когда не держат ноги, и валился спать. Маша тогда впервые выбрала себя и теперь удаляла его из квартиры единственно доступным в её понимании образом просто из нежелания дышать перегаром.

Идти её мужу было некуда. Родители умерли, квартира в Луганске продана, ни братьев, ни сестёр. У него была только она и дети, но это богатство не ценилось по умолчанию. Маруся этого долго не понимала.
Ещё за пять лет до появления Антона повесился младший брат Саши. Кто-то скажет, что больная, мол, родила третьего. Но Антон родился вопреки всему, хотя Маша пила противозачаточные таблетки.

После трагедии с братом её муж впервые ушёл в запой. Это было очень тяжёлое время. Она сама невыносимо переживала ситуацию, которая не могла вместиться в голове и разрывала мозг своей несуразностью, возмутительностью и невероятной силы болью. Маша оправдывала мужа, что это нормально — так переживать и пить, ведь горе-то какое! Но проходило время, и женщине надоело скакать одной с детьми и ждать нового подвоха от мужа.

Что делать, она не знала. Алкоголики — очень хитрые и изощрённые люди, которые никогда не признаются, что они алкоголики. Спустя годы, Мария понимала, что тогда она сама допустила невыносимый хаос в их жизни. Женщина всегда отличалась мудростью — никого не винить ни в чём. Она ещё не умела брать на себя ответственность в истинном понимании этого выражения, но и не перекладывала никогда её на других. Действовала, исходя из базовых настроек. Ей в голову не могло прийти, что настройки можно изменить, дверь не одна и выход можно найти, действуя иначе.

Снять другую квартиру Маруся не могла: не было денег. Здесь хозяйка знала её давно и шла на уступки. Возможность оплаты частями — это был главный плюс. Выгнать Сашу тоже не представлялось возможным: он шёл, плёлся или полз всегда домой. На тот момент Маша не видела выхода из этого замкнутого круга. Работать в каком-то постоянном графике она не могла, так как детки были маленькие и не с кем было их оставить.

Так она ушла в такси. Иногда возвращалась без денег, но живая, за что была безмерно благодарна Творцу. Но чаще она возвращалась с деньгами — уставшая, спавшая по два-три часа в сутки. Она вытащила тогда семью из финансовой ямы.

А ещё она верила и любила. Верила в мужа. Верила, что он перестанет пить и у них опять будет прекрасная семья. Когда Саша не пил, это был самый лучший мужчина на свете. Лучший отец и муж. Она желала бы каждой женщине такого мужа. Вера её не подвела. Случилось. На восемь лет.

Для Марии семья всегда была самым главным в жизни. Выросшая с бабушкой и дедушкой и, как каждый ребёнок, мечтающая о папе и маме, она создавала свой идеальный маленький мир всеми силами, как могла. Каждого наполняла своей любовью, которой у неё было много внутри. Она свято верила, что её любовь может абсолютно всё, а значит, и Саша рано или поздно изменится.

Она его не переделывала, не пыталась изменить, просто любила и верила, отдавая всю свою душу, часто не оставляя ничего для себя. Всё отдавала детям и мужу. Ей бывало невыносимо тяжело, но женщина никогда не сдавалась. Плакала, чтобы никто не видел. Ездила в лес и орала сквозь рыдания, как раненый зверь — и отпускало. Потом слушала мантры и успокаивалась.

Руль спасал. За рулём она расслаблялась и ни о чём не думала. Душа улетала в свободном и счастливом полёте. Ей было хорошо, свободно, снова появлялись силы любить эту жизнь, родных и всех, кто был рядом.

Мария и интуиция. (2011 год)

Маруся уложила детей, выпила чашку кофе величиной с гранёный стакан, ещё и кипяточка долила несколько раз. Кофе был дерьмовый, растворимый, из самых дешёвых. Зато сигареты нормальные. Пять сигарет с такой безмерной чашкой кофе — самое то. Прикинув, посчитав и взвесив все ЗА и ПРОТИВ, Манюня взяла ключи и пошла таксовать.

Она купила шашечки, хотя знала, что гаишники стали штрафовать неофициалов. Звучит-то как! А она ведь только на жизнь за ночь еле накатывала. Максимум, если ночь хорошая, то на жизнь на пару дней.

Индикатор бензина стремительно понижался. Ровно на какой-нибудь один недалёкий заказ — и сразу надо будет заливать. У ДК Кирова вон рука, ага, нерусский… Та, какая разница! Но.

У Маруси была интуиция. Не то, чтобы прям как у тех просветлённых, о которых Маня тогда и не слыхала, но предчувствие беды всегда давало знать холодком в солнечном сплетении. Например, Сашу она находила в любом конце города с погрешностью в двадцать метров.

Вот и сейчас что-то стало Марии очень уж дискомфортно в своей родной машине. Захотелось остановиться, выскочить из авто и бежать.

— Там покажу, где остановиться.

Маня примерно знала, где это, но маршрут удлинялся, и конечный вариант ей совсем не нравился: частный сектор, окраина, там были только недострои и собаки.

На часах двадцать три с чем-то. На перекрёстке Димитрова с Ленинским проспектом стояли гайцы. Решительно развернувшись по обручевскому кольцу (недалеко от перекрёстка), Мария полетела к милиции.

Справа донеслось с акцентом:

— Ты куда это?

Гаишники уехали, но Манюня соображала в таких ситуациях невероятно быстро. Завернула налево, к таксистам. Чуть не въехала в задницу одному из тех, что кучками стояли на остановке. Остановилась с визгом шин и тучей пыли, испуганно взлетевшей вверх.

— Выходи, — сказала своему пассажиру, — мы никуда не поедем.

— Как это не поедем? Ты ох@@ла? А ну вези меня, куда сказал!

Машу окатило ледяной волной ужаса. Трясущимися руками она открыла дверь и, стараясь двигаться ровно, спокойно вышла. У машины уже собрались мужики, начали переходить с противоположной стороны таксисты. Самый огромный спросил:

— Проблемы?

Маша была на грани истерики, но произнесла очень ровно:

— Выходить не хочет.

Мужик подошёл к машине, открыл дверь.

— Выходим. Приехали.

— Я никуда не выйду. Пусть везёт.

Таксист повернулся к Марусе.

— Деньги брала?

— Нет.

— Она деньги брала у тебя? — уже пассажиру.

— Нет…

— Тогда выходи, или мы тебе поможем.

— Ах ты, сука русская! Если б ты меня довезла, я б тебя там и прирезал! Я б знаешь, что с тобой делал, тварь?

Лёгкий пинок под жопу прервал горячую эмоциональную речь и придал этому существу ускорения.

Машу просто подкидывало. Больше сдерживаться она не могла. Села в машину и завыла в голос. Мужики растерянно стояли вокруг и не знали, что делать. Кто-то из них сходил в Русап за кофе. Манюня благодарно приняла, выпила, крепко обняла мужчину и поехала.

Конечно, о дальнейшей работе не могло быть и речи. Маша ехала с выключенным радио и просто молча ревела. Слёзы текли двумя ручьями. Молилась, чтобы хватило бензина до дома. Прикидывала, где взять денег завтра на молоко Антоше, совсем не помнила, есть продукты или нет, как и с чем ехать к Саше в больницу. Доехать до дома, упасть, уснуть и забыть. Бензина хватило. Вселенная любила Марусю.

«Завтра будет новый день, и я обязательно что-то придумаю», —думала Маша, засыпая.