Санта Муэрте

Дисклеймер

В романе содержатся сцены секса, насилия, похищения, избиения, принуждения, поклонения человеку, попытки суицида и убийства. Не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет и слабонервным!

Все персонажи и события выдуманы мною, а арты созданы с помощью искусственного интеллекта. Совпадение внешностей с реальными людьми - чистая случайность.

Лучший муж в мире

Я стояла на кухне нашей уютной современной квартиры, где солнечный свет лился через большие окна, отражаясь от белых мраморных столешниц. Аромат свежесваренного кофе витал в воздухе, смешиваясь с нотками ванили от свечи, которую я зажгла утром. Я налила кофе в его любимую кружку – ту, с надписью "Лучший муж в мире", которую подарила ему на годовщину, – и добавила ровно одну ложку сахара, как он любит. Мои руки слегка дрожали, но я улыбнулась сама себе. Брендон всегда умел меня успокаивать, даже когда мир вокруг казался таким ненадёжным.

Я прошла в спальню, где дверь в ванную была приоткрыта, и пар ещё клубился в воздухе. И вот он вышел – мой Брендон, высокий, как баскетболист, с мускулистым телом, которое он поддерживал в форме ежедневными тренировками в спортзале. Его светлые волосы были влажными, спутанными после душа, и они падали на лоб, подчёркивая эти серые глаза, которые всегда смотрели на меня с нежностью, страстью и неисправимой искрой хулигана. На его левом плече красовалась татуировка – моё имя, "Фрэнки", выведенное элегантным шрифтом с маленьким сердечком в конце. Он сделал её в нашу первую годовщину, и каждый раз, видя её, я таяла. Он был в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер, и вода ещё капала с его кожи, делая его ещё более неотразимым.

– Вот твой кофе, милый, – сказала я, протягивая кружку. Мой голос был мягким, но внутри меня бушевала тревога.

Он взял кружку, его сильные пальцы коснулись моих, и он улыбнулся той улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще.

– Спасибо, детка, – проворковал он, делая глоток и ставя кружку на прикроватный столик, подошёл ближе, обнял меня за талию и поцеловал в лоб. – Что-то не так? Ты выглядишь встревоженной.

Я вздохнула, опустив глаза на пол. Мы сели на край кровати, и я прижалась к его плечу, чувствуя тепло его тела.

– Брендон, эта авантюра с акциями... Ты уверен, что всё будет хорошо? Ты же занял столько денег у этого... Хуана. Мексиканский барыга – это не шутки. Что, если что-то пойдёт не так? Мы можем потерять всё.

Его серые глаза потемнели на миг, но он быстро взял мою руку в свою, переплетая пальцы.

– Фрэнки, милая, послушай меня. Эта развивающаяся фирма – золотая жила. Мы с Дэном изучили всё: рынок, прогнозы, инсайдерскую информацию. Акции взлетят в цене через пару недель, и мы не только вернём долг Хуану, но и заработаем кучу сверху. Я не стал бы рисковать нами, если бы не был уверен на сто процентов. Доверься мне.

Я посмотрела на него, и его уверенность начала просачиваться в меня. Он всегда был таким – смелым, решительным. Я кивнула, и он притянул меня ближе, его губы нашли мои в поцелуе, который начался как утешение, но быстро перерос в нечто большее. Его руки скользнули по моей спине, подхватывая подол моей лёгкой домашней майки, и я почувствовала, как Брендон раскрыл полотенце.

– Я люблю тебя, – прошептала я, когда он уложил меня на кровать, его тело накрыло моё, а губы спустились к моей шее, покусывая кожу, вызывая мурашки по всему телу. Я запустила пальцы в его влажные волосы, притягивая его ближе.

Он перевернул меня на живот, и я послушно встала на четвереньки, опираясь на локти и колени. Кровать скрипнула под нашим весом, простыни были мягкими и прохладными под моими ладонями. Брендон встал позади меня, его сильные руки схватили мои бёдра, пальцы впились в кожу с той смесью нежности и силы, которая всегда сводила меня с ума. Я почувствовала, как он входит в меня медленно, дюйм за дюймом, заполняя меня полностью. Мой стон эхом отразился в комнате, и он ответил низким рычанием, начиная двигаться.

Его ритм был уверенным, мощным – каждый толчок посылал волны удовольствия через моё тело. Я выгнула спину, прижимаясь к нему ближе, чувствуя, как его мускулистый торс касается моей спины. Его дыхание было горячим на моей шее, когда он наклонился, целуя меня в плечо, в то время как одна рука скользнула вперёд, лаская мою грудь, пропуская сосок между пальцами. "Моя любимая, Фрэнки, – прошептал он хрипло. – Ты создана для меня." Я задыхалась, мои стоны становились громче с каждым движением, его бедра шлёпали о мои, создавая ритм, который эхом отзывался в моей душе.

Он ускорился, его хватка стала крепче, и я почувствовала, как напряжение нарастает внутри меня, как волна, готовая обрушиться. "Да, Брендон, пожалуйста... глубже," – выдохнула я, и он подчинился, входя с такой силой, что мир вокруг растворился. Мои мышцы сжались вокруг него, и оргазм накрыл меня, заставляя тело дрожать. Он последовал за мной через секунду, его тело напряглось, и он излился внутрь меня с низким стоном, когда его имя слетело с моих губ.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша, переплетённые в объятиях. Его рука гладила мою спину, а я прижалась к его груди, слушая биение его сердца. "Всё будет хорошо, – прошептал он снова. – Я обещаю."

И в этот момент, когда мы лежали, окутанные послевкусием страсти, в дверь постучали. Маленький, робкий стук.

– Мама? Папа? – раздался голосок нашей шестилетней Саманты из-за двери. – Мам! Приготовишь завтрак?

Мы переглянулись, улыбаясь. Наша маленькая семья – вот что было важнее всего.

Я быстро натянула на себя мягкий хлопковый халат, завязала пояс и поправила волосы, пытаясь выглядеть так, будто ничего особенного только что не происходило в нашей спальне. Брендон уже натянул боксеры и футболку, улыбнулся мне уголком губ и кивнул в сторону двери.

– Иди, милая. Я пока оденусь.

Я открыла дверь, и там стояла Саманта в своей розовой пижаме с единорогами, теребя край подола и сонно моргая большими глазами.

Энджел

Вернувшись в квартиру, я быстро переоделась в джинсы, уютный свитер кремового цвета и кроссовки. Взяла ключи от машины и вышла. Но перед тем, как сесть за руль, позвонила Брендону — просто чтобы ещё раз услышать его голос.

– Уже в школе? – спросила я.

– Только подъезжаем. Саманта поёт песенку из мультика, вся машина в её настроении.

Я улыбнулась, но потом голос стал серьёзнее.

– Брендон… ты ведь сегодня к Дэну едешь, да?

– Да, детка. Нужно обсудить детали по акциям. Он в этом разбирается лучше всех, кого я знаю.

– Я не доверяю ему, – выпалила я. – Его идеи всегда какие-то… безумные. Помнишь, как он в прошлом году чуть не втянул тебя в ту схему с криптой? Мы едва не потеряли сбережения.

На том конце трубки повисла короткая пауза.

– Фрэнки, – мягко сказал он. – Дэн — друг. Да, он любит рисковать, но сейчас всё по-другому. Я сам всё проверил. Это не его авантюра, это моя. Я контролирую ситуацию. Доверься мне, пожалуйста. Скоро всё будет позади, и мы поедем в отпуск, как мечтали. Только ты, я и Саманта. Обещаю.

Я вздохнула, чувствуя, как его голос, как всегда, обволакивает меня теплом.

– Ладно… Просто будь осторожен. И позвони, когда будешь возвращаться.

– Обязательно. Люблю тебя.

– И я тебя.

Я положила трубку, села в машину и поехала к сестре.

Энджел работала в доме престарелых на окраине города — спокойное место с ухоженным садом и запахом свежесваренного чая в коридорах. Я нашла её в комнате отдыха: она только что закончила смену и сидела за столиком с чашкой кофе, листая телефон. Её тёмные волосы были собраны в высокий хвост, форма медсестры сидела идеально, как всегда.

– Фрэнки! – Она вскочила, обняла меня крепко. – Что-то случилось? Ты выглядишь… напряжённой.

Мы сели в уголке, подальше от посторонних ушей. Я рассказала ей всё: про акции, про долг Хуану, про то, как Брендон уверен, что всё получится, и про то, как я боюсь, что он слишком сильно рискует. Про Дэна, которого я никогда не любила — слишком гладкий, слишком самоуверенный, слишком много обещаний.

Энджел слушала молча, не перебивая. Когда я закончила, она взяла мою руку в свою.

– Ты имеешь право бояться, – тихо сказала она. – Это большие деньги, и этот Хуан… Мексиканцы все до одного бандиты! Но Брендон… он ведь всегда был таким. Смелым до безрассудства. И пока что ему везло.

– А если в этот раз не повезёт? – прошептала я.

Энджел посмотрела мне в глаза — те же зелёные, как у меня, только чуть старше, чуть мудрее.

– Тогда вы справитесь. Вместе. Вы всегда справлялись. Но если тебе так страшно… поговори с ним ещё раз. Не дави, просто скажи, как чувствуешь. Иногда мужчины вроде Брендона слышат только тогда, когда страх звучит не как упрёк, а как любовь.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле немного рассосался.

– Спасибо, Эндж. Ты всегда знаешь, что сказать.

Она улыбнулась, потрепала меня по волосам, как в детстве.

– Поехали домой, сестрёнка. Заваришь мне тот свой травяной чай, и мы ещё поболтаем. А Брендон… я думаю он знает, что делает…

Я обняла её ещё раз, и в этот момент поняла, что, несмотря на страх, я всё ещё верю в нас. В него. В нашу маленькую семью.

Я довезла Энджел до её маленькой уютной квартиры в старом районе — всего десять минут езды от дома престарелых. Мы вышли из машины, и она сразу начала жаловаться, что у неё опять нет сил после смены. Я, конечно, не смогла уехать просто так. Зашла с ней, закатала рукава и взялась за дело. Пока она наводила порядок в комнате, я помыла посуду, которую она накопила за неделю, и даже протёрла пыль на полках. Энджел смотрела на меня с улыбкой и качала головой:

– Ты всегда была такой, Фрэнки. Спасаешь всех вокруг, даже когда самой страшно.

Я только пожала плечами. В тот момент мне нужно было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о Брендоне и его встрече с Дэном.

— Расскажи как твои дела со Стэном? Чем закончилось свидание? - спросила я.

— Никак! Я поняла, что он не тот человек, который нужен мне.

— А какой тебе нужен?

— Тот кто бы взял меня в свои руки и не отпускал. Чтобы был романтичным и читал мне стихи, но при этом не был слюнтяем, а был сильным, жестким, бескомпромиссным.

— Ну и запросы у тебя, Энджи! - усмехнулась я.

— Я могу только мечтать о таком! - грустно вздохнула она.

А потом я поехала за Самантой. Занятия уже подошли к концу, дети шумели у ворот. Моя девочка выбежала ко мне с широкой улыбкой, рюкзачок болтался на одном плече, а в руках она сжимала рисунок — огромный разноцветный дом с нами троими и собакой, которой у нас пока нет.

– Мам! Смотри, я нарисовала нас всех!

– Какая красота, солнышко, – я поцеловала её в макушку и взяла за руку. – Пойдём домой. По дороге загадаю тебе загадки, ладно?

Она тут же закивала, глаза загорелись.

– Загадывай!

– Ладно… Что можно увидеть с закрытыми глазами?

Саманта задумалась, наморщила носик.

– Сон?

– Умница! Правильно.

Мы шли к машине, и я продолжала:

– Зимой и летом одним цветом?

– Ёлка!

– А что имеет шею, но нет головы?

Она хихикнула:

– Бутылка!

Я смеялась вместе с ней, чувствуя, как её детская радость немного разгоняет тучи в моей голове. Дома я сразу отправила её переодеваться, а сама пошла на кухню готовить ужин. Решила сделать её любимые спагетти с мясными фрикадельками, салат из огурцов и помидоров, а на десерт — шоколадный пудинг. Пока я занималась готовкой, мысли всё равно возвращались к Брендону.

Как ты мог?

Я звонила ему три раза, но он не отвечал. Сердце сжималось всё сильнее. Я пыталась убедить себя, что он просто занят, что телефон на беззвучном, что всё в порядке… Но внутри уже нарастала паника.

И вот наконец входная дверь хлопнула. Я услышала быстрые шаги Брендона — не те спокойные, уверенные, к которым привыкла, а торопливые. Он влетел на кухню, лицо бледное, глаза дикие. В руках ничего, только ключи от машины болтались в пальцах.

– Фрэнки, собирай вещи. Быстро. Саманту тоже. Мы уезжаем.

Он не стал ждать ответа — развернулся и пошёл в спальню. Я услышала, как он выдвинул ящик комода, как швыряет вещи в спортивную сумку.

Я бросила ложку в раковину и побежала за ним.

– Брендон! Стой! Что происходит?!

Он не остановился. Запихивал в сумку джинсы, футболки, паспорта, пачку наличных из сейфа.

– Потом объясню. Собирайся. Нам нужно уйти. Сейчас.

Я схватила его за руку, заставила повернуться ко мне. Мои пальцы дрожали.

– Нет. Ты скажешь мне прямо сейчас. Что случилось?

Он посмотрел на меня — и в его серых глазах, которые всегда были такими твёрдыми, я увидела страх. Настоящий, голый страх.

– Акции рухнули. Фирма обанкротилась сегодня утром. Всё. Ноль. Полный ноль.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– А Хуан?

Брендон сглотнул.

– Хуан… он тоже был в деле. Вложил туда огромные деньги. Свои. Не просто одолжил нам — он сам играл на повышение. Теперь он потерял всё. И он винит нас. Меня и Дэна. Мы должны ему не только то, что заняли… Мы должны ему ту сумму, на которую он прогорел. Это… это миллионы, Фрэнки. Он уже звонил Дэну. Сказал, что если мы не вернём всё через сутки, то… – он осёкся, но я и так поняла.

Я отшатнулась, прижала руку ко рту. Слёзы хлынули мгновенно.

– Я же говорила! Я же говорила тебе, Брендон! Я же чувствовала! Эта чёртова авантюра, этот Дэн со своими идеями… Я знала, что так будет! Мы потеряем всё! Саманту… нас… всё!

Я начала задыхаться, всхлипывая, голос срывался на крик. Брендон шагнул ко мне, схватил за плечи — сильно, почти больно.

– Фрэнки, хватит! Прекрати истерить! Слушай меня! – Его голос был резким, как удар. – Паника сейчас нас убьёт быстрее, чем Хуан. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Я найду способ всё исправить, но сначала мы должны быть в безопасности. Ты слышишь меня? Собирай вещи Саманты. Документы, деньги, которые есть. Одежду на пару дней. Я беру сумку. У нас десять минут.

Я стояла, дрожа, слёзы текли по щекам. Но в его глазах была не только паника — там была решимость. Та самая, из-за которой я когда-то влюбилась в него. Та, что всегда вытаскивала нас из дерьма.

Я вытерла лицо рукавом.

– Хорошо… – прошептала я. – Хорошо.

И пошла в комнату Саманты. Дрожащими руками складывала её любимые вещи в маленький розовый рюкзачок: пижаму с единорогами, зубную щётку, мягкую игрушку-кролика, без которого она не засыпает. Сверху положила её рисунок из школы. Потому что даже если весь мир рушится, у моей девочки должен быть её дом — нарисованный или настоящий.

Брендон уже стоял в коридоре с двумя сумками. Он подошёл, обнял меня сзади на секунду — крепко, до боли в рёбрах.

– Прости меня, – тихо сказал он мне в волосы. – Но я вытащу нас. Обещаю.

Я кивнула, не оборачиваясь. Потому что если обернусь, то снова разревусь.

Мы были готовы.

Мы втроём выскочили из квартиры, как будто за нами уже гналась целая банда. Брендон нёс две большие сумки, я — рюкзачок Саманты и свою маленькую дорожную сумку, а Саманта цеплялась за мою руку, широко раскрыв глаза и ничего не понимая. Она только спросила один раз:

– Мам, мы едем в отпуск?

Я выдавила улыбку, которая, наверное, выглядела ужасно.

– Почти, солнышко. Просто… маленькое приключение.

Брендон открыл багажник нашего чёрного внедорожника, швырнул сумки внутрь, захлопнул крышку с такой силой, что машина качнулась. Я усадила Саманту в детское кресло, пристегнула её, поцеловала в лоб — холодный, как лёд. Сама села вперёд, Брендон уже завёл двигатель. Машина рванула с места так резко, что меня вдавило в сиденье.

Мы выехали на главную улицу, огни города мелькали за окном, как в ускоренной съёмке. Тишина в салоне была тяжёлой, только гул мотора и тихое посапывание Саманты сзади. Я не выдержала первой.

– Куда мы теперь? – спросила я почти шёпотом, чтобы не разбудить Саманту.

Брендон не отрывал глаз от дороги. Его пальцы так сильно сжимали руль, что костяшки побелели.

– Сначала за Энджел.

Я замерла.

– Что?

– Мы едем за твоей сестрой. Заберём её и поедем дальше.

– Зачем… – начала я, и вдруг до меня дошло. Словно кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. – Брендон… ты что, дал Хуану её адрес?

Он молчал секунду — слишком долго.

– Да. Когда брал деньги… он потребовал залог. Не квартиру, не машину — адрес человека, которому мы доверяем. Чтобы знать, где искать, если что-то пойдёт не так. Я… я дал адрес Энджел. Сказал, что это наш запасной вариант, что там живёт родственница, которая в курсе.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно — жаром, яростью.

– Ты… ты дал адрес моей сестры этому психу?! – закричала я так громко, что Саманта вздрогнула сзади. – Ты впутал Энджел в это дерьмо?! Мою сестру, которая вообще ничего не знает про твои чёртовы акции и долги?!

Я развернулась к нему всем телом, кулаки сами сжались. Я начала бить его по плечу, по груди — не сильно, но часто, истерично.

– Ты идиот! Ты кретин! Как ты мог?! Она же медсестра, у неё нормальная жизнь, пациенты, квартира… А теперь что?! Хуан придёт к ней?! Он её убьёт из-за твоих долгов?!

В Мексику?

Мы поднялись по лестнице к квартире Энджел — тихо, быстро, стараясь не шуметь в подъезде. Брендон постучал. Дверь открылась почти сразу: Энджел стояла в спортивных штанах и толстовке, волосы растрёпаны, в руках телефон, будто она только что говорила по видеосвязи с кем-то.

– Фрэнки? Брендон? Что за… – Она осеклась, увидев наши лица и сумки в руках. – Что случилось?

Я шагнула вперёд, голос дрожал.

– Эндж, нам нужно уезжать. Прямо сейчас. Все вместе. Пожалуйста, не спрашивай много, просто собери вещи. Самое необходимое. Документы, деньги, одежду на пару дней.

Её глаза расширились. Она посмотрела на Брендона, потом снова на меня.

– Вы шутите? Сейчас полночь почти. Что за бред? Вы в беде? Кто-то умер?

Брендон шагнул внутрь, закрыл дверь за нами.

– Энджел, нет времени на объяснения. Мы все в опасности. Из-за меня. Я… я влип в дерьмо с деньгами. Очень плохими людьми. Они знают твой адрес. Если мы не уедем сейчас, они придут сюда. К тебе.

Энджел замерла. Её лицо побелело, потом вспыхнуло гневом.

– Мой адрес? Ты дал мой адрес каким-то бандитам?! Брендон, ты… ты совсем с ума сошёл?! Я здесь живу! У меня работа, пациенты, жизнь! Ты хоть понимаешь, что натворил?!

Она повернулась ко мне, глаза полные слёз и ярости.

– Фрэнки, скажи, что это шутка. Скажи, что вы просто поссорились и решили разыграть меня посреди ночи!

Я покачала головой, горло сжалось.

– Это правда, сестрёнка. Прости. Прости меня. Я узнала только сегодня. Но если мы не уедем… Хуан… он не шутит. Он убьёт нас всех.

Энджел стояла, тяжело дыша, потом резко развернулась и пошла в спальню.

– Чёрт вас дери… – бормотала она, выдвигая ящики. – Чёрт вас всех…

Она собиралась быстро, почти механически: паспорт, кошелёк, аптечка, которую всегда держала наготове как медсестра, пара футболок, джинсы, кроссовки. Всё запихивала в спортивную сумку. Брендон стоял в дверях, нервно поглядывая в окно.

– Энджел, быстрее, – сказал он тихо, но твёрдо. – У нас минут десять, максимум.

Она резко обернулась.

– Не смей меня торопить, Брендон! Ты уже достаточно натворил! Я собираюсь, потому что моя сестра и племянница в опасности, а не потому что ты тут командуешь!

Она захлопнула сумку, накинула джинсовую куртку, схватила ключи.

– Пошли. Но знай: когда это закончится, я никогда больше не захочу тебя видеть.

Мы вышли из квартиры молча. Саманта спала на руках у Брендона — он взял её из машины, чтобы не будить. Мы спустились, сели в машину: я вперёд, Энджел сзади рядом с Самантой, Брендон за руль. Двигатель завёлся, фары осветили тёмную улицу, и мы тронулись.

В салоне висела тяжёлая тишина. Энджел смотрела в окно, скрестив руки на груди. Я не решалась заговорить первой. Боялась услышать, что она скажет. Боялась, что она права во всём.

Мы выехали на шоссе. Огни города остались позади. Я смотрела на дорожные знаки, пытаясь понять направление. Сначала ничего не понимала — просто стрелки, номера дорог. Потом увидела: «Эль-Пасо — 620 миль». Сердце рухнуло вниз.

– Брендон… – прошептала я. – Куда мы едем?

Он не сразу ответил. Сжал руль сильнее.

– В Эль-Пасо. Оттуда — в Мексику. Пересечём границу, спрячемся там на время.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине.

– В Мексику? На родину к Хуану? Ты с ума сошёл?

– Не к Хуану. Далеко от него. Дэн будет ждать нас в мотеле под Эль-Пасо. У него есть контакт — человек, который поможет нам укрыться. Надёжный парень, знает, как исчезнуть. Деньги, новые документы, место, где нас не найдут. Мы переждём, пока всё уляжется. Потом вернёмся… или нет. Но сейчас это единственный вариант.

Энджел сзади фыркнула.

– Дэн? Тот самый Дэн, из-за которого всё началось? Отличный план, Брендон. Просто блеск.

Я повернулась к нему, голос дрожал.

– А если этот «надёжный парень» тоже продаст нас? Если Хуан уже знает, куда мы едем? Мы же не можем просто так въехать в Мексику с ребёнком и надеяться, что всё будет хорошо!

Брендон посмотрел на меня — коротко, но жёстко.

– У нас нет выбора, Фрэнки. Либо мы бежим и прячемся, либо ждём, пока нас найдут. Я выберу первое. Для Саманты. Для тебя. Для Энджел. Даже если она меня ненавидит.

Саманта шевельнулась во сне, пробормотала что-то про кролика. Я протянула руку назад, погладила её по голове.

Энджел молчала, но я видела в зеркале заднего вида, как она сжимает кулаки.

Дорога тянулась вперёд — тёмная, бесконечная. Фары выхватывали полосы асфальта, а я думала только об одном: сколько ещё мы сможем бегать? И хватит ли нам сил, чтобы не сломаться в пути?

Мы ехали всю ночь. Чёрная лента шоссе, редкие фуры с включёнными габаритами, иногда вспышки фар встречных машин. Саманта спала, свернувшись на заднем сиденье под пледом, Энджел дремала, прислонившись к окну, а я просто смотрела вперёд, на размытые огни, пытаясь не думать о том, что ждёт нас впереди. Брендон молчал, только иногда поправлял зеркало заднего вида, проверяя, не едет ли кто следом.

Мы справимся

Когда небо начало светлеть, мы уже были близко к Эль-Пасо. Город возник постепенно: сначала силуэты низких зданий на горизонте, потом вывески на двух языках, потом запах пыли, кактусов и жареной кукурузы, который проник даже через закрытые окна.

Мы съехали с шоссе на старую дорогу, ведущую в центр. Улицы были ещё сонными, но уже живыми: мексиканские флаги висели на балконах рядом с американскими, в маленьких двориках сохло бельё, на тротуарах стояли тележки с тако. Надписи на стенах — «Viva México» рядом с «God Bless America», граффити с черепами в сомбреро и звёздно-полосатым флагом. Радио в машине ловило станцию, где ведущий переключался с английского на испанский каждые две фразы, и никто не удивлялся.

Брендон припарковался у придорожного кафе — старого, но уютного, с неоновой вывеской «Café Sol y Luna», которая ещё мигала, хотя уже рассвело. Над входом висели гирлянды из сушёных перцев чили, внутри пахло свежим кофе, корицей и поджаренной тортильей.

Мы вошли все вместе. Официантка — полная женщина с тёплой улыбкой и серебряными серьгами в виде крошечных кактусов — приветствовала нас.

– Buenos días, милые!

Брендон улыбнулся впервые за много часов.

– Кофе всем,пожалуйста и завтрак. А малышке коктейль и то, что она хочет.

Мы сели за угловой столик у окна.

Саманта макала чурро в шоколад и хихикала, когда капли падали на стол. Энджел смотрела на неё с нежностью, потом тихо спросила меня:

– Ты как, сестрёнка?

Я пожала плечами.

– Жива. Пока.

Она коснулась моей руки.

– Мы справимся. Вместе.

Брендон молчал, но когда принесли еду, он подвинул мне тарелку и сказал тихо:

– Ешь. Тебе силы нужны.

Я кивнула. Мы ели медленно, почти молча, но уже не в той гнетущей тишине, что была в машине.

Когда мы вышли, солнце уже стояло высоко. Город проснулся окончательно: музыка марьячи доносилась из какого-то кафе, дети бежали в школу с рюкзаками, на углу старик продавал свежие тортиллас прямо из тележки. Всё это — смешение флагов, запахов, языков — вдруг показалось мне не чужим, а… защитным. Как будто граница здесь уже не резала, а соединяла.

Мы сели обратно в машину. Брендон завёл мотор.

– Теперь в мотель, – сказал он. – Дэн ждёт.

Мотель оказался небольшим, но чистым — одноэтажные домики в пастельных тонах, с маленькими двориками, где росли агавы и кактусы в горшках. Над входом вывеска «El Refugio Motel», и рядом маленькая статуэтка Девы Гваделупской. Работники — пожилая пара мексиканцев — улыбнулись нам так тепло, будто мы были их дальними родственниками.

– Bienvenidos, – сказал мужчина за стойкой. – ¿Dos habitaciones?

– Sí, dos, por favor, – ответил Брендон.

Мы взяли два смежных номера. Когда мы вошли в холл, Энджел посмотрела на Брендона, потом на меня и сказала твёрдо:

– Я беру Саманту к себе. Пусть она поспит нормально, поест, поиграет. А вы… – она посмотрела на нас обоих, – вы двое идите в другой номер. Поговорите. По-настоящему. Без криков, без бегства. Потому что если вы сейчас не наладите хоть что-то между собой, то дальше мы все просто развалимся.

Брендон открыл рот, чтобы возразить, но я положила руку ему на плечо.

– Она права.

Энджел взяла Саманту за руку.

– Пойдём, принцесса. Покажем твоему кролику, где он будет спать.

Саманта радостно кивнула и пошла с тётей. Дверь их номера закрылась.

Мы с Брендоном остались стоять в коридоре. Он посмотрел на меня — устало, виновато, но уже без той злости, что была ночью.

– Фрэнки… – начал он.

Я покачала головой.

– Не сейчас. Давай просто войдём. И закроем дверь.

Мы вошли в номер, и дверь за нами тихо щёлкнула, отрезая нас от коридора. Внутри было прохладно от кондиционера, пахло свежим бельём и лёгким ароматом цитрусового освежителя. Две кровати, покрытые бежевым покрывалом, маленький столик у окна с видом на парковку, где стояла наша машина, и тонкая стена, отделяющая нас от соседнего номера.

Мы стояли посреди комнаты, не решаясь сесть, не решаясь даже посмотреть друг на друга. И тут через стену донёсся смех Саманты — звонкий, счастливый, такой родной. Она что-то рассказывала Энджел, наверное, про кролика или про чурро, которые ела утром, и Энджел отвечала ей низким, тёплым голосом, подыгрывая. Смех пробивался сквозь гипсокартон так легко, будто стены здесь были бумажными.

Брендон замер, потом медленно опустил голову.

– Чёрт… – прошептал он. – Здесь всё слышно. Как в бумажном домике.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле снова подкатывает.

– Да. Очень тонкие стены.

Он повернулся ко мне. Его серые глаза были красными от недосыпа и вины. Он сделал шаг ближе, но остановился, будто боялся, что я оттолкну.

– Фрэнки… – голос у него дрогнул. – Я всё испортил. Всё. Я думал, что контролирую, думал, что смогу вытащить нас из любой ямы. А вместо этого… я втравил вас всех… Я чуть не уничтожил всё, что у нас есть. Если ты меня больше никогда не простишь — я пойму. Но я… я люблю тебя. И я сделаю всё, чтобы исправить.

Я смотрела на него долго. Смотрела на этого высокого, сильного мужчину, который сейчас казался таким маленьким и потерянным. На татуировку с моим именем на его плече, которую он сделал, когда всё было хорошо. На его руки, которые дрожали.

– Я боялась, – сказала я тихо. – Боялась так сильно, что думала, сердце разорвётся. Я злилась. Но… я всё равно люблю тебя, Брендон. Даже сейчас. Даже после всего этого…

Он шагнул ко мне, медленно, будто спрашивая разрешения. Я не отстранилась. Он взял моё лицо в ладони — осторожно, словно я была из стекла. Его большой палец провёл по моей щеке, стирая след от высохшей слезы.

Воспоминания

Я лежала в крепких обьятьях своего любимого мужчины и думала о нем. Брендон не любил говорить о своём прошлом. Каждый раз, когда я пыталась завести разговор о детстве или о том, что было до меня, он отшучивался, менял тему или просто целовал меня так, чтобы я забыла о вопросе. Но за годы нашей жизни вместе я собрала кусочки его истории — не всю, но достаточно, чтобы понять, почему он всегда бежит вперёд, почему так боится остановиться и почему риск для него — это не азарт, а способ доказать, что он не тот мальчишка, которого когда-то бросили.

Он родился в маленьком пыльном городке в Техасе, недалеко от границы — там, где американские флаги висят на каждом крыльце, а по ночам слышен шум мексиканских радиостанций. Отец ушёл, когда Брендону было четыре. Просто собрал вещи однажды утром и исчез — оставил записку на холодильнике: «Прости, сынок, я не создан для семьи». Мать работала на двух работах — официанткой днём и уборщицей по ночам, — и всё равно денег едва хватало на еду и аренду. Брендон с восьми лет подрабатывал: мыл машины на заправке, разносил газеты, летом собирал хлопок у соседей-фермеров. Он рано научился тому, что если хочешь быть сытым — надо шевелиться быстрее других.

В старших классах он был звездой школьной футбольной команды — высокий, быстрый, с мощным броском. Его прозвали «Blond Bomber». Тренер говорил, что у него есть шанс на спортивную стипендию в колледже, может, даже в большой университет. Но в выпускном классе мать заболела — рак лёгких. Болезнь прогрессировала быстро и беспощадно. Страховки почти не было. Брендон бросил тренировки, начал работать на стройке по вечерам, чтобы платить за её лекарства. В колледж так и не поступил. Мать умерла через полгода. Ему было девятнадцать.

После похорон он уехал из того городка и больше никогда туда не возвращался. Сменил несколько штатов, несколько работ: грузчик, бармен, охранник в ночном клубе, потом устроился в небольшую инвестиционную фирму в Далласе — сначала курьером, потом помощником аналитика. Там он и увлёкся рынком. Читал книги ночами, смотрел видео, разбирал графики. У него был талант видеть паттерны там, где другие видели только шум. Через три года он уже торговал самостоятельно — сначала маленькими суммами, потом всё больше. Первый большой выигрыш — он вложил всё, что накопил, в акции маленькой биотехнологической компании, которая разрабатывала лекарство от редкой болезни. Акции взлетели втрое за месяц. Он выплатил последние долги матери, купил мне (мы тогда только начали встречаться) кольцо и сказал: «Теперь мы вместе навсегда».

Но с тех пор в нём по прежнему был страх — страх не проиграть деньги, а страх снова оказаться тем мальчишкой, который не смог спасти маму, который не смог удержать отца. Каждый раз, когда рынок падал, он не паниковал — он удваивал ставки. Потому что остановиться означало признать, что он слаб. Что он такой же, как его отец.

Когда родилась Саманта, он изменился — стал мягче, чаще бывал дома, чаще обнимал нас обеих просто так. Но внутри остался тот же голод: доказать, что он достоин. Доказать, что он может дать нам всё. Именно поэтому он пошёл на ту авантюру с акциями развивающейся фирмы. Он видел в ней не просто деньги — он видел шанс раз и навсегда закрыть все старые дыры, чтобы мы никогда не почувствовали того, что чувствовал он в детстве.

Я узнала почти всё это не от него самого, а от его старого друга из Далласа, от случайных фотографий в телефоне, от того, как он иногда просыпался по ночам и сидел на краю кровати, глядя в темноту. Однажды, после особенно тяжёлой ночи, он наконец рассказал мне про отца и маму — тихо, без слёз, как будто пересказывал чужую историю. А потом сказал:

– Я не хочу, чтобы Саманта когда-нибудь думала обо мне так, как я думал об отце. Не хочу, чтобы ты нуждалась в чем-то. Поэтому я рискую. Чтобы у неё было больше, чем было у меня. Чтобы ты ни в чем себе не отказывала.

Я тогда просто обняла его. Сильно. И поняла, что его безрассудство — это не жадность и не глупость. Это способ выжить. Способ не дать прошлому снова забрать у него всё.

И даже сейчас, когда мы прячемся в этом мотеле на границе, когда всё рушится, я вижу в нём того же мальчика, который мыл машины за доллар, чтобы купить матери молоко. Только теперь он борется не за неё, а за нас. И я знаю: он не остановится, пока не вытащит нас всех.

Я встала с кровати тихо, стараясь не скрипнуть пружинами. Брендон лежал на спине, глядя в потолок, рука закинута за голову, грудь медленно поднималась и опускалась. Он не спал — просто думал. Я знала этот взгляд: когда он прокручивает в голове все ошибки, все варианты, все пути, которые мог бы выбрать иначе. Я наклонилась, поцеловала его в висок — он не шевельнулся, только уголок губ дрогнул в слабой улыбке.

– Я в ванную, – прошептала я.

Он кивнул, не отрывая глаз от трещин на потолке.

Ванная в мотеле была крошечной, но чистой: белая плитка с лёгкими потёками от времени, зеркало без единого пятна, душ с тонкой занавеской в цветочек. Я закрыла дверь, повернула ключ — старый, с тяжёлым щелчком — и прислонилась спиной к холодной стене. Включила воду в раковине, просто чтобы услышать шум, чтобы заглушить тишину внутри себя.

И тут воспоминания накрыли меня, мягко, как тёплое одеяло.

У меня всё было иначе, чем у Брендона. У меня была семья — настоящая, большая, шумная, та, что собирается по воскресеньям за длинным столом и спорит, чей пирог с яблоками лучше. Папа — американец с ирландскими корнями — инженер на заводе, мама — эмигрантка из Италии — учительница начальных классов. Они никогда не позволяли нам с Энджел чувствовать, что чего-то не хватает. Даже когда денег было в обрез, они находили способ сделать так, чтобы мы не знали об этом. Рождественские подарки всегда были под ёлкой, летние каникулы — на озере у бабушки, школьные тетради — с наклейками за хорошие оценки.

План

Я вытерла лицо полотенцем, глубоко вдохнула и вышла обратно в комнату.

Брендон всё ещё лежал, но теперь смотрел на меня. Я подошла, села на край кровати, взяла его руку.

– Мы не одни, – сказала я тихо. – У меня есть родители. У Саманты — дедушка и бабушка. Когда-нибудь мы сможем им позвонить. Когда будет безопасно.

Он сжал мою ладонь в ответ. Сильно. Как будто боялся, что я исчезну.

– Я не отпущу вас, – прошептал он. – Никогда.

Я легла рядом, положила голову ему на грудь.

Мы лежали молча, прижавшись друг к другу, когда телефон Брендона завибрировал на прикроватной тумбочке. Он вздрогнул, как от удара током, и сразу потянулся к нему. Взглянул на номер и тихо выругался.

– Дэн.

Я напряглась всем телом. Брендон сел, поднёс телефон к уху.

– Да… Где ты? …Мы на месте... Хорошо, заходи. Номер семь. Не стучи громко.

Он положил трубку, посмотрел на меня.

– Он приехал. Пять минут, и будет здесь.

Я села, натянула футболку, которую бросила на пол час назад.

– Ты уверен, что это хорошая идея?

– У нас нет другого выхода, Фрэнки. Он знает, как нас вытащить.

Я не ответила. Просто встала, подошла к окну и чуть отодвинула занавеску. Снаружи уже темнело, только фонарь на парковке мигал жёлтым светом. Через пять минут — ровно пять, я засекла по часам на телефоне — к двери подошла тень. Тихий стук — два раза, пауза, ещё два.

Брендон открыл. Дэн вошёл быстро, пригнувшись, как будто ожидал, что за ним следят. Он был таким же, как всегда: худощавый, с короткой стрижкой, в чёрной толстовке с капюшоном, глаза бегают по комнате, оценивая всё за секунду. Улыбнулся мне — криво, виновато.

– Фрэнки… Привет. Извини, что поздно.

Я скрестила руки на груди. Сдерживалась изо всех сил, чтобы не сказать то, что вертелось на языке: «Ты, сукин сын, из-за тебя мы здесь».

– Садись, – сказал Брендон, указывая на стул у стола.

Дэн опустился на стул, снял капюшон. Волосы влажные от пота — видимо, нервничал всю дорогу.

– Я договорился с Тоньо. Он ждёт нас завтра в Сьюдад-Хуарес. Пересечём границу рано утром — пропустят без регистрации и вопросов, у него свои люди там. Оттуда он отвезёт нас в маленькую деревню в горах, в штате Чиуауа. Там никого нет, кроме местных индейцев и коз. Ни интернета, ни мобильной связи толком. Хуан туда не сунется — слишком далеко от его территории, и слишком много глаз, которые его не любят.

Брендон кивнул, но я не выдержала.

– А сколько мы должны этому Тоньо? – спросила я резко. – Сколько он хочет за то, чтобы спрятать нас, как крыс?

Дэн посмотрел мне прямо в глаза — спокойно, без вызова.

– Нисколько. Я уже с ним расплатился. Всё, что у меня было — наличка, часы, которые я носил с собой, даже машина, на которой приехал. Он забрал её сегодня днём. Сказал, что этого хватит. Тоньо не из тех, кто любит долги. Он предпочитает, чтобы всё было чисто с самого начала.

Я моргнула. Не ожидала такого ответа.

– Ты… отдал всё? – переспросила я тише.

Дэн кивнул.

– У меня выбора не было. Я втянул Брендона в это дерьмо и я не собираюсь сидеть сложа руки, пока Хуан ищет нас. Так что да — я расплатился. Теперь дело за вами: завтра в шесть утра встречаемся у границы. Тоньо будет ждать на той стороне, в сером пикапе без номеров. Я поеду с вами до деревни, потом решу, что дальше.

Брендон протянул руку, хлопнул Дэна по плечу.

– Спасибо, брат.

Дэн кивнул, но не улыбнулся.

– Не благодари пока. Ещё ничего не закончилось.

Он встал.

– Я сниму номер напротив. Постараюсь не спать. Если что — стучите. И… Фрэнки, – он повернулся ко мне, – я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь полное право. Но я сделаю всё, чтобы мы выжили.

Я молчала. Злость ещё кипела внутри, но теперь она была не такой острой. Просто усталой.

Дэн вышел так же тихо, как и вошёл.

Брендон посмотрел на меня.

– Ты в порядке?

Я вздохнула, села рядом с ним.

– Нет. Но… по крайней мере, у нас есть план. На завтра.

Он обнял меня за плечи.

Мы сидели так ещё долго, слушая тишину мотеля и далёкий шум шоссе.

Утро пришло слишком быстро. Мы встали в пять, когда небо ещё было тёмно-синим. Саманта сонно тёрла глаза, Брендон нес её на руках, завернув в плед. Мы загрузились в машину молча — Дэн уже ждал у нашего номера, сидя на капоте.

– Держитесь, – сказал он тихо. – Сегодня всё будет просто.

Мы сели: Дэн впереди, рядом с Брендоном, я сзади между Энджел и Самантой, которая почти сразу уснула, прижавшись к моему плечу. Границу пересекли легко — слишком легко, чтобы в это поверить. Тоньо действительно сделал всё как обещал: на мексиканском пункте нас встретил парень в потрёпанной униформе, он даже не посмотрел наши документы толком. Просто кивнул Дэну, как старому знакомому, махнул рукой — и шлагбаум поднялся. Ни вопросов, ни досмотра. Машина проехала под аркой «Bienvenidos a México», и мы оказались по ту сторону.

Воздух сразу стал другим — теплее, суше, с запахом пыли, жареного мяса и далёкого дыма от костров. Дороги стали уже, знаки — ярче, музыка из проезжающих машин — громче. Мы ехали молча, только радио тихо играло какую-то мариачи-песню.

Через пару часов мы заселились в очередную гостиницу, в центре небольшого городка недалеко от Сьюдад-Хуареса. Называлась «Posada del Sol» — два этажа, внутренний дворик с фонтанчиком и цветущими бугенвиллеями. Мы взяли два номера: один для нас с Брендоном, другой для Энджел, Саманты и Дэна (он настоял, чтобы быть рядом с девочками).

Глубоко и без жалости

Клуб назывался «La Noche Roja». Большой, двухэтажный, с неоновыми вывесками и тяжёлой басовой музыкой, которая чувствовалась даже на улице. Внутри — полумрак, вспышки стробоскопов, запах текилы, пота и духов. На танцполе десятки тел двигались под ритм техно — девушки в мини-юбках и топах, парни в расстёгнутых рубашках, все мокрые от танца. По углам — разгорячённые парочки: кто-то целовался жадно, прижавшись к стене, кто-то уже почти занимался сексом на диванчике в тени, не особо скрываясь. Несколько закрытых VIP-зон отгорожены тяжёлыми бархатными портьерами — оттуда доносились смех, звон бокалов и иногда женский стон.

Мы сели за высокий столик у барной стойки. Брендон заказал бутылку текилы и три стопки с солью и лаймом. Дэн поднял первую:

– За то, чтобы завтра всё пошло по плану.

Мы выпили. Жидкость обожгла горло, тепло разлилось по груди. Я почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпускает. Вторая стопка пошла легче. Третья — уже с улыбкой.

Я опьянела быстро — не сильно, но достаточно, чтобы мир стал мягче, музыка — ближе, а тело — легче. Брендон смотрел на меня — долго, жадно. Его рука легла мне на бедро под столом, пальцы медленно скользнули выше, под подол платья.

– Ты красивая, – прошептал он мне на ухо, перекрикивая музыку.

Я повернулась к нему, наши губы почти соприкоснулись.

– Тогда поцелуй меня, – ответила я тихо, но он услышал.

Он поцеловал — глубоко, медленно, не обращая внимания на толпу вокруг. Дэн отвернулся, сделал вид, что смотрит на танцпол, но улыбнулся.

Мы сидели там ещё час — пили, молчали, иногда касались друг друга под столом. Я чувствовала, как алкоголь и музыка смывают страх, хотя бы на эту ночь.

Текила приятно кружила в голове, музыка пульсировала в груди, как второе сердце. Я вдруг поняла, что больше не хочу просто сидеть. Тело само просило движения — выплеснуть всё, что накопилось: страх, злость, облегчение от того, что вскоре все останется позади.

Я повернулась к Брендону, коснулась его руки.

– Я хочу потанцевать, – сказала я тихо, но в голосе уже звенело возбуждение.

Он поднял брови, улыбнулся уголком губ.

– Иди. Я посмотрю.

Дэн усмехнулся, поднял стопку в мою сторону.

– Давай, Фрэнки. Покажи им, как танцуют американские девочки.

Я встала, одёрнула платье, оно натянулось на бёдрах, подчёркивая каждый изгиб. Прошла сквозь толпу, чувствуя, как взгляды скользят по мне — любопытные, голодные, оценивающие. Танцпол был переполнен: тела двигались плотно, потные, горячие, под тяжёлый бит. Я вошла в эту массу, как в воду, и сразу подхватила ритм.

Музыка была быстрой, латинской — резкие удары барабанов, гитарные риффы, женский голос, поющий по-испански что-то страстное и бесстыдное. Я закрыла глаза на секунду, потом открыла и начала двигаться. Бёдра виляли сами — медленно, потом быстрее, в такт басу. Руки поднялись вверх, волосы разметались по спине. Я чувствовала, как платье задирается чуть выше, как ткань липнет к коже от жара толпы.

Я знала, что Брендон смотрит. Я повернулась лицом к барной стойке, поймала его взгляд — он сидел неподвижно, в пол оборота, глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Я улыбнулась ему — медленно, вызывающе — и продолжила танцевать только для него так, будто приглашала его подойти и взять меня прямо здесь.

Но в какой-то момент я почувствовала другой взгляд — не Брендона, не случайный из толпы. Тяжёлый, жгучий, как прикосновение.

Я повернула голову и увидела его.

Невысокий мексиканец, лет тридцати, стоял чуть в стороне от основной массы, у колонны. Коренная индейская внешность — широкие скулы, тёмная кожа, прямые чёрные волосы. Глаза — немного узкие, чёрные, блестящие, не мигающие. Он смотрел только на меня, будто вокруг никого больше не существовало. На нём был дорогой тёмно-синий костюм — идеально сидящий, сшитый на заказ, не из тех, что покупают в магазине. В правой руке — бокал виски со льдом, который он держал небрежно, но крепко.

Наши взгляды встретились на секунду — слишком долго. Он не улыбнулся, не кивнул, просто смотрел, и от этого взгляда по спине пробежали мурашки. Не страх, не желание — что-то среднее, как предупреждение.

Я резко отвернулась, сердце стучало быстрее музыки. Продолжала танцевать ещё минуту, но уже не так свободно. Потом вышла из толпы — быстро, почти бегом — и вернулась к барной стойке.

Брендон сразу взял меня за руку, притянул ближе.

– Всё хорошо? – спросил он тихо, взгляд скользнул по моему лицу.

Я кивнула, заставила себя улыбнуться.

– Да. Просто… жарко там.

Я обернулась — бросила быстрый взгляд на то место у колонны. Мужчины уже не было. Ни следа. Будто растворился в толпе или ушёл через боковой выход. Только бокал с недопитым виски стоял на высокой стойке рядом с колонной.

Я выдохнула. Решила не рассказывать Брендону. Не сейчас. Не хотела, чтобы он напрягся ещё больше, не хотела превращать эту ночь в новую тревогу. Мы и так на грани.

Я взяла его руку, положила себе на талию.

– Ты не на шутку завела меня, детка! - уткнулся Брендон в мою шею, нежно целуя.

Я немного расслабилась, но ощущение чужого взгляда ещё покалывало кожу на затылке.

— Брендон, я хочу тебя! - прошептала я. — Прямо сейчас.

Накажи меня

Брендон вошёл первым, быстро огляделся. Три кабинки — все пустые. Никого. Он кивнул мне, и я скользнула внутрь следом. Он завёл меня в дальнюю кабинку, закрыл дверь на хлипкий замок и прижал меня к холодной плитке стены.

– Ты такая красивая, детка, – прошептал он, его губы нашли мою шею, целуя нежно, но руки уже действовали: он задрал платье вверх, стянул трусики вниз по бёдрам. Его рука скользнула между моих ног, пальцы раздвинули складочки, и он вошёл в меня одним пальцем, потом вторым. – Боже, как же ты течешь...

– Трахни меня сильнее, – простонала я, насаживаясь на его руку. – Глубже, Брендон.

Он рыкнул тихо, его губы впились в мои в жадном поцелуе, язык вторгся в рот, а пальцы двигались быстрее, растягивая меня, натирая клитор большим пальцем. Я чувствовала, как его член твердеет в штанах, прижимаясь к моему бедру. Я расстегнула его ремень, молнию, вытащила его наружу — толстый, горячий, готовый. Он был таким большим, таким знакомым.

– Войди в меня, – умоляла я, обхватив его рукой и направляя к себе. – Трахни меня жестко…

Он не стал ждать. Схватил меня за бедро, приподнял ногу и вошёл одним толчком — глубоко, до упора. Я ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он был таким большим внутри меня, заполнял полностью, растягивал. Он начал двигаться — медленно сначала, нежно, целуя меня в губы, шепча:

– Ты моя, Фрэнки. Моя любимая.

Но я хотела больше. Хотела грубости, чтобы забыть всё. Я вцепилась в его волосы, потянула.

– Жёстче, Брендон. Трахай меня как шлюху. Ударь меня. Шлёпни по заднице. Пожалуйста...

Вдруг дверь туалета скрипнула — кто-то вошёл. Шаги — медленные, уверенные. Человек прошёл мимо нашей кабинки, зашёл в соседнюю. Мы замерли: Брендон внутри меня, его член пульсировал, но он не двигался. Я прикусила губу, чтобы не стонать, его рука зажала мне рот — нежно, но крепко. Мы слышали, как мужчина справляет нужду.

Я думала, он уйдёт, но дверь открылась снова — и в туалет ввалилась компания: трое или четверо мужчин, шумные, весёлые, на испанском и английском вперемешку. Они смеялись, шутили о каких-то бабах в клубе, звенели бутылками, зашли в кабинки и к писсуарам. Туалет наполнился голосами, плеском воды, хлопками дверей.

Брендон посмотрел на меня — глаза вопросительные. Я кивнула, шепнула в его ухо:

– Продолжай. Я хочу почувствовать твою силу.

Он колебался, но его член внутри меня дёрнулся от моих слов. Он начал двигаться снова — медленно, но глубже, толчками, которые заставляли меня дрожать. Голоса вокруг нас стали фоном — возбуждающим, рискованным. Я виляла бёдрами навстречу, стоны срывались тихо, приглушённо.

– Ударь меня, Брендон. Я твоя шлюха, накажи меня, – умоляла я, голос дрожал от желания. – Пожалуйста... Мне нужно это, чтобы кончить.

Он схватил меня за волосы — крепко, но не больно, потянул голову назад, обнажая шею. Его губы коснулись кожи нежно.

– Нет, детка. Я не ударю тебя сильно. Я не смогу.

Он дал мне лёгкую пощёчину — не удар, а шлепок, игривый, но с лёгким жжением. Его бедра шлёпали о мои быстрее, член входил грубо, растягивая меня на пределе. Я стонала в его плечо:

– Ещё... Жёстче... Трахай меня, Брендон. Разорви меня. Я хочу этого…

Он ускорился, его дыхание стало хриплым, нежные слова срывались между толчками:

– Ты идеальна, Фрэнки. Моя сладкая. Я люблю тебя…

Но этого было мало. Пощёчина была слишком мягкой, его нежность — слишком заботливой. Я хотела боли, грубости, чтобы взорваться, но оргазм не приходил — висел на грани, дразнил. Я умоляла снова:

– Ударь сильнее... Пожалуйста, Брендон. Накажи меня...

Он схватил за волосы крепче, поцеловал в губы, и его тело напряглось. Он кончил в меня — горячо, мощно, с низким стоном, который утонул в моём поцелуе. Его семя заполнило меня, тепло разлилось по бёдрам.

Я не кончила. Разочарование накрыло, как холодная вода. Я хотела грубости, боли — чтобы забыть всё, — но он не дал. Он вышел из меня медленно, нежно поцеловал в лоб.

– Ты пьяна, детка, – прошептал он. – Не знаешь, о чём просишь. Я не причиню тебе боль. Я люблю тебя слишком сильно.

Я кивнула, но внутри болело — не от желания, а от того, что он не понял. Мужчины в туалете всё ещё шумели, но вдруг начали выходить: хлопки дверей, смех, шаги — и тишина. Мы подождали минуту, поправили одежду. Брендон вышел первым, проверил — никого. Я последовала за ним.

В коридоре, ведущем обратно в зал, было зеркало — большое, в золотой раме. Я задержалась, поправила волосы, стёрла размазанную помаду. И тут дверь туалета открылась снова. Я взглянула в отражение — и увидела его.

Тот самый мужчина в дорогом костюме. Он вышел медленно, поправил галстук, его чёрные глаза встретились с моими в зеркале. Он оглядел меня с ног до головы — оценивающе, медленно, как будто раздевал взглядом: от моих вспотевших бёдер под платьем до растрёпанных волос. Уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке — не дружелюбной, а знающей, почти насмешливой.

И по этому взгляду я поняла: это он был в соседней кабинке. Всё это время. Слышал мои стоны, мои просьбы. Слышал, как Брендон трахал меня, как я умоляла о грубости. Он знал.

Я отвернулась, сердце колотилось. Не сказала Брендону — просто взяла его за руку и потянула обратно в зал.

— Уйдем отсюда, Брендон. Я уже устала. - прижалась я к его плечу.

— Хорошо, только найдём Дэна. - ответил Брендон, когда мы шли к барной стойке.

Мы с Брендоном вышли из коридора туалета, его рука крепко держала мою, как будто он чувствовал, что я всё ещё дрожу от того, что произошло. Клуб пульсировал вокруг нас — музыка, смех, вспышки света, — но я уже не хотела здесь оставаться. Мы направились к нашему столику, где оставили Дэна, и нашли его не одного. Он сидел за тем же высоким столом, но теперь в компании двух мексиканцев — крепких парней лет тридцати, с татуировками на руках и золотыми цепочками на шеях. С ними были две девушки. Они все смеялись над какой-то шуткой, стопки текилы стояли полупустыми, а в воздухе витал запах сигар.

Хуан?

В номере я не могла выбросить из головы того наглого незнакомца. Его взгляд — жгучий, оценивающий, как будто он знал все мои секреты. Он слышал нас в туалете, я была уверена. Слышал мои стоны, мои просьбы о грубости. От этой мысли по коже шли мурашки — смесь стыда и странного возбуждения, которое я не хотела признавать. Кто он такой? Просто случайный тип в клубе…. Я не рассказала Брендону — не хотела его тревожить, но мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка.

Я пошла в душ, включила горячую воду, чтобы смыть запах клуба, пот и воспоминания. Вода стекала по телу, успокаивая. Когда я вышла, завернувшись в полотенце, Брендон уже лежал в постели, ждал меня. Он притянул меня к себе, обнял крепко, его руки гладили спину нежно.

– Спи, милая, – прошептал он. – Завтра новый день.

Я прижалась к его груди, чувствуя тепло его тела, биение сердца. Несмотря на всё, в его объятиях я чувствовала себя в безопасности. Сон пришёл быстро — усталость и алкоголь сделали своё.

Утром меня разбудил стук в дверь. Брендон встал первым, открыл — на пороге стоял Дэн, уже одетый, с телефоном в руке.

– Тоньо звонил, – сказал он тихо, чтобы не разбудить весь отель. – Ждёт нас на заправке при выезде из города. Говорит, пора. Не опаздывайте.

Мы собрались спешно: я запихнула вещи в сумку, Брендон разбудил Саманту, Энджел помогла ей одеться. Завтракали на ходу — кофе из автомата в холле и булочки, которые взяли с собой. Мы выехали через пятнадцать минут, машина загруженная, все молча смотрели в окна.

Дорога была не долгой — всего полчаса по шоссе, мимо пыльных полей и редких пальм, но напряжение висело в воздухе, как густой туман. Саманта играла с кроликом на заднем сиденье, Энджел гладила её по голове, Дэн курил в окно, Брендон сжимал руль так, что костяшки побелели. Я сидела впереди, глядя на проносящиеся знаки, и думала: что дальше? Деревня в горах, Тоньо, который спрячет нас... А если это ловушка? Если Хуан уже знает? Все ждали — ждали, когда покажется заправка, когда начнётся следующий этап. Сердце стучало в унисон с мотором, и я молилась, чтобы это был не конец, а просто поворот.

Мы подъехали к заправке на окраине города — старой, потрёпанной временем станции с облупившейся вывеской "Gasolina" и парой ржавых колонок. Солнце уже палило нещадно, воздух дрожал от жары, а вокруг расстилались пыльные поля, усеянные кукурузными стеблями. Брендон припарковался у края, выключил мотор, и мы все замерли в напряжённой тишине. Дэн вышел и огляделся по сторонам, Энджел прижимала Саманту к себе, а я чувствовала, как пот стекает по спине под лёгкой блузкой.

Там нас ждал он — Тоньо. Мелкого роста, смуглый парень с широким лицом и короткими чёрными волосами, одетый в потрёпанную белую рубашку и джинсы. Он стоял у старенького минивэна — потрёпанного, с вмятинами на боку и облупившейся краской, — и курил сигарету, прислонившись к капоту. Когда мы вышли, он улыбнулся и заговорил на отличном английском, с лёгким акцентом:

– Оставьте свою тачку здесь. Пересаживайтесь в мою. Быстрее, amigos.

Брендон кивнул, не задавая вопросов — мы все были слишком напряжены, чтобы спорить. Мы быстро перетащили сумки в минивэн, я усадила Саманту на заднее сиденье, и села рядом с ней, Дэн впереди с Тоньо, а Энджи с Брендоном в середине. Минивэн завёлся с кашлем, и мы тронулись. Всё шло гладко: дорога вилась через пригороды, мимо маленьких ферм и лачуг, где собаки лаяли на проезжающие машины. Тоньо молчал, только иногда поглядывал в зеркало заднего вида. Саманта сидела у меня на коленях, её маленькая головка прижалась к моему плечу, и я гладила её волосы, шепча: "Всё хорошо, солнышко".

Но когда мы выехали за город, на открытое шоссе, окружённое бесконечными кукурузными полями, Тоньо вдруг напрягся. Его пальцы сжали руль крепче, глаза сузились, и он бросил быстрый взгляд в зеркало.

– Чёрт, – пробормотал он. – За нами хвост.

Брендон наклонился вперёд.

– Что? Уверен?

Тоньо кивнул, не отрывая глаз от дороги.

– Да, cabrón. Два внедорожника — чёрный и серебристый. Следуют от самой заправки. Не отстают, но и не приближаются. Это не случайность.

Я почувствовала, как сердце ушло в пятки. Я обернулась — через заднее стекло видела их: два больших джипа, держащихся на расстоянии, но упорно следующих за нами. Энджел побледнела, а Дэн выругался тихо.

Тоньо не стал ждать. Он резко свернул с шоссе на бездорожье — минивэн подпрыгнул на кочке, и мы влетели в кукурузное поле. Стебли хлестали по окнам, пыль взвивалась клубами, машина тряслась, как в лихорадке. Тоньо гнал на полной скорости, петляя между рядами, мотор ревел, а мы вцепились в сиденья. Саманта заплакала: "Мама, что происходит?"

– Держитесь! – крикнул Тоньо.

Внедорожники свернули следом. Они приближались, подрезая нас с боков: один джип вырвался слева, пытаясь прижать, другой — справа. Минивэн качнуло, когда серебристый внедорожник врезался в наш бок — металл скрежетнул, я вскрикнула, Саманту. Тоньо вывернул руль, уходя от удара, но они не отставали, подрезая снова и снова, заставляя нас вилять, как загнанных зверей.

В какой-то момент Тоньо сделал невозможное: на полной скорости он резко ударил по тормозам, минивэн закрутило, пыль взметнулась вихрем, и он виртуозно развернул машину на 180 градусов — стебли кукурузы полегли под колёсами, мотор взвыл, и мы рванули в обратном направлении, проскочив между двумя джипами. Они не ожидали — один врезался в другой, замедлившись на миг, и мы оторвались, несясь через поле к ближайшему леску. Я слышала, как Брендон выдохнул: "Чёрт, ты мастер!"

Но радость была недолгой. Внедорожники быстро развернулись и нагнали нас снова. Раздались выстрелы: пули свистнули мимо, одна ударила в заднее колесо, минивэн дёрнулся, шина лопнула с громким хлопком. Тоньо потерял управление — машина заскользила по грязи, стебли хлестали по стёклам. Чёрный джип вырвался вперёд, подрезал нас резко — бампер в бампер, металл заскрипел, и мы остановились, врезавшись в густые заросли.

Только она

Мы вышли из минивэна медленно, с поднятыми руками, как они приказали. Солнце жгло глаза, а воздух был тяжёлым от напряжения. Пятеро бандитов окружили нас. Тоньо вышел первым. Он поднял руки и начал говорить на испанском — быстро, спокойно, как будто торговался на рынке.

Бандиты ответили грубо, тыкая стволами в нашу сторону, требуя чего-то. Тоньо повернулся к нам, его английский был чётким, но с ноткой беспокойства:

– Это не люди Дона Хуана. Не его парни.

На секунду я выдохнула — резко, с облегчением, которое пронзило грудь, как глоток свежего воздуха. Может, это недоразумение? Ошибка? Может, они просто патрулируют территорию, и мы сможем объясниться и уехать? Надежда мелькнула, как искра в темноте. Саманта цеплялась за мою ногу, её маленькие пальчики впивались в ткань моих джинсов, и я подумала: "Пожалуйста, пусть это будет конец кошмара".

Но Тоньо покачал головой, его лицо помрачнело, и он продолжил, переводя для нас, пока бандиты переминались с ноги на ногу, не опуская оружия.

– Это люди Мигеля. Он главный на этих землях — хозяин всего от границы до гор. Я ничем не могу помочь, amigos. Ничем. Только посоветовать: дайте им то, что нужно Мигелю. Иначе... – он не закончил, но его взгляд сказал всё: иначе нас всех ждёт смерть здесь, в этом пыльном поле.

Дэн, стоящий рядом с Брендоном, наклонился ближе к нему и прошептал тихо, чтобы не услышали бандиты:

– Мигель — это местный наркобарон, брат. Глава одного из самых влиятельных картелей в Мексике. Контролирует трафик, деньги, людей. Если это его ребята, мы влипли по-крупному.

Брендон кивнул, его челюсть сжалась, но он молчал. Я почувствовала, как надежда угасает, как холодный пот стекает по спине. Мигель? Ещё один монстр? Мы бежали от Хуана, а попали в лапы к другому? Ужас снова накрыл с головой.

Тоньо повернулся обратно к бандитам, продолжая переговоры. Его голос стал громче, он жестикулировал, пытаясь утихомирить их. Бандиты были агрессивны — один из них сплюнул на землю, другой ткнул автоматом в сторону Тоньо, крича что-то злобное на испанском. Тоньо поднял руки выше, успокаивая, и сказал им что-то тихо, потом обернулся к нам снова:

– Они говорят, им нужна жена одного из вас. Только она. Остальных отпустят, если не будет проблем.

Взгляды всех устремились на меня. Это было рефлексом, защитным инстинктом, но в ту же секунду я поняла, что мы себя выдали. Бандиты заметили это. Один из них усмехнулся, кивнул остальным, и они шагнули ближе, бормоча что-то между собой. Я замерла, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Жена одного из них... Я? Почему я? Что им от меня нужно? Ужас сжал горло — за себя, за то, что меня заберут, за Саманту, которая закричала: "Мама!", за Брендона, который шагнул вперёд, пытаясь заслонить меня, но его сразу оттолкнули стволом автомата. Мы были в их власти, и в этот момент я почувствовала всю глубину нашей беспомощности — как в ловушке, где каждый шаг ведёт к краю.

Бандит, тот, что стоял ближе всех — высокий, с шрамом через щеку и холодными глазами, — шагнул ко мне первым. Его рука в перчатке схватила меня за запястье с такой силой, что я почувствовала, как кости хрустнули под пальцами. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он рванул меня к себе, как тряпичную куклу. Другой бандит схватил меня за волосы, запрокинул голову назад и потащил к чёрному джипу, стоявшему в нескольких метрах. Мои ноги скользили по пыльной земле, платье задралось, но мне было всё равно — я кричала:

– Нет! Отпустите! Саманта! Брендон!

Саманта закричала в ответ — тонкий, пронзительный детский вопль, полный ужаса:

– Мамаааа!

Я видела её краем глаза: она стояла, вцепившись в Энджел, слёзы текли по щекам, рот открыт в беззвучном крике. Энджел пыталась закрыть ей глаза ладонью, но Саманта вырывалась, тянулась ко мне.

Брендон не выдержал.

Он рванулся вперёд с такой скоростью, что никто не успел среагировать. Его кулак врезался в челюсть ближайшему бандиту — тому, что держал меня за волосы. Мексиканец пошатнулся, автомат качнулся в его руках. Брендон схватился за ствол, пытаясь вырвать оружие, его мышцы напряглись, лицо исказилось яростью и отчаянием. На миг мне показалось, что у него получится — он уже почти выдернул автомат из рук бандита.

Но другой мексиканец — коренастый, с татуировкой змеи на шее — вскинул свой автомат и выстрелил. Один короткий, резкий хлопок — и Брендон дёрнулся, как от удара током. Кровь брызнула из его плеча, он упал на колени, потом на бок, прямо в пыль. Автомат выскользнул из его ослабевших рук.

– Брендон! – закричала я так, что горло разорвало. – Нет! Нет! Брендон!

Саманта зарыдала ещё громче — истеричный, надрывный плач, который резал мне душу. Она рвалась из рук Энджел, тянула ручки ко мне и к папе:

– Папа! Папааа!

Я дёрнулась к Брендону, но бандит, державший меня, размахнулся и ударил меня по лицу — сильно, с хрустом. Голова мотнулась в сторону, щека вспыхнула огнём, во рту появился металлический привкус крови. Он наклонился ко мне вплотную и прорычал что-то на испанском — быстро, угрожающе, тыкая стволом автомата мне в живот.

Тоньо, стоявший в стороне с поднятыми руками, побледнел ещё сильнее. Его голос дрожал, когда он перевёл, глядя на нас всех:

– Он говорит… либо вы без шума отдаёте женщину… либо они убивают всех. Прямо здесь. И всё равно её заберут. Не сопротивляйтесь, por favor… они не шутят.

Я смотрела на Брендона — он лежал на боку, прижимая руку к ране, кровь текла между пальцами. Его серые глаза были открыты, он смотрел на меня — не на бандитов, не на автомат, а только на меня. В его взгляде была боль, вина и отчаяние , такое сильное, что я почувствовала, как моё сердце разрывается. Он пытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

Ярость

БРЕНДОН

Я стоял на коленях в пыли, прижимая ладонь к плечу, где пуля разворотила мою плоть. Кровь текла горячими толчками между пальцами и капала на сухую землю. Боль была далёкой, как будто тело принадлежало кому-то другому. Всё, что я видел, — это чёрный джип, который уносил мою жену. Мою Фрэнки. Они запихнули её на заднее сиденье, как вещь, дверь хлопнула, и машина рванула вперёд, поднимая клубы пыли.

Я вскочил. Ноги подкосились от боли, но я побежал. Просто побежал за ними — нелепо, безумно, как будто мог догнать джип на своих двоих. Лёгкие горели, плечо пульсировало огнём с каждым шагом. Я орал её имя:

– Фрэнки! Фрэнкиии!

Машина набирала скорость. Ещё секунда — и она скрылась за поворотом поля, за стеной кукурузы. Я остановился. Ноги подкосились. Я упал на одно колено, хватая ртом воздух. Бесполезно. Полностью бесполезно. Они уехали. С ней. С моей женой.

Я развернулся. Мир качнулся. Пыль оседала медленно, как снег. Впереди, у минивэна, стояли они: Энджел, прижимающая к себе Саманту, Дэн, Тоньо. Саманта тихо плакала — не истерила уже, а просто всхлипывала, уткнувшись в плечо тёти, маленькие плечики дрожали. Её глаза — мои глаза, серые, огромные — были красными от слёз. Она смотрела на меня, как будто ждала, что я скажу: «Всё хорошо, папа всё исправит». Но я не мог. Я не знал, что сказать.

Я пошёл к ним. Каждый шаг отдавался в плече раскалённым гвоздём. Кровь капала с пальцев, оставляя тёмные пятна на земле. Когда я подошёл ближе, я увидел лицо Тоньо — бледное, виноватое, глаза бегают. И внутри меня что-то лопнуло.

– Ты, сукин сын, – прорычал я, голос сорвался на хрип. – Ты нас подставил. Ты знал. Ты знал, что это случится!

Я бросился на него. Одной рукой схватил за ворот рубашки, другой — замахнулся, несмотря на рану. Кулак врезался в его скулу — не сильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась в сторону. Тоньо отшатнулся, но не упал. Я ударил ещё раз — в живот, в лицо. Он только закрывался руками, бормоча:

– Нет, amigo, нет… Я не знал… Это Мигель… Я не…

– Лжёшь! – заорал я. – Ты привёл нас сюда! Ты знал!

Дэн вцепился в меня сзади, обхватил руками, оттаскивая.

– Брендон, стоп! Стоп! Он не виноват! Отпусти его!

Я вырывался, рыча, как зверь. Кровь из плеча текла сильнее, мир плыл перед глазами, но я всё равно тянулся к Тоньо. Дэн был сильнее — он прижал меня к себе, не давая двинуться.

– Хватит! – крикнул он мне в ухо. – Бей меня, если хочешь, но не его! Он единственный, кто может нам помочь найти её! Слышишь? Помочь найти Фрэнки!

Я замер. Дыхание вырывалось рваными толчками. Саманта всхлипнула громче, глядя на меня. Энджел смотрела с ужасом и болью — её глаза были мокрыми, губы дрожали.

– Брендон… – прошептала она. – Пожалуйста…

Я опустил руки. Силы кончились. Дэн всё ещё держал меня, но уже мягче. Я осел на землю, прямо в пыль. Кровь текла по руке, по боку. Тоньо стоял в стороне, потирая челюсть, но не злился — просто смотрел виновато.

– Я… я правда не знал, – сказал он тихо. – Мигель… он иногда берёт женщин. Для себя. Для… – он осёкся, не договорив. – Но я могу узнать. У меня есть люди. Я могу спросить. Только… нужно время. И нужно, чтобы ты не умер от потери крови.

Я кивнул — просто кивнул, потому что говорить уже не мог. Я смотрел на Саманту. Она протянула ко мне ручки, всё ещё плача:

– Папа… где мама?

Я протянул здоровую руку, притянул её к себе. Она уткнулась мне в грудь, маленькие кулачки вцепились в мою окровавленную рубашку. Я обнял её одной рукой, прижимая к себе так крепко, как только мог.

– Я найду её, малышка, – прошептал я. – Обещаю. Я найду маму.

Но внутри я знал: обещание висело на волоске. Пуля в плече жгла, кровь текла, а Фрэнки… Фрэнки была где-то там, в руках людей, которые не знают пощады. И я не знал, успею ли я её спасти.

Обстановка была гнетущей, как перед бурей. Никто не говорил. Только Саманта тихо всхлипывала, а ветер шумел в кукурузе, как будто насмехался над нами.

Я сидел на земле, прижимая Саманту к себе одной рукой, а другой всё ещё пытаясь остановить кровь из плеча. Мир плыл перед глазами — то ли от потери крови, то ли от того, что Фрэнки только что увезли на моих глазах. Энджел стояла рядом, бледная, как полотно, и гладила Саманту по спине, шепча ей что-то успокаивающее, хотя сама едва сдерживала слёзы. Дэн молчал, кулаки сжаты, взгляд в землю. Тоньо потирал челюсть, куда я его ударил, но не злился — просто смотрел на нас всех с виноватым видом.

Он кашлянул, нарушая тишину.

– Vamos, amigos, – сказал он тихо, но твёрдо. – Нельзя здесь оставаться. Эти люди Мигеля могут вернуться. Садитесь в минивэн. Я отвезу вас в дом, который подготовил для вас. Там безопасно. Там вас никто не найдёт. И там можно… – он кивнул на мою рану, – там можно заняться этим.

Я посмотрел на него. Сил спорить не было. Кровь уже пропитала футболку насквозь, плечо онемело, а в голове стучало одно: Фрэнки. Нужно жить, чтобы найти её.

– Ладно, – прохрипел я. – Вези.

Дэн и Энджел помогли мне встать. Саманта цеплялась за мою здоровую руку, не отрывая глаз от пятен крови на моей одежде. Мы забрались в минивэн — я сел сзади, прислонившись к борту, Саманта устроилась у меня на коленях, Энджел рядом. Дэн сел впереди с Тоньо. Машина тронулась медленно, объезжая вмятины в поле, потом выехала на узкую грунтовку.

По дороге Тоньо свернул к маленькой деревне — несколько глиняных домиков, церковь с облупившейся краской, куры в пыли. Он остановился у одного из домов, вышел, постучал в дверь. Через минуту вышел пожилой мужчина — невысокий, седой, с морщинистым лицом и старомодными очками. В руках у него был потрёпанный кожаный саквояж. Тоньо что-то быстро сказал ему по-испански, мужчина кивнул, сел рядом с Дэном. Минивэн поехал дальше.

Терпение

Мы вошли. Внутри пахло сухим деревом, пылью и чем-то травяным. Большая гостиная с потемневшими балками, длинный стол, несколько спален по коридору. Энджел сразу увела Саманту в одну из комнат, чтобы уложить её, хотя девочка всё ещё дрожала и спрашивала: «А мама скоро придёт?»

Фельдшер — его звали дон Карлос — жестом велел мне сесть на стул у стола. Он открыл свой саквояж, достал инструменты: иглу, нитки, спирт, бинты. Я снял рубашку — кровь уже засохла коркой на коже. Рана была рваной, но пуля прошла навылет, не задев кость. Дон Карлос осмотрел её, пробормотал что-то одобрительное, потом начал промывать спиртом. Боль ударила так, что я зашипел сквозь зубы.

Он взял иглу, нанизал нитку и начал зашивать. При каждом стежке он тихо бормотал что-то на испанском — низким, монотонным голосом, как молитву. Слова были мягкими, повторяющимися, с именем «Virgen de Guadalupe» в каждом предложении.

Я повернул голову к Тоньо, который стоял в дверях, наблюдая.

– Что он бормочет? – спросил я хрипло.

Тоньо подошёл ближе, присел на корточки рядом.

– Это молитвы Деве Марии Гваделупской. Самая почитаемая здесь. Он просит её, чтобы рана не загнила, чтобы инфекция не пошла, чтобы ты жил. У нас в деревнях так лечат — и руками, и словами. Она… она помогает многим.

Я кивнул, не отрывая глаз от фельдшера. Его пальцы двигались ловко, несмотря на возраст. Каждый стежок сопровождался очередным «Madre de Dios… Virgen de Guadalupe… cúralo, por favor…». Боль была адской, но я терпел — ради Фрэнки, ради Саманты, которая сейчас спала в соседней комнате, обнимая своего кролика.

Когда дон Карлос закончил, он перевязал плечо чистым бинтом, похлопал меня по здоровому плечу и сказал что-то Тоньо, перелав блистер каких-то синих капсул. Тот перевёл:

– Говорит, что ты крепкий. Отдыхай. Пей много воды и по одной капсуле в день. И молись, если веришь. А теперь… – Тоньо посмотрел мне в глаза. – Теперь нам нужно думать, как вернуть твою жену. Но сначала ты должен встать на ноги.

Я кивнул. Сил говорить не было. Только одно жгло внутри: Фрэнки. Я найду тебя. Я верну тебя домой. Даже если для этого придётся пройти через ад.

Тоньо уже повернулся к двери — маленький, сутулый, с опущенными плечами, будто хотел раствориться в тенях коридора и исчезнуть. Он явно не хотел оставаться здесь ни минуты дольше. Но я не дал ему уйти.

– Стой, – прохрипел я, поднимаясь со стула. Плечо вспыхнуло болью, свежие швы натянулись, но я стиснул зубы и шагнул вперёд. Энджел, которая только что вышла из комнаты Саманты, тоже среагировала мгновенно — она встала между Тоньо и дверью, скрестив руки на груди.

– Куда собрался? – спросила она тихо, но в голосе была сталь. – Ты не уйдёшь, пока не расскажешь всё. Зачем Мигелю нужна Фрэнки? Почему именно она?

Тоньо замер. Посмотрел на нас по очереди — на меня, на Энджел, на Дэна, который стоял у окна с каменным лицом. Потом вздохнул, тяжело, как будто сбрасывал с плеч тонну груза.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Садитесь. Это будет долгий разговор.

Мы сели за длинный деревянный стол в гостиной. Саманта спала в соседней комнате — снотворное из аптечки фельдшера подействовало быстро. Тоньо опустился на стул напротив меня, сложил руки на столе и заговорил тихо, глядя в потемневшие доски.

– Мигель — это не просто бандит. Он глава одного из самых больших картелей в Мексике. Контролирует половину страны — от Чиуауа до Синалоа, от границы до Тихого океана. Кокаин, мет, героин, оружие — всё через него. Он богатый, как дьявол, и жестокий, как никто другой. Люди говорят, что он улыбается, когда режет горло. И да… как и многие богачи в нашем мире, он любит красивых женщин. Очень любит. У него есть коллекция — так они это называют. Девушки, которых он забирает, потому что ему понравилось лицо, глаза, фигура. Иногда он просто видит кого-то на улице, в клубе, на фото в телефоне — и всё. Решает, что эта женщина должна быть его.

Я почувствовал, как в груди закипает что-то чёрное, тяжёлое.

– И он выбрал Фрэнки, – выдавил я. – Почему? Откуда он её знает?

Тоньо пожал плечами.

– Не знаю точно. Может, увидел в клубе вчера. Может, кто-то из его людей сфотографировал её в Эль-Пасо или на границе. Но когда Мигель выбирает — он не спрашивает разрешения. Он просто берёт.

Энджел подалась вперёд.

– И что он с ними делает? С этими женщинами?

Тоньо отвёл взгляд. Долго молчал. Потом заговорил тише, почти шёпотом.

– У него… не совсем здоровые увлечения. Он любит ломать. Сначала насилует — грубо, долго, иногда с друзьями. Потом бьёт. Иногда до смерти. Иногда оставляет в живых — отправляет в один из своих борделей на юге. Там девушки работают, пока не состарятся или не сломаются окончательно. А потом… их просто убирают. Никто не ищет. Никто не спрашивает.

Я ударил кулаком по столу — так сильно, что кружки подпрыгнули. Боль в плече взорвалась, но я даже не почувствовал её. Внутри бушевала буря — ярость, страх, беспомощность. Я видел Фрэнки в этом джипе, видел, как её тащили, слышал её крик. И теперь представлял, что с ней делают. Это было невыносимо.

– Это Хуан, – прорычал я. – Это он её сдал. Он знал, что мы здесь, и сдал Мигелю, чтобы отомстить.

Тоньо покачал головой.

– Нет, Брендон. Хуан и Мигель — враги. Настоящая война. Уже два года. У каждого свой трафик: Хуан держит северо-восток, Мигель — запад и центр. Их маршруты пересекаются в нескольких точках, и каждый считает себя главным. Хуан требует плату за проход через свои земли, Мигель — за свои. Никто не хочет платить. Никто не хочет признавать другого. Они убивают людей друг друга, взрывают склады, подкупают полицию. Правительство ничего не может сделать — слишком много денег, слишком много трупов. Это не просто соперничество. Это война на уничтожение.

Этот Ад никогда не закончится...

ФРЭНКИ

Я не знала, сколько времени прошло. Может, час. Может, три. С того момента, как меня втолкнули в джип и натянули на голову чёрный мешок, мир сузился до темноты, запаха пота, бензина и чужой кожи. Руки связали за спиной верёвкой — грубо, до боли в запястьях, — и каждый раз, когда я пыталась пошевелить пальцами, чтобы хоть как-то ослабить узел, кто-то из сидящих рядом бил меня по бедру прикладом автомата. Не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: лучше не дёргаться.

Они говорили между собой на испанском — быстро, грубо, с хриплым смехом. Я понимала отдельные слова: «puta», «jefe», «Migüel», «bonita»… Имя Мигеля повторялось чаще всего. От этого внутри всё холодело. Я пыталась считать повороты, слушать звуки снаружи, чтобы хоть как-то понять, куда меня везут, но мешок душил, а страх заглушал всё остальное.

Сначала дорога была неровной — гравий, ямы, машина тряслась, как в лихорадке. Потом асфальт стал ровнее, и мы выехали на что-то широкое — проселочная дорога превратилась в шоссе. Я услышала гул эстакады, далёкий рёв грузовиков, потом вдруг всё изменилось: машины вокруг замедлились, мы встали в пробке. Гудки, крики продавцов с тротуаров, запах жареной кукурузы и выхлопных газов проникали даже сквозь мешок. Город. Большой город. Мы стояли долго — минуты тянулись, как часы. Я пыталась дышать ровно, чтобы не потерять сознание от жары и удушья.

Потом движение возобновилось, но уже медленнее. Пробки рассеялись, машин становилось меньше, шум города уходил назад. Дорога снова стала тише, ровнее, потом снова неровной — гравий, потом просто земля. Наконец джип остановился. Двигатель заглох. Двери открылись.

Меня вытащили наружу — грубо, за локти. Ноги коснулись земли, и первое, что я почувствовала, — запах. Сладкий, тяжёлый, почти одуряющий аромат цветущих роз. Так сильно, будто мы оказались посреди огромного сада. Под ногами была ровная, гладкая дорожка — не земля, не гравий, а что-то вроде тротуарной плитки или бетона, отполированного до блеска. Кто-то толкнул меня в спину:

– Camina, puta.

Я пошла вперёд, спотыкаясь, потому что мешок не давал видеть. Руки за спиной ныли, плечо болело от старого ушиба. Меня вели по дорожке — я чувствовала, как воздух становится прохладнее, как тень ложится на кожу. Потом ступеньки — две, три, — и мы вошли в помещение. Запах роз сменился другим: кондиционированный воздух, лёгкий аромат дорогого одеколона, кожи и чего-то металлического.

Здесь меня передали. Новые руки — другие, сильнее, спокойнее. Эти мужчины не кричали, не ругались. Они просто взяли меня под локти и повели дальше — по коридору, потом ещё по одному. Пол под ногами стал холоднее, звук шагов глуше. Мы спустились по лестнице — длинной, крутой, с металлическими перилами. Каждый шаг отдавался эхом. Внизу было прохладно, сыро, пахло бетоном, плесенью и чем-то химическим — может, дезинфекцией.

Они остановили меня. Один из них схватил мои запястья, рванул вверх и назад. Щёлк — холодный металл наручников сомкнулся вокруг них. Руки зафиксированы за спиной, цепь короткая, движения ограничены. Меня толкнули вперёд — я упала на колени на холодный бетонный пол. Мешок сорвали с головы.

Я сидела на холодном бетоне, колени поджаты к груди, руки скованы за спиной наручниками, цепь которых тянулась к толстой металлической трубе, приваренной к стене. Металл впивался в запястья, каждый вдох отдавался болью в плечах. Мешок всё ещё был на голове — грубая ткань, пропитанная потом и пылью, не давала дышать нормально. Я пыталась считать секунды, чтобы не сойти с ума от темноты и тишины, но потеряла счёт.

Дверь скрипнула. Шаги — несколько пар ног, тяжёлые, уверенные. Кто-то подошёл близко. Я инстинктивно вжалась в стену.

Руки грубо схватили мешок за края и рванули вверх. Свет ударил по глазам — тусклый, жёлтый, от единственной лампы под потолком. Я заморгала, слёзы потекли сами собой от резкой яркости. Передо мной были трое мужчин и одна женщина — все прикованы к той же трубе, что и я, цепями и наручниками. Они сидели на полу в разных позах: кто-то прислонился к стене, кто-то сгорбился, глядя в пол.

Женщина была первой, кого я заметила по-настоящему. Лет тридцати, светлые волосы спутаны, лицо в синяках и засохшей крови, губа рассечена. Глаза — огромные, пустые, как будто в них давно ничего не осталось. Она смотрела на меня секунду, потом отвернулась и прошептала хрипло, на английском:

– Этот ад никогда не закончится… Никогда.

Её голос дрожал, но в нём не было слёз — только усталость. Мужчины выглядели не лучше: лица в свежих и старых гематомах, один с разбитой бровью, другой с чёрным глазом, третий — высокий, голубоглазый, лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и следами побоев на скулах — смотрел на меня спокойно, но в его взгляде была тревога.

Он заговорил первым. Голос низкий, с американским акцентом — чистым, без примеси испанского.

– Откуда ты? – спросил он тихо.

Я сглотнула. Горло пересохло, голос вышел сиплым.

– Я… я ничего не понимаю. Меня схватили и привезли сюда… Мой муж ранен, дочь… Я не знаю, что им от меня нужно. Пожалуйста… скажите, что происходит?

Он кивнул, как будто ожидал именно этого.

– Меня зовут Кевин. Я из УБН — Управления по борьбе с наркотиками, США. Меня и моих мексиканских напарников схватили два дня назад. Мы были близко к тому, чтобы взять Мигеля. Очень близко. Он решил, что проще держать нас здесь, чем убивать сразу.

Я моргнула, пытаясь осознать.

– Ты… американский полицейский?

– Да , но теперь просто пленник. – Он слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. – Тебе крупно повезло, что ты оказалась здесь сейчас. Скоро сюда ворвётся американский спецназ. Мы передали координаты перед захватом. Они знают, где мы. Как только схватят этого психопата Мигеля — нас всех вытащат. Держись. Ещё немного.

Откровения

Потом дверь снова открылась.

Двое мужчин вошли — те же, что привели меня сюда. Один из них — высокий, с татуировкой на шее — подошёл прямо к женщине-туристке. Она вжалась в стену, глаза расширились от ужаса.

– Нет… пожалуйста… не сегодня… – прошептала она.

Он схватил её за волосы, рванул вверх. Она закричала — коротко, надрывно. Второй бандит ударил её по лицу — раз, другой, третий. Пощёчины звучали как хлопки в тишине подвала. Она осела, но он держал её за волосы, не давая упасть.

– ¡Cállate, puta! – рявкнул он.

Они потащили её к двери. Она сопротивлялась вяло — била ногами, царапалась, но сил уже не было. Дверь захлопнулась за ними. Её крик оборвался где-то в коридоре — приглушённый, отчаянный.

Мы остались вчетвером. Кевин смотрел в пол, сжимая челюсти так, что желваки ходили. Мексиканские напарники молчали. Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, но не могла их вытереть — руки скованы.

– Скоро… – прошептал Кевин, больше для себя, чем для нас. – Скоро они придут.

Но в его голосе уже не было той уверенности, что раньше.

Я закрыла глаза и подумала только об одном: Брендон… Саманта… пожалуйста, держитесь. Я вернусь. Я должна вернуться.

Я сидела на холодном бетоне, прижавшись спиной к трубе, наручники впивались в запястья, но я уже почти не чувствовала боли — только онемение и страх, который пульсировал в висках. Кевин сидел напротив, через пару метров цепи, прислонившись к стене. Его голубые глаза в полумраке казались почти неестественно яркими, как будто в них ещё теплился какой-то внутренний огонь, несмотря на всё. Он молчал долго, глядя в пол, потом вдруг заговорил — тихо, ровно, но с такой горечью, что каждое слово падало, как камень.

– Я гоняюсь за этим подонком уже пять лет, – начал он, не поднимая глаз. – С тех пор, как он впервые попал на наш радар по-настоящему. Сначала это была просто операция: перехват груза фентанила на границе, арест курьеров, слежка. Потом… потом стало личным.

Он помолчал, сглотнул. Я видела, как его челюсть напряглась, как пальцы сжались в кулаки, несмотря на наручники.

– Мигель — это не просто наркобарон. Он проходимец, который подкупил самого дьявола. У него есть всё: деньги, армия, коррумпированные чиновники, даже некоторые из наших — да, и в УБН бывают крысы. Он покупает людей, как… как сигареты. Предлагает миллионы, дома, машины, безопасность семьям. Большинство ломается. А те, кто не ломается… те просто исчезают. Или умирают медленно.

Кевин наконец поднял взгляд на меня. В его глазах была не злость — что-то хуже. Усталость, смешанная с ненавистью, которая уже давно стала частью него.

– Он несколько раз пытался купить и меня. Первый раз — три года назад. Прислал конверт в мой офис в Эль-Пасо: с чеком на полмиллиона и фото моей сестры с подписью «Мы знаем, где она живёт». Я тогда порвал чек, вложил его обратно в конверт отправил с запиской: «Иди на хуй». Второй раз — уже в прошлом году. Он поймал одного из моих информаторов, заставил его позвонить мне и предложить «мир». Я сказал информатору: «Передай Мигелю, что я приду за ним сам». Он убил этого парня. Я не успел спасти его. А потом… потом он начал убивать моих людей.

Голос Кевина дрогнул — всего на миг, но я услышала.

– У меня было шестеро напарников. Хорошие ребята. Мексиканцы, американцы, один канадец. Они работали со мной годами. Мигель узнал, где мы проводим рейд на его лабораторию в горах Чиуауа. Он не просто убил их. Он… он прислал мне видео. Пытки длились часами. Один из них — мой лучший друг, Хуан Карлос — он держался дольше всех. Мигель лично отрезал ему пальцы, один за другим, и спрашивал: «Где Кевин?». Хуан ничего не сказал. А потом… потом Мигель просто перерезал ему горло и улыбнулся в камеру. Сказал: «Это тебе подарок, гринго. Следующий — ты».

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Он продолжал, глядя прямо на меня.

– Поэтому он держит меня здесь. Не убивает сразу. Он ждёт, когда я сломаюсь. Когда скажу: «Хорошо, Мигель, я твой». Когда соглашусь работать на него — сливать информацию, подставлять своих, помогать ему в США. Он думает, что время и боль сделают своё дело. Что я стану его псом. Но он ошибается. Я не сломаюсь. Никогда. Даже если он будет резать меня по кускам — я буду смотреть ему в глаза и повторять: «Иди на хуй».

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

– А если не сломаюсь… он меня убьёт. Медленно. Как остальных. Но пока я жив — значит, у меня ещё есть шанс. У нас всех есть шанс. Спецназ уже знает, где мы. Они ждут момента. Когда Мигель расслабится, когда он решит, что я сломлен… вот тогда они ворвутся. И я лично приставлю пистолет к его виску.

Кевин замолчал. В подвале повисла тишина — только наше дыхание и далёкий гул вентиляции. Я смотрела на него и думала: этот человек — единственная надежда здесь. Но даже в его словах была трещина — усталость, которая уже давно переросла в отчаяние.

Я прошептала, почти неслышно:

– А если они не придут?

Кевин посмотрел на меня долго, потом тихо ответил:

– Тогда я умру, пытаясь убить его сам. Но ты… ты держись. Ради своей семьи. Потому что если мы сломаемся — Мигель победит.

Дверь снова скрипнула где-то наверху. Шаги. Мы все замерли.

Но пока никто не пришёл. Только эхо шагов — и тишина, которая становилась всё тяжелее.

Джудит

Время в этом подвале растягивалось, как пытка. Каждый миг казался вечностью — тишина давила на уши, а холодный бетон проникал сквозь одежду, заставляя тело дрожать не только от холода, но и от ужаса, который гнездился внутри, как ядовитый паук. Мы все молчали после того, как увели ту женщину. Кевин сидел неподвижно, его голубые глаза уставились в пустоту, как будто он перебирал в уме все свои ошибки, все потерянные жизни. Его мексиканские напарники — Хосе и Рамон, как он их назвал, — просто дышали, тяжело и рвано, их лица в синяках казались масками из боли и безысходности. А я… я чувствовала, как слёзы жгут глаза, но не давала им вырваться. Думала о Саманте — о её маленьком личике, о том, как она плакала в поле, зовя меня. О Брендоне — о крови на его плече, о его взгляде, полном вины и любви. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и бежать отсюда само.

Прошёл, наверное, час — или вечность, кто знает в этом аду, где нет часов, нет света дня. Дверь наверху скрипнула снова, и мы все замерли. Шаги — тяжёлые, шаркающие, с всхлипами и стонами. Двое охранников втащили её обратно — ту канадку, которую уводили. Она не шла — её волокли, как сломанную куклу. Её светлые волосы были спутаны и мокры от слёз и пота, лицо — сплошной синяк: щека опухла, губа рассечена, под глазом свежий кровоподтёк, который уже начинал синеть. Её одежда — простая блузка и шорты — была порвана, на бедрах виднелись красные следы от пальцев, а на коленях — ссадины от падений. Она не сопротивлялась больше — просто обвисла в их руках, тело дрожало, как в лихорадке, а из горла вырывались тихие, надломленные всхлипы. Охранники швырнули её к трубе, грубо схватили за руки и приковали наручниками — металл щёлкнул, как приговор. Она упала на колени, голова повисла, и слёзы капали на бетон, оставляя тёмные пятна.

– Джудит… – прошептал Кевин тихо, его голос дрогнул. – Её зовут Джудит.

Она подняла голову — медленно, с усилием, — и я увидела её глаза: пустые, разбитые, как стекло после бури. В них не было надежды, только бесконечная боль и отчаяние, которое разрывало мне душу. Джудит начала плакать — не громко, не истерично, а тихо, надрывно, как будто силы на крик кончились. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с кровью из рассечённой губы, и она шептала, проклиная:

– Проклятая жизнь… Проклятая Мексика… За что? За что мне это? Я просто хотела… просто хотела увидеть океан… А теперь… теперь я умру здесь, как животное…

Её слова эхом отражались от стен, и каждый всхлип резал меня, как нож. Мой страх — тот, что кипел внутри с момента похищения, — взорвался. Сердце стучало так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь. Руки за спиной онемели, но я дёрнулась вперёд, насколько позволила цепь, пытаясь дотянуться до неё взглядом, голосом — чем угодно.

– Джудит… пожалуйста… – прошептала я, голос дрожал, слёзы хлынули и у меня. – Не плачь… Мы… мы здесь все вместе. Они не сломают нас. Держись. Расскажи, что случилось? Может, это поможет… Я Фрэнки. Я тоже… я тоже боюсь.

Она посмотрела на меня — через пелену слёз, и в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, как искра в темноте. Но потом она снова опустила голову, плечи задрожали сильнее.

– Мигель… этот ублюдок… он даже не тронул меня, – выдавила она сквозь рыдания. – Сказал, что я похожа на бродячую собаку… на тощую, грязную суку, о которую не стоит пачкаться. И отдал меня… своим охранникам. Трое из них… они… они… – Голос сорвался, она закашлялась от слёз. – Они изнасиловали меня. По очереди. Били, чтобы я не кричала. Смеялись… говорили, что я для них — просто мясо. Я… я думала, умру там. А теперь… теперь я хочу умереть.

Её слова вонзились в меня, как кинжал. Я почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу, как страх — липкий, удушающий — обволакивает всё тело. Мои ноги ослабли, я сползла ниже по стене, слёзы текли рекой. Если спецназ не придёт… если Кевин ошибается… то меня ждёт то же самое. Я видела это в её глазах — сломанная, раздавленная женщина, которая уже не верит в спасение. Мои мысли метались: Саманта, Брендон… как они там? Без меня? А я здесь, в этом аду, и скоро, может, стану такой же — пустой оболочкой, которую сломали.

– Ш-ш, Джудит… – прошептала я, голос ломался. – Не говори так. Мы выберемся. Кевин сказал… спецназ придёт. Держись за это. Пожалуйста… за меня. За всех нас.

Но она только покачала головой и продолжила плакать — тихо, безысходно, проклиная всё на свете. А я сидела, напуганная до дрожи в костях, и молилась, чтобы Кевин был прав. Чтобы спасение пришло. Потому что если нет… то этот ад действительно никогда не закончится.

Я не успела даже вдохнуть, когда дверь подвала снова открылась с тяжёлым скрипом. Шаги — быстрые, уверенные, как у хищников, которые знают, что добыча уже никуда не денется. Двое охранников вошли, не глядя на остальных. Их глаза сразу нашли меня.

Я поняла всё мгновенно. Сердце рухнуло вниз, будто провалилось в пропасть. Нет. Нет-нет-нет. Только не я. Не сейчас.

Они подошли ко мне. Один схватил за локоть, второй — за волосы, рванули вверх. Я закричала — коротко, отчаянно, — и начала биться. Вырывалась, как зверёк в ловушке: дёргалась, брыкалась, пыталась ударить их коленями, локтями, чем угодно. Цепь наручников натянулась до предела, впилась в запястья, но я не чувствовала боли — только панику, чистую, ослепляющую.

– Нет! Отпустите! Пожалуйста! Не надо! – кричала я, голос срывался на визг. – Кевин! Джудит! Помогите!

Но они были сильнее. Намного сильнее. Один из них резко ударил меня кулаком в солнечное сплетение — коротко, точно, без злобы, просто чтобы вырубить сопротивление. Воздух вышибло из лёгких. Я согнулась пополам, рот открылся в беззвучном крике, лёгкие горели, будто их облили огнём. Я задыхалась, хватала ртом воздух, который не шёл, слёзы хлынули ручьём.

В этот момент они подхватили меня под руки и поволокли к двери. Ноги не слушались — подкашивались, цеплялись за бетон. Я слышала, как Кевин за моей спиной рычит что-то на английском и испанском, как Джудит тихо всхлипывает, как остальные цепи звенят от их рывков. Но всё это было далеко и бесполезно.

Мигель

Меня тащили вверх по лестнице — ступенька за ступенькой, каждый шаг отдавался болью в животе. Потом коридор — длинный, с коврами и приглушённым светом люстр. Потом огромные залы — я видела их краем глаза сквозь слёзы: мраморные полы, картины в золотых рамах, диваны из тёмной кожи, хрустальные люстры, от которых по стенам плясали блики. Всё это выглядело как дворец, как декорации к фильму о богатстве и власти. Но я не видела красоты — только клетку, в которую меня вели.

Они втолкнули меня в одну из комнат — большую, с высокими окнами, задёрнутыми тяжёлыми шторами. Посреди стояла огромная кровать king-size, на полу — толстый ковёр. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, замок щёлкнул снаружи. Я упала на колени, всё ещё пытаясь вдохнуть, кашляя и всхлипывая.

На кровати лежал мужчина. Он был одет безупречно: белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, тёмные брюки, идеально сидящие на нём, как будто сшитые прямо на теле. Чёрные волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти скучающее. Он медленно положил телефон на тумбочку и встал.

Я подняла голову, и сердце замерло.

Это был он.

Тот самый мужчина из клуба. Тот, кто стоял у колонны с бокалом виски, пока я танцевала. Тот, кто смотрел на меня жгучим, оценивающим взглядом. Тот, кто слышал мои стоны в туалете, когда Брендон трахал меня за стенкой. Тот, кто улыбнулся мне в зеркале коридора — холодно, знающей улыбкой.

Он подошёл ближе — медленно, без спешки. Остановился в шаге от меня. Наклонился чуть вперёд, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Привет, танцовщица, – сказал он тихо, на идеальном английском с лёгким акцентом. Голос был низким, бархатным, почти +ласковым. – Я ждал тебя.

Я не могла пошевелиться. Только смотрела на него, чувствуя, как страх сжимает горло, как слёзы снова текут по щекам. Это был Мигель. И я поняла: ад только начинается.

Я лежала на ковре, задыхаясь от удара в солнечное сплетение, слёзы жгли глаза, а мир кружился в хаосе боли и страха.

Он стоял надо мной, этот мужчина — Мигель, как я теперь знала, — и его улыбка была наглой, самодовольной, как у хищника, который уже знает, что жертва в его власти. Он подошёл ближе, медленно, как будто наслаждаясь моим ужасом, и его голос — низкий, с лёгким акцентом — прозвучал как насмешка:

– Сначала станцуешь? Или мне сразу тебя трахнуть?

Эти слова ударили, как пощёчина. Внутри меня взорвалась ярость — чистая, слепая, смешанная с отчаянием. Как он смеет? Как он смеет говорить так, будто я вещь, игрушка для его забав? Я вскочила, несмотря на боль в животе, и бросилась на него с кулаками — била вслепую, по груди, по лицу, крича что-то бессвязное: "Сволочь! Отпусти меня! Ублюдок!"!?

Но он был сильнее. Его рука взметнулась — пощёчина была резкой, жгучей, как удар хлыста. Щека вспыхнула огнём, голова мотнулась в сторону, и я упала на ковёр, оглушённая, с металлическим привкусом крови во рту. Я пыталась встать, но он уже был надо мной — схватил за волосы, рванул вверх с такой силой, что корни заныли, как будто их выдирали. Слёзы хлынули ручьём, но не от боли — от унижения, от беспомощности, которая накрыла меня волной.

Он швырнул меня на кровать, как тряпку. Я упала на живот, пытаясь отползти, но он навалился всем телом — тяжёлым, мускулистым, придавив меня к матрасу. Его колено вдавилось в мою спину, руки скрутили мои за спиной — грубо, безжалостно, выворачивая суставы до хруста. Я дёргалась, кричала, брыкалась ногами, но это было бесполезно — он был слишком силён, слишком уверен в своей власти. Его дыхание обжигало мне шею, запах дорогого одеколона смешался с моим страхом, и я почувствовала, как он расстёгивает брюки, как его тело вжимается в моё.

– Нет… пожалуйста… нет… – шептала я, голос ломался от рыданий. – У меня дочь… муж… пожалуйста…

Но он не слушал. Он вошёл в меня одним резким толчком — грубо, без подготовки, разрывая всё внутри. Боль была ослепляющей, как удар ножа, — я закричала, но он зажал мне рот рукой, пригвоздив голову к подушке. Он начал двигаться — жёстко, без ритма, просто вбиваясь в меня, как в объект, а не в человека. И при этом шептал, приговаривал — его голос был низким, насмешливым, полным торжества:

– Знаю, что тебе это нравится, puta. Я слышал… в клубе. Как ты умоляла мужа трахнуть тебя грубо. Помнишь?

Каждое слово жгло, как кислота. Отчаяние накрыло меня — полное, всепоглощающее. Это унижение было хуже боли: я чувствовала себя грязной, сломанной, как будто он взял не только моё тело, но и мою душу, мою интимность с Брендоном, и извратил её в нечто мерзкое. Слёзы текли, тело дрожало под ним, а внутри всё кричало: "Почему я? Почему это происходит со мной?" Я думала о Саманте — о её улыбке, о её маленьких ручках, — и это только усиливало боль, потому что я знала: если я не вернусь, она вырастет без матери. О Брендоне — о его ране, о его глазах, полных любви, — и унижение жгло ещё сильнее, потому что это предательство, которое я не хотела, но которое теперь навсегда во мне. Боль разрывала — физическая, от его толчков, и эмоциональная, от беспомощности: я не могла бороться, не могла защитить себя, не могла даже закрыться от его слов.

Он кончил быстро — с рычанием, вдавившись в меня до упора. Потом отстранился, как будто я была отбросом. Брезгливо толкнул меня ногой — я скатилась с кровати на пол, упала на бок, скорчившись от боли и слёз. Он встал, поправил брюки, и не отдышавшись начал что-то бормотать на испанском. Потом крикнул что-то — резко, приказным тоном, — уходя в смежную дверь, где, видимо, была ванная. Душ зашумел.

Я лежала на ковре, плача — тихо, надрывно, от беспомощности, которая раздирала душу. Боль между ног пульсировала, как открытая рана, тело болело от синяков и хваток, но хуже всего было унижение: я чувствовала себя осквернённой, сломанной, как будто он забрал часть меня навсегда. "Почему? За что? Брендон… прости… я не хотела…" — мысли кружились в голове, слёзы текли, а внутри росло отчаяние — чёрное, бездонное, как пропасть. Я была никем здесь: не матерью, не женой, а просто телом для его забав. И эта мысль жгла, как огонь, оставляя только пустоту.

Пытки

Вечер в подвале прошёл в полной, гнетущей тишине. Никто не говорил. Даже дыхание казалось слишком громким. Мы просто существовали — прикованные к одной и той же трубе, каждый в своём углу боли и отчаяния. Джудит сидела, обхватив колени руками, и иногда начинала тихо всхлипывать — не рыдать, а именно всхлипывать, как будто слёзы уже кончились, а тело продолжало их выдавливать. Кевин смотрел в стену, не мигая, его челюсть была сжата так сильно, что я видела, как ходят желваки. Хосе и Рамон — его напарники — молчали, только иногда переглядывались, и в их глазах было что-то тёмное, безнадёжное. Я свернулась в комок, насколько позволяла цепь, прижалась спиной к холодной трубе и старалась не думать. Но мысли всё равно приходили: Саманта… Брендон… кровь на его плече… мой крик в поле… его взгляд, когда меня утаскивали. Я кусала губу до крови, чтобы не зарыдать в голос, потому что знала: если начну — уже не остановлюсь.

Свет лампы под потолком горел всё время, и мы не знали, сколько прошло часов. Время здесь не существовало — только боль, онемение в запястьях и бесконечное ожидание следующего шага охранников.

Утро пришло незаметно. Я поняла, что настал день, только когда дверь наверху снова скрипнула и в подвал спустились охранники — те же двое, с одинаково пустыми глазами. Они не смотрели на нас — просто подошли к трубе, отстегнули цепи от стены, но оставили наручники на руках. Потом дверь открылась шире, и вошёл он.

Мигель.

Сначала я его не узнала. Он был одет не как в ту ночь — не в идеальный костюм, а в простую белую майку, потёртые джинсы и чёрно-белую клетчатую рубашку, расстёгнутую на распашку. Волосы чуть растрёпаны, на лице лёгкая щетина. Он выглядел почти… обычным. Как будто спустился сюда с утра пораньше выпить кофе и поболтать. Но когда он улыбнулся — той же наглой, холодной улыбкой, — я узнала его мгновенно. Сердце рухнуло вниз, желудок сжался в комок.

Он не смотрел на меня. Его взгляд сразу нашёл Кевина.

– Доброе утро, агент, – сказал Мигель на английском, голос спокойный, почти дружелюбный. – Ну что, подумал ночью? Всё ещё хочешь играть в героя? Или уже готов работать на меня? Я ведь не прошу многого. Просто… маленькую услугу. Информацию. Пару имён. И ты свободен. Твои люди тоже. Даже эта твоя новая подружка, – он кивнул в мою сторону, не глядя. – Я отпущу её к мужу и дочке. Разве ты не хочешь этого?

Кевин поднял голову. Его глаза были холодными, как лёд.

– Иди на хуй, Мигель, – сказал он тихо, но чётко. – Каждый день. Каждый час. Иди на хуй.

Мигель улыбнулся шире. Потом медленно достал из кармана джинсов складной нож — чёрный, с длинным лезвием, которое он открыл одним движением большого пальца. Звук металла о металл прозвучал в тишине подвала как выстрел.

Он присел на корточки рядом с Хосе — тем напарником Кевина, который сидел ближе всех. Хосе напрягся, но не дёрнулся — только дыхание стало чаще. Мигель взял его левую руку — спокойно, почти нежно, — и прижал к бетонному полу. Хосе попытался вырваться, но цепь не дала. Мигель наклонился и одним быстрым движением отрезал ему мизинец. Хосе заорал — коротко, надрывно, как раненое животное. Кровь брызнула на бетон. Мигель не остановился. Он отрезал следующий палец — безымянный. Хосе дёрнулся всем телом, закричал снова — хрипло, отчаянно, слёзы хлынули из его глаз. Его лицо исказилось от боли и ужаса, он бился в цепях, как в конвульсиях, но Мигель держал его руку железной хваткой.

Я не могла отвести взгляд. Ужас парализовал меня — холодный, липкий, как будто меня окунули в ледяную воду. Я чувствовала, как моё тело дрожит, как слёзы текут по щекам, как внутри всё сжимается от страха: следующим могла быть я. Это может быть Кевин. Это может быть любой из нас. Хосе кричал, кровь текла по бетону, а Мигель просто смотрел на него — спокойно, почти с любопытством, как учёный на подопытного кролика.

Потом он встал, вытер лезвие о рубашку Хосе, сложил нож и убрал в карман.

– Подумай ещё раз, Кевин, – сказал он мягко. – У тебя осталось меньше пальцев, чем дней. А у твоей новой девочки… – он наконец посмотрел на меня, улыбнулся той самой улыбкой из клуба, — …ещё много всего, что можно сломать.

Он развернулся и пошёл к двери, смеясь — тихо, почти весело, как будто только что рассказал удачную шутку. Дверь захлопнулась за ним.

Хосе продолжал стонать, кровь капала на пол. Джудит зажмурилась и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Кевин смотрел на своего напарника — глаза сухие, но лицо белое, как мел. А я… я просто сидела, дрожа всем телом, и внутри меня росло отчаяние — чёрное, бездонное, без надежды. Потому что теперь я знала: спецназ может и не прийти. А если придёт — может быть уже поздно. Для всех нас.

Я не могла отвести глаз от Хосе. Он сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным, как полотно, а глаза — стеклянными от шока и боли. Кровь всё ещё сочилась из обрубков пальцев на левой руке — мизинец и безымянный лежали на бетоне, как отброшенные кусочки мяса, и от этого вида меня мутило, желудок сжимался в комок. Хосе дышал тяжело, прерывисто, но не кричал больше — только стонал тихо, как раненый зверь. Он сорвал зубами край своей рубашки, оторвал полосу ткани и, морщась от каждого движения, обмотал ею кисть. Кровь пропитывала тряпку мгновенно, но он давил на рану правой рукой, сжимая так сильно, что костяшки побелели. "Держись, hermano," — прошептал Рамон, его другой напарник, но Хосе только кивнул, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. Я видела, как он борется — не только с кровью, которая всё ещё капала, но и с ужасом, который, наверное, разрывал его внутри. Наконец, кровотечение замедлилось, превратившись в тонкую струйку, и он обвис, тяжело дыша, но живой. Живой, но сломленный.

Кевин сидел рядом, его голубые глаза полыхали яростью. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Мигель, и его губы шевелились в беззвучных проклятиях. "Сукин сын… ублюдок… я разорву тебя на куски," — бормотал он, голос дрожал от злости. Он нервничал — это было видно по тому, как он дёргал цепью, как его нога отбивала ритм на бетоне, как он то и дело бросал взгляды на потолок, будто ждал, что спецназ вот-вот ворвётся. Но время тянулось, и его нервы сдавали. "Где они, чёрт возьми? Где этот долбаный спецназ?" — вырвалось у него наконец, и он начал проклинать уже их: "Ленивые ублюдки… Сидят в своих офисах, жрут пончики, пока мы здесь гниём… Если они не придут, я сам их прикончу…" Но потом он замолкал, качал головой и твердил, как мантру: "Мигель нужен нам живым. Только так. Только живым мы раскроем все его преступления. Его связи, его деньги, его грёбаные лаборатории… Без него ничего не изменится. Держитесь, ребята. Они придут."

Ошибка

Но утро принесло только новый ужас. Дверь открылась снова — те же охранники, с каменными лицами и пистолетами в кобуре. Они подошли прямо ко мне. Я замерла, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Нет. Только не снова. Но они отстегнули мою цепь от трубы, схватили под руки и потащили к выходу. Кевин дёрнулся в своих цепях: "Эй! Оставьте её! Сукины дети!" Джудит всхлипнула громче. Но я не сопротивлялась. Решила копить силы. Вчерашняя борьба ничего не дала — только боль и унижение. Я шла молча, ноги подкашивались, но я держалась, чтобы дать отпор Мигелю. Если придёт момент — я буду готова.

Они снова повели меня вверх по лестнице, по коридорам. Комната была той же, но теперь светлой — шторы раздвинуты, солнце лилось через огромные окна, отражаясь от полированного дерева и золота декора. Мигель стоял у окна, спиной ко мне, в своём простом прикиде хулигана: белая майка, облегающая мускулистый торс, потёртые джинсы и чёрно-белая клетчатая рубашка нараспашку. Он обернулся, и его губы растянулись в издевательской улыбке.

– Ну, как спалось после вчерашнего секса, красотка? – спросил он насмешливо, голос бархатный, полный триумфа. – Надеюсь, тебе понравилось. Ты так стонала… как будто просила ещё.

Я взбесилась. Кровь ударила в голову, страх отступил на миг, и я выплюнула всё, что накипело:

– Ты ублюдок! Отпусти меня, сволочь! Мой муж найдёт тебя и разорвёт на части! Ты ничего не стоишь, просто трусливый насильник, который прячется за своими громилами! Я расскажу всем, что ты сделал, и тебя посадят!

Он только рассмеялся — громко, искренне, как будто я рассказала шутку. Подошёл ближе, его глаза блестели от веселья.

– О, какая смелая! – насмехался он, кружа вокруг меня. – Твой муж? Тот, которого подстрелили, как собаку в поле? Он даже встать не смог. А ты… ты здесь, беспомощная, как котёнок. Кричи сколько хочешь — никого ты этим не удивишь. Ты просто очередная шлюха.

Его насмешки жгли, как соль на ране. Я чувствовала себя ничтожеством — связанной, униженной, в его власти. Но когда ему надоело, он подошёл совсем близко, схватил меня за подбородок и наклонился, чтобы поцеловать — грубо, властно.

Я не выдержала. Рука — свободная от наручников — взметнулась, и я дала ему пощёчину — резко, со всей силы, что накопила. Звук шлепка эхом разнёсся по комнате, его голова едва дрогнула, но щека покраснела.

Он замер. Улыбка сползла с лица. А потом… потом его глаза потемнели, и я поняла, что совершила ошибку.

Я стояла перед ним, дрожа от ярости и страха, его щека всё ещё горела от моей пощёчины, которую я только что влепила ему. Мигель замер на секунду — его глаза сузились, улыбка сползла с лица, как маска. А потом он шагнул ко мне так быстро, что я даже не успела отшатнуться.

Его рука сомкнулась на моём горле — не просто схватила, а вдавила пальцы в кожу, перекрывая воздух одним движением. Я почувствовала, как трахея сжимается, как лёгкие мгновенно вспыхнули от нехватки кислорода.

– Ты в конец охренела, puta? – прошипел он мне в лицо, голосом полным презрения. – Думаешь, можешь поднять руку на меня? На меня?

Я вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь оторвать, но он был слишком силён. Он рванул меня вперёд, повалил на кровать — я упала на спину, а он навалился сверху, придавив весом всего тела. Его колено вдавилось в мой живот, вторая рука легла поверх первой на горле — теперь он душил обеими руками, методично, без спешки, глядя мне прямо в глаза.

– Ты никто здесь, Франческа, – говорил он, медленно сжимая пальцы. – Просто дырка, которую я решил использовать. Ты умоляла мужа трахнуть тебя жёстче, помнишь? А теперь я трахаю тебя так, как ты заслуживаешь — как шлюху, которая не знает своего места.

Воздух кончался. Я хрипела, рот открывался в беззвучном крике, ноги бились по простыне, руки царапали его запястья, оставляя красные полосы, но он не ослаблял хватку. Мир начал темнеть. лёгкие горели, как в огне. Я слышала его голос — далёкий, насмешливый:

– Давай, сопротивляйся… Это только заводит меня сильнее…

Последнее, что я видела, — его лицо, искажённое злобным удовольствием, и потом всё погасло. Тьма накрыла меня полностью.

Я лежала на кровати, прикованная наручниками к спинке, руки онемели от натяжения, а тело дрожало от смеси паники, гнева и отвращения. Мигель сидел напротив, в одних боксерах, его атлетичное тело — сплошные мышцы и татуировки — казалось ещё более угрожающим в ярком утреннем свете, льющемся через окна. Он смотрел на меня, как на трофей, его глаза блестели от садистского удовольствия. Я пыталась дышать ровно, но слёзы жгли щёки, а внутри всё кипело — ненависть и желание врезать ему так, чтобы он сдох.

Он встал медленно, подошёл ближе, и его улыбка стала шире, издевательской. "Ох, Франческа, ты такая упрямая… Это заводит," — прошептал он, наклоняясь надо мной. Его руки скользнули по моему телу — грубо, собственнически. Он схватил мою грудь, сжал сильно, пальцы впились в кожу, вызывая острую боль, смешанную с унизительным ощущением беспомощности. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но цепи не дали — только усилили давление. "Смотри, как они реагируют на меня," — насмехался он, сжал соски между пальцами, пока я не зашипела от боли. Потом он наклонился и впился зубами в один сосок — укус был резким, жгучим, как удар тока, и я закричала, выгнувшись дугой.

— Ты стонала вчера, помнишь? Готова повторить? — бормотал он, переходя ко второму соску, кусая и посасывая, пока кожа не покраснела, я задыхалась от смеси отвращения и гнева. Его прикосновения были как яд — они жгли, унижали, заставляли чувствовать себя грязной, сломанной: "Сволочь… я убью тебя…"

Он не спешил. Его руки блуждали ниже, по животу, по бёдрам, раздвигая ноги насильно. Я брыкалась, но он прижал меня коленом, его вес был неподъёмным.

Ад только начинается...

— Теперь послушай, Франческа, — сказал он спокойно, вытирая пот со лба. — Если ты не попросишь прощения за своё поведение — прямо сейчас, на коленях, — то тебя ждёт бордель. Там тебя будут трахать потные мексиканцы, один за другим, пока ты не сдохнешь от истощения или болезней. Ты будешь молить о смерти. Но если попросишь… может, я оставлю тебя здесь. У тебя пять минут на раздумье.

Он встал и ушёл в душ, оставив дверь приоткрытой — вода зашумела, а я осталась лежать прикованной, слёзы текли по щекам, тело болело от насилия, а внутри бушевала буря. Мысли метались сумбурно: "Почему я? За что? Этот ублюдок… он пытался меня сломать… Нет, не сломаюсь… Бордель? Там люди, там шанс сбежать… Лучше там, чем здесь, с ним… Я пошлю его к чёрту… Из борделя я убегу… Должна… Для Саманты… Для Брендона… Я выживу… Я убью его…"

Я лежала на кровати, прикованная наручниками к спинке, тело всё ещё дрожало от боли и унижения после того, как он взял меня силой. Слёзы жгли глаза, мысли метались в хаосе — гнев, отчаяние, решимость не сломаться. Шум воды в душе затих, и дверь открылась. Мигель вышел — с полотенцем, обмотанным вокруг бёдер, капли воды стекали по его атлетичному торсу, подчёркивая рельеф мышц и татуировку Девы Марии на груди. Его волосы были влажными, спутанными, а взгляд — спокойным, почти ленивым, как будто ничего не произошло. Он подошёл к шкафу, не глядя на меня, и начал одеваться.

– Ну, хорошо ли подумала, Франческа? – спросил он, застегивая пуговицы, его голос был мягким, но с подтекстом насмешки. – Я дал тебе время. Или ты всё ещё хочешь сгнить в борделе? Там тебя будут трахать день за днём, пока твоё тело не сломается, а разум не сойдёт с ума. А здесь… здесь ты могла бы быть моей любимой игрушкой. Чистой, ухоженной. Выбирай.

Его слова жгли как соль на рану. Я молчала, сжимая зубы, слёзы текли по щекам, но внутри я уже решила: лучше бордель, где есть шанс на побег, чем эта клетка с ним.

Одевшись, он подошёл ко мне ближе — медленно, как хищник к добыче. Его горячая ладонь легла на мою кожу — скользнула по груди, по животу, по бедру, вызывая мурашки отвращения. Я дёрнулась, но он только улыбнулся, его прикосновение было издевательским, как будто он напоминал: "Ты моя". Потом он расстегнул наручники и руки упали, онемевшие, но свободные. Я села, растирая запястья, слёзы всё ещё текли, тело болело от всего, что он сделал.

Я увидела свои вещи на полу — платье, бельё, разбросанные, как отбросы. Собрала их дрожащими руками, встала и, не глядя на него, пошла в ванную. Мигель только усмехнулся. "Смелая девочка," — бросил он мне вслед, но я захлопнула дверь. В ванной я смыла с себя все следы только что произошедшего насилия, но внутри всё жгло: унижение, боль, беспомощность, гнев, который кипел, как вулкан.

Когда я вернулась в комнату, Мигель ждал меня — сидел на краю кровати, расслабленный, как король на троне. Он оглядел меня с головы до ног, его взгляд был оценивающим, собственническим.

– Ну что, готова? – спросил он. – Попросить прощения? Скажи: "Por favor, Мигель, я была плохой девочкой. Я твоя."

Я стояла, дрожа от ярости, но голос вышел твёрдым:

– Иди к чёрту, ублюдок. Лучше сгнить в борделе, чем принадлежать тебе.

Его глаза потемнели. Он вскочил мгновенно, как пружина, и его рука взметнулась — пощёчина была резкой, жгучей, щека вспыхнула огнём. Я упала на колени, слёзы хлынули сильнее, но он не сказал ничего — просто развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна, но внутри горела решимость: я не сломаюсь. Я выживу. Охранники вошли в комнату через минуту после того, как Мигель вышел. Один схватил меня за локоть, второй толкнул в спину. Я пошла сама, не сопротивляясь. Сил не осталось. Только внутри всё кричало: «Бордель. Лучше туда. Там хотя бы есть шанс сбежать».

Они вывели меня в огромный богатый зал — мраморный пол, высокие потолки с лепниной, тяжёлые люстры. В центре стоял длинный диван из тёмной кожи, на котором развалился Мигель. Он сидел широко расставив ноги. Перед ним стояли двое мужчин: один — в дорогом костюме с лицом холеным, как у бизнесмена, другой — простой мексиканский парень в потёртой футболке, с татуировками на руках и шее.

Я замерла. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Дверь открылась и я увидела Джудит. Её тащили те же охранники, она еле переставляла ноги. Её поставили рядом со мной. Мы переглянулись — в её взгляде было то же, что и во мне: пустота, страх и крошечная искра надежды, которая тут же гасла.

Мигель лениво махнул рукой и сказал что-то на испанском — коротко, приказным тоном. Парень, что выглядел как простой мексиканец, — шагнул к нам. Схватил меня за руку и рявкнул:

– Vamos, puta. Сейчас вы, как и подобает шлюхам, отправитесь в бордель.

Он потянул меня к выходу. Джудит тоже дёрнули за собой. Мы шли — ноги подкашивались, но я старалась не падать. Мы с Джудит переглянулись снова, пока нас тащили через зал.

– Скоро этот ад закончится, – прошептала я ей, голос дрожал. – Спецназ… Кевин говорил… Они придут. Мы выберемся.

Она посмотрела на меня — глаза пустые, как будто в них давно ничего не осталось.

– Нет, Фрэнки, – ответила она тихо, почти беззвучно. – Ад только начинается.

Её слова ударили, как нож. Я хотела возразить, сказать что-то, но горло сжалось. Мы вышли из зала в длинный коридор. И вдруг…

Не смей умирать, гад!

Выстрелы.

Сначала один — сухой, резкий. Потом — автоматная очередь, короткая, но оглушительная. Где-то рядом взорвалась граната — глухой хлопок, вспышка, запах пороха. Пол задрожал под ногами. Охранник, державший меня, выругался и отпустил руку — я упала на колени, инстинктивно закрыв голову руками.

Джудит тоже рухнула рядом. Мы поползли — кто куда, в разные стороны, ища укрытие. Я видела, как Мигель вскочил с дивана, в его руке появился пистолет — большой, чёрный. Он не прятался. Стрелял в сторону входа — спокойно, точно, как будто это была обычная тренировка. Его люди — те двое, что стояли перед ним, — нырнули за диван, открыли огонь из автоматов. Пули рикошетили от стен, стекло разлеталось, — всё смешалось в хаосе.

Я прижалась к стене, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. "Это они… Это спецназ!" — вспыхнуло в голове. Надежда — горячая, яркая, почти болезненная — разлилась по телу. Я видела вспышки выстрелов в дверном проёме — чёрные фигуры в шлемах, бронежилетах, с автоматами. Они шли вперёд — профессионально, быстро, перекрывая друг друга.

"Скоро всё закончится… Скоро… Брендон… Саманта… Я вернусь…"

Слёзы текли по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Я поползла ближе к Джудит — она лежала на полу, закрыв голову руками, дрожала всем телом. Я схватила её за руку.

– Джудит… они пришли… Это конец… Держись…

Она подняла голову. Ее глаза были полны слёз и неверия.

– Правда?.. – прошептала она. – Правда?..

Мигель всё ещё стоял в центре зала — высокий, непреклонный. Но спецназ уже входил — чёрные силуэты, лазерные точки на его груди, команда "¡Manos arriba!" — руки вверх.

Это конец ада.

И вдруг — граната.

Один из охранников Мигеля — мужчина лет сорока, выбегает из боковой комнаты с криком: «¡Jefe! ¡No!» Он размахивается и бросает гранату прямо в толпу спецназовцев.

Взрыв.

Огонь, дым, осколки разлетаются веером. Спецназовцы бросаются в рассыпную — кто падает, кто катится за колонны, кто кричит от боли. Чёрные силуэты исчезают в дыму, автоматные очереди обрываются, вместо них — стоны, хрипы, запах горелой плоти и пороха.

Мужчина — тот, что бросил гранату, — прыгает на Мигеля, закрывая его своим телом. Они падают вместе на пол, всего в двух метрах от меня. Я уже успела заползти за массивный деревянный стол. Прижалась к нему спиной, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Взрывная волна ударила по ушам, оглушила.

Мужчина лежал на Мигеле неподвижно. Его спина была нашпигована осколками — десятки рваных ран, кровь текла ручьями, пропитывая рубашку, капая на мрамор. Мигель был под ним — контуженный, оглушённый. Он пытался скинуть тело с себя, но сил явно не хватало. Он бормотал что-то на испанском — хрипло, бессвязно: «…hermano… no… levántate…»

Я смотрела на него и вдруг вспомнила слова Кевина в подвале: «Мигель нужен им живым. Только так мы раскроем всё…»

Если он умрёт здесь — от контузии, от потери крови, от удушья под трупом — всё кончится. Его преступления уйдут с ним.

Нет. Он не умрёт так легко.

Я поползла к нему, игнорируя боль в запястьях от наручников, которые всё ещё болтались на одной руке. В зале всё ещё стреляли снаружи — далёкие очереди, крики, топот. Я добралась до них, схватила мёртвого мужчину за плечи и рванула на себя. Труп перекатился, кровь из его спины брызнула мне на руки, на платье. Мигель вдохнул — резко, с хрипом, глаза закатились, но он был жив.

Я села перед ним и схватила его за воротник клетчатой рубашки — мокрой от крови и пота — и начала трясти.

– Не смей умирать, гад! – кричала я, голос срывался, слёзы текли по лицу. – Не смей подыхать так легко! Я не хочу, чтобы ты умер! Я хочу, чтобы ты сидел в тюрьме вечно, ублюдок! Чтобы ты гнил заживо, слышишь?!

Я трясла его сильнее, его голова моталась, глаза были полузакрыты, губы шевелились, но он не отвечал — только хрипел. Контузия, шок, потеря крови — он уходил. Я хлопала его по щекам — не сильно, но резко.

– Очнись! Очнись, сволочь! Ты не умрёшь! Не здесь! Не сейчас!

Он смотрел на меня — мутно, без фокуса, но видел. И в этот момент я поняла: он не умрёт. Пока. Потому что я не дам.

Снаружи всё ещё гремели выстрелы. Спецназ прорывался. Надежда горела в груди — маленькая, но живая.

Прилашаю вас к прочтению моего нового эротического романа с пикантным юмором 🌶❤️‍🔥🍓

жми на ссылку 🔗

https://litnet.com/shrt/_FNJ

Рами — самая опасная мошенница королевства, решила обчистить богатого орка-колбасника и его брата.То, что начиналось как хитрый план, превращается в жаркую, грубую и уморительно смешную игру, где месть, наказание и безумное удовольствие переплетаются так тесно, что уже не разобрать, кто кого поимел.