Say my name

Запах страха

Тихое дыхание ночи окутывает руины на окраине города. Небольшого забытого города, окруженного старым, глухим сосновым лесом. Вокруг ни одной живой души — ни людей, ни животных. Только тишина… Тишина, давящая и выжигающая все на своем пути.

Среди обветшавших руин былого города без сознания лежала молодая девушка. Ее тело было изранено, кровь сочилась из множества глубоких порезов и ушибов, с каждым вздохом унося последние силы. Она была на грани, но еще держалась за тонкую нить жизни.

— Ау, — послышался чей-то приглушенный зов, раскатом проносясь и руша тишину. — Ты еще жива? Выходи, я не наигрался.

Голос был холодным и зловещим, как ночь, и казалось, что он проникал в самую душу. Девушка дернулась, но не смогла пошевелиться. Приглушенный стон вырвался из груди, когда новая волна боли прошлась по израненному телу.

— Ты же меня слышишь, правда? — продолжал голос, почти шепотом, но с такой ясностью, будто он был совсем рядом. — Где ты прячешься?

В тот же момент прогремел гром, такой мощный, что земля задрожала под ним, а затем хлынул сильный дождь, наполнивший тьму звуками тяжелых капель. Вода мгновенно пропитала одежду, смешиваясь с грязью и кровью.

Мина с трудом открыла глаза, но мир вокруг был размытым и туманным. Ее лицо, несмотря на ранения, сохраняло свою привлекательность — черты мягкие, но выразительные. Кожа, слегка побледневшая от шока и усталости, блестела от дождя, который продолжает безжалостно барабанить по его телу. Она не сразу поняла, где находится, и что с ней произошло. Ее тело сотрясалось от боли, каждая рана давала о себе знать. Волны холода накатывали, когда она пыталась сесть, но силы оставляли ее. Не оставляя попыток, у Мины все же получилось сесть, найдя опору.

Ее темная челка прилипла ко лбу, придавая ей уставший и беспомощный вид, но это не скрывало силу ее духа. В глазах еще светится настороженность, страх и, возможно, непонимание происходящего. Тело Мины, поврежденное и измученное, все равно сохраняло в себе некую грацию, даже в такой ситуации.

***POV Мина***

Как же больно. Я не чувствую своего тела. Что я вообще тут делаю? Где я?

— Я найду тебя, Мин! Ты только перестань прятаться, — и снова голос неизвестного достигает моих ушей.

Не дождешься. Я тебя знать не знаю. Но почему-то боюсь. Интересно, почему же? Что заставляет мое тело содрогаться в судорогах страха. Кто же ты?

Мои мысли прервал очередной раскат грома, а молния, разрывающая небеса, ослепила глаза. Открыв их, я увидела перед собой молодого парня. Его лицо озаряла злобная, но в то же время довольная улыбка. Ведь он нашел меня. Какая жалость...

Еще один блеск молнии — и я увидела его лицо в полном объеме. Его глаза темные, глубокие, как бездна, но в их тени скрывается что-то нечеловеческое — едва заметный красноватый отблеск, который невозможно не заметить, если присмотреться. Когда он смотрит на меня, этот взгляд будто проникает в самую душу, вызывая чувство неотступного страха. Его черные волосы, мокрые от дождя придавали ему дикость и жестокость. Я даже не могла понять, сколько времени прошло, а он все стоял, неподвижный и уверенный, как тень, которая никогда не покидает своих жертв. Его челка едва скрывала глаза, а его бледная, почти мраморная кожа казалась мертвой, холодной на ощупь. Острое очертание его черт, напряженная, тонкая линия подбородка — все в нем говорило, что он не человек. Он был больше, чем человек, и гораздо опаснее.

Он словно застывшее воплощение ночи — привлекательный, но опасный. Его присутствие вызывает не только физический, но и психологический холод, словно он переступил через пределы, став чем-то больше, чем просто человек. В его взгляде и походке скрыта угроза, от которой невозможно убежать.

Он был среднего роста, но его фигура была подтянутой и грациозной, как у хищника. С каждым шагом, что он делал по направлению ко мне, он будто бы сливался с темной ночной тенью, оставаясь его частью.

Я чувствовала, как его присутствие пронизывает все вокруг, его силы скрытые за маской спокойствия, исходили от него как ледяной ветер, заставляя кровь в жилах замерзать. Он был воплощением угрозы, невидимой и смертельной.

— Ну что ж, — слова сами слетали с уст, — доводи задуманное до конца.

Я и так уже понимала, что живой мне отсюда не уйти. Чуда не произойдет. Так почему же не отдаться моменту?

— Так просто? — его голос стал холодным, а улыбка исчезла с его лица. — Мне так не нравиться.

Я не понимала, чего он еще хочет. Убегать от него нет сил. Нет сил, попросту, подняться. А ему что-то не нравится? Была бы я на его месте, без промедлений воспользовался моментом. Чего же он медлит?

— В твоем запахе нет страха, — его слова рушили тишину, которая ненадолго повисла между нами. — Почему так? Ты уже не боишься меня?

Боюсь ли я? Странный вопрос. Конечно же, боюсь. Я не хочу умирать здесь. Но что я могу сделать?

— Нет, — мой голос был хриплым. — Давай покончим с этим, — я закрыла глаза и подняла голову, подставляя лицо под холодные капли дождя.

— Почему? — его шепот обжигал мою шею. — Твой страх меня возбуждает, — и он слизнул каплю крови, смешанную с дождем, которая спустилась к моим ключицам.

Я начинала чувствовать холод его рук по всему телу — от шеи вниз до живота и обратно. Внутри все сжималось, кровь то закипала от его прикосновений, то замерзала от его холода. В голове все помутнело. Боль опять дала о себе знать, и сознание постепенно покидало меня. Его шепот иногда приводил меня в чувства, но что он говорил мне — не могла понять.

— Я устала, — тихо проговорила я. — Давай, заканчивай свою игру. Прошу, быстрее.

Парень отстранился от меня, и я смогла в полной мере разглядеть его глаза. Вблизи они еще больше внушают страх — такие холодные, глубокие. Он не отводил взгляда, и я не могла понять, что с ним не так. Почему его глаза, полные темной пустоты, больше не вызывали во мне такого ужаса, как раньше? Я не ощущала страха, хотя разум кричал мне, что не стоит поддаваться этому. Но я уже смирилась. Знала, что выжить мне здесь не суждено. В какой-то момент осознала, что все это лишь конец пути. И этот взгляд, холодный и пронизывающий, уже не был таким страшным. Он стал частью неизбежного, частью того, чего мне не избежать. Все, что осталось — это принять свою участь.

Театр теней

***POV Мина***

Очнулась уже у себя дома. Темно. Густая, непроницаемая тьма сковала все вокруг, и лишь слабый лунный свет пробивался сквозь занавески, размывая границы реальности. Воздух был затхлым, чужим, как будто он не принадлежал мне. Как будто я сама не принадлежала этому месту.

Я попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не откликалось. Словно не мое. Словно кто-то вынул из него все силы, оставив лишь холодный липкий страх. Сердце билось так часто, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Дыхание сбилось, пальцы слабо дернулись, но этого было недостаточно. Я была заперта в собственном теле, беспомощна, как сломанная кукла.

Я дома… тогда почему не могу двинуться?

В тот же миг в темноте раздался голос:

— Лежи и не дергайся.

От этих слов по спине волной пробежал холод, пронизывающий до самого позвоночника. Я не был одна. Холод сковал мои легкие, и мне показалось, что комната стала меньше. Я попыталась глотнуть воздуха, но он застрял где-то в горле.

— К-как я тут оказалась?.. — голос дрожал, слова едва вырывались из пересохшего горла.

— Оставил бы я тебя там одну, ты бы умерла.

Голос, пропитанный насмешкой, ленивый и холодный, как сама ночь. Смех, шуршащий в темноте, заполнил каждый уголок моей комнаты. Смех по имени Страх.

Я судорожно сглотнула, с трудом заставляя себя говорить.

— Кто ты такой? – попыталась возобновить власть над голосом, но вышло лишь прохрипеть.

Попробовала сесть. Боль пронзила каждую мышцу, но я напряглась изо всех сил, чтобы хоть немного оторваться от постели. Все тело горело от напряжения, перед глазами плыло, но я все равно всматривалась в темноту.

Только пустота. Только ночь. Только страх.

— Ты скоро все узнаешь.

Я вздрогнула. Голос был уже рядом. Совсем близко. Тепло чужого дыхания скользнуло по коже, едва ощутимо, но достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь.

— Все, что тебе сейчас нужно знать, — его голос звучал мягко, почти ласково, но от этого было только страшнее, — это то, что желание сохранить тебе жизнь намного сильнее желания убить тебя.

В следующую секунду я почувствовала чужие губы на своей шее. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но оно обжигало. Я резко дернулась. Тело, словно прорвалось сквозь липкую слабость, но не успела я отползти, как холодные пальцы скользнули по моей руке, удерживая на месте.

Я не могла кричать, не могла дышать. Тишина звенела в ушах, смешиваясь с бешеным сердцебиением.

Он медленно отстранился.

— И помни, — голос стал еще тише, — я знаю запах твоей крови и найду тебя где угодно.

Раздался тихий скрип открывающегося окна. Легкий порыв ночного ветра пробежал по комнате, заставив меня вздрогнуть. Я слышала, как он ушел. Но знала, что он все еще где-то рядом. Смотрит. Слушает. Ждет.

* * *

Дни тянулись, как вязкая патока, но Мина не чувствовала вкуса жизни. Она просыпалась в своей постели, но каждое утро начиналось с одной и той же панической проверки. Она водила пальцами по коже, разыскивая новые порезы, синяки, следы — любые доказательства того, что это был не сон. Но все, что она находила, — старые раны, медленно затягивающиеся, ноющие при каждом движении.

Зеркало стало врагом. Каждый раз, глядя на свое отражение, она видел чужого человека: бледная кожа, тени под глазами, взгляд, который бегает из стороны в сторону, будто ожидая нападения. Иногда она задерживалась перед зеркалом, вглядывалась в свое лицо, надеясь увидеть в нем того, кем была раньше. Но той Мины больше нет.

Она начала замечать, что инстинктивно избегает темных улиц, не идет в переулки, которые раньше казались удобными кратчайшими путями. Даже днем, среди людской толпы, она не чувствовала себя в безопасности. Казалось, что чужой взгляд прожигает ее затылок, что кто-то следит, прячется за углом, ждет.

Горячая вода душа должна была успокаивать, но она едва выдерживала ощущение капель на коже. Стоило закрыть глаза — в голове тут же вспыхивал образ фигуры, склоняющейся над ней в темноте. Она начинала задыхаться, судорожно открывала веки и хваталась за стены, убеждая себя, что здесь она в безопасности.

Город стал ловушкой. В каждом переулке ей мерещились тени, слишком темные, слишком неподвижные. Иногда она слышала легкий смешок позади себя. Резко оборачивалась — и никого. Только ее собственное тяжелое дыхание и бешено колотящееся сердце.

Но страх — странная вещь. Когда он становится частью тебя, ты либо сжимаешься под его тяжестью, либо начинаешь его исследовать. Мина не могла выбросить из головы слова того, кто спас его жизнь.

«Желание сохранить тебе жизнь намного сильнее желания убить»

Кем он был? Почему оставил ее в живых?

Мина ловила себя на том, что прокручивает в голове эти и многие другие вопросы снова и снова. А затем ее пальцы сами собой набирали в поиске новости о странных нападениях в городе. Она не хотела знать, не должна была. Но что-то внутри нее жаждало ответов.

И, возможно, часть ее уже знала, что они снова встретятся.

***POV Мина***

В один из вечеров поток мыслей и вопросов прервал резкий звонок в дверь. Я вздрогнула. Ко мне редко кто заходил, поэтому это само по себе было странно.

Я подошла к двери, но открывать не спешила. Когда звонок сменился глухими ударами, я раздраженно вздохнула и, переборов непонятное беспокойство, повернула ручку.

Стоило мне только приоткрыть дверь, как что-то тяжелое навалилось на меня, сбив с ног. Мы рухнули на пол.

— Ой! — воскликнул он и быстро слез с меня. — Прости-прости, не специально. Думал, никто не откроет, вот и прислонился.

Он протянул мне руку, но я проигнорировала ее, поднялась сама и демонстративно отряхнулась.

— Ты кто вообще такой? — раздраженно спросила я.

Парень невозмутимо улыбнулся:

— Сосед твой, видимо! Я Хан Джисон. Будем дружить?

Первый вкус

***POV Джисон***

"Ты спрашиваешь, кто я?" Я — первый. Первая кровь. Первое дыхание, что вызвало отголоски старого крика. Моя душа родилась не в тишине, а в шепоте. В напеве древнего, что пряталось в венах рода, как яд в капле.

Сначала я ничего не понимал. Просто сны. Странные, вязки, тягучие. Слишком реальные, чтобы забыть, и слишком безумные, чтобы поверить. Потом голос. Он не говорил со мной — он был мной.

И я помню ночь, когда все изменилось. Я стоял у зеркала. Тусклый свет. Пустая комната. Веки тяжелые от бессонницы. А потом — я. Но не я. Он улыбался. Я — нет. Он наклонил голову. Я остался неподвижен.

— Ну, здравствуй, — сказал он.

Голос хриплый, будто выскобленный изнутри черепа. И в нем — что-то древнее.

Я отшатнулся. Зеркало не отразило моего движения. Он остался там, неподвижен, но взгляд стал глубже. Темнее.

— Сколько ты еще будешь прятаться? Ты ведь знаешь, кем мы стали. Кем ты стал.

— Нет, — прошептал. — Это не я.

Он усмехнулся — уголком губ, как у зверя, выжидающего прыжок.

— А кто же? — он ликовал. — Другой мальчик, что спит внутри тебя? Или ты, когда убегаешь, дрожишь, молишься, чтобы тебя не тронуло?

— Я не звал тебя.

— Нет. Но ты почувствовал, что я есть. Я — часть тебя. Тень, которую ты всегда носил за спиной. Просто раньше не смотрел назад.

Я сжал кулаки. Грудь пылала. Я хотел ударить. Разбить зеркало. Исчезнуть. Но вместо этого стоял. Смотрел. Слушал.

— Я защищаю тебя, — сказал он. — Когда тебе больно — я встаю первым. Когда ты теряешься — я веду. Я — не враг. Я — это ты, только без маски.

— Ты — Тьма.

— Я — правда. Просто ты не готов ее принять.

Он замолчал. Но я видел: губы его дрожат. Не от ярости. От нетерпения. От желания быть свободным.

— Рано или поздно, — произнес он, — ты все равно выберешь меня. Потому что ты устал. Потому что люди не спасают. Потому что я не предаю. Я всегда с тобой.

Он исчез. В одно мгновение. А я остался.

С той ночи все изменилось. Не резко, не сразу — но необратимо. Что-то треснуло. Не снаружи — внутри. Я не спал. Долгие часы в темноте, застыв в одной позе, с глазами, в которых плавала лихорадка. Я не мог смотреть в зеркало. Закрывал его покрывалом, сдирал его со стены, отворачивал от себя, как предателя. Но все равно чувствовал взгляд. Будто он нашел другой путь. Будто отражение теперь жило не только в стекле.

Я сжигал свечи. Читал молитвы, которых не понимал. Выцарапывал ногтями символы на деревянной коробке, куда клал обрывки снов, написанные в полубреду. Как будто можно было запереть это безумие. Как будто можно было сказать «это не мое»! И отпустить.

Но он ждал, а я — отказывался в это верить.

Иногда, в тишине, я слышал шаги. Внутри комнаты, где никого не было, кроме меня. Я начал рано вставать, чтобы уставать до изнеможения. Иногда бил себя по лицу. До звона в ушах. До слез. Чтобы не заснуть. Чтобы не видеть его снова. Но он приходил. Не каждую ночь — этого было бы слишком просто. Он выбирал моменты. Когда я был особенно уязвим. И тогда — появлялся. Не в зеркале. Внутри меня. Голосом, похожим на мой. Мыслью, которая начиналась с «а если…»

«А если бы ты не испугался тогда — ты бы не был сломлен сейчас».

«А если бы ты ударил первым — тебя бы не били».

«А если бы ты принял меня — тебе бы не было так больно».

* * *

В один из зимних дней Джисон, набравшись смелости, решил поговорить с родными. Поделится своей болью, переживаниями, терзаниями. Но кто же мог подумать, что это будет одной из самых больших ошибок в его жизни.

— Я дома, — крикнул парень из коридора, отряхивая снег с сапог.

— Ты как раз вовремя, — послышался женский голос с кухни. — Давай скорей переодевайся и мой руки. Твой отец придет с минуты на минуту — будем ужинать.

Мама. Казалось бы, самый дорогой человек в жизни каждого ребенка. Ее любовь и тепло призваны оберегать от всех бед. Материнские руки созданы, чтобы обнять свое чадо, отгоняя все проблемы, которые встречаются у него на пути. Там, вне родного дома. Но Хан никогда не ощущал этого тепла. Любовь родителей для него была не доступна. Витающая где-то там — в далеких детских мечтах.

— Мам, — тихо обронил парень, почти игнорируя ее слова. Та неспешно накрывала на стол в гостевой комнате. Там было тепло, в воздухе витал приятной аромат домашней еды. — Мама! — почти крикнул Хан, пытаясь обратить на себя ее внимание. Она же только недовольно глянула на него из кухни. Будто всем своим видом говоря: «Чего тебе нужно?». — Мне нужно поговорить.

— Говори, — она продолжила заниматься, чем занималась. Буквально игнорируя сына.

— Мам, я так больше не могу, — его голос дрожал, а слезы маленькими шажками подкатывали к горлу, мешая нормально говорить.

— О чем ты?

— Похоже, я схожу с ума. Эти сны… голоса… они не уходят. Они все громче. Я чувствую, как внутри кто-то…

— Хан, пожалуйста…

— Я не сплю! — будто не слыша ее слов, продолжил Джисон. — Я боюсь себя. Я смотрю в зеркало и вижу чужого!

— Замолчи, — крикнула она. — Не здесь. Не сейчас.

— Ты знала! — выкрикнул Хан. — Ты знала, что это может случиться. Ты была готова к этому и все равно…

Она подошла к нему. Смотрела, будто видела перед собой не сына — а оголенный провод, способный обжечь. Следом послышался хлопок. Такой силы, что Джисон еле устоял на ногах. Его щека горела, а в груди все сжалось.

— Ты думаешь, я не боюсь? — голос стал резким, почти сдавленным. — Я просыпаюсь среди ночи от твоих шагов в коридоре. Я слышу, как ты говоришь во сне. Иногда — не своим голосом.

— Мам…

— Ты думаешь, что только тебе страшно?

— Довольно! — крик мужчины резко ворвался в их разговор. — Прекратите немедленно!

— Дорогой…

— Отец, я…

Хану не дали договорить последующие слова мужчины.

Точка невозврата

***POV Джисон***

Я не помню лица. Только вкус. Он был на языке, на небе, между зубов. Тепло, соль, жизнь. Она вошла в меня, будто огонь в пустую печь, и теперь сжигала изнутри.

Я рухнул на колени, держась за живот, как будто можно было вырвать это все обратно — кровь, силу, чужое дыхание, чужую смерть. Тело ломало. Хребет трещал, мышцы сокращались в судороге, будто кто-то натянул мои сухожилия до предела. Я рычал, как зверь, и выл от боли.

— Ты хотел этого, — прошептала она, внутри. — Мы хотели. И нам дали.

— Замолчи, — прохрипел я, но язык заплетался, а зубы были все еще слишком острыми, чтобы говорить нормально. — Я не... Я не хотел убивать...

— Лжец!

Я ударил себя кулаком в грудь. Боль. Лучше так. Хуже, но чище. Тело содрогалось — с каждой секундой я чувствовал, как что-то внутри меня утверждается. Что-то... не мое. Хребет больше не мой. Плечи не мои. Я скинул рубашку — на коже выступили странные линии, будто трещины. Я бил себя по ним, по лицу, по груди. Как будто можно было сбить, смыть, стереть это.

— Не прячься. Ты уже с нами. Ты один из нам, — восторгалась Тень.

— Нет! — закричал я. Горло сжалось. Слезы, кровь, слюна — все смешалось, и я не знал, где заканчиваюсь я, и где начинается она. Тень. Голод. Проклятье. Я задыхался. Падал. Тело корчилось. Когти втягивались, клыки исчезали — человек возвращался. Боль становилась сильнее.

— Вернись, — умоляла она. — Снова в кровь. Мы станем едины. Не надо боли. Только сила. Только свобода.

— Убей меня, — прошептал я. — Пожалуйста... убей меня...

Но она лишь смеялась.

Попытался встать, но тело все еще не слушалось меня полностью. Влажная земля под ногтями. Пальцы — в грязи, в крови, в рвоте. Тело вздрагивает от судорог, будто само отторгало новую природу.

— Это не ты, — шептал я сам себе, пытаясь успокоиться. — Это все… это не ты…

— О, как же сладко это было, — тихо шипела Тень внутри меня, будто змея, разлегшаяся на груди. — Как текла она по горлу… как отзывалась в венах... Помнишь?

Я зажимал уши ладонями, но голос не стихал. Он разносился по черепу, гремел в ребрах.

— Заткнись!

— Твой первый пир… ха, ты дрожал от восторга. Кожа горела! Сердце билось, как барабан.

— Я не хотел этого!

— Ты. Этого. Хочешь. Ты снова проголодаешься, милый. Мы проголодаемся. И кто тогда победит?

В груди колит, рвет изнутри. Мышцы опухают, зубы скрипят, будто выдавливаются новые. Снова. Снова. Тело вспоминает вкус силы и требует большего.

Я хотел умереть. Хотел сорвать с себя кожу. Вцепившись в горло — вырвать эту жажду, эту черную ненасытную плоть, что растет во мне, как опухоль. Я поднимался, шатался и вновь падал. Тело не слушалось. Я как будто был заперт в безвольной оболочке. Все, что мне оставалось — ползти. Цепляться за промозглую землю и ползти.

— Может, прыгнешь? — вдруг прошептала Тень, спустившись на корточки рядом со мной. — Найди обрыв. Или реку. Или нож.

— Какой в этом смысл?

— Ну, ты же хочешь умереть, — хихикнула та.

— Я пытался…

И тут она не сдержалась — засмеялась во весь голос. Голос, который эхом раздался не только внутри моего тела, но и охватил пространство вокруг меня, противно звеня в ушах.

— Ха! А тело не позволило, верно?

Я впервые за много долгих лет заплакал. Слезы соленые стекали по щекам, щекотали ключицы и пропадали в черной земле. Тень исчезла. Но я знал, она во мне — замирает, выжидая.

— Я не чудовище…

* * *

Он замолкает. Стирая слезы, встает. Идет вперед, босиком, весь в грязи. Внутри — пусто. Он не хочет убивать. Но и не может перестать хотеть. Желание снова напиться крови прячется под кожей, как волк в зарослях.

Ночь. Густая, как скисшее вино. Лес — глухой, как могила. Воздух — тяжелый, словно кто-то дышит тебе в затылок. Хан идет, будто ведомый. Пальцы дрожат. Вены горят. В горле першит, как после крика. Но он молчит.

Он чувствует — кто-то рядом. Живой. С теплой кровью. И не один. Запах доносится с деревенской окраины — мясо, пот, страх. Крики сквозь стены, смех, даже ссоры. Обычная человеческая жизнь. И он ее жаждет. Он держится до последнего. Сжимает зубы, ногти вонзаются в ладони.

— Ты не обязан. Просто отвернись. Просто иди дальше, — шепчет он себе.

— Или сделай, наконец, то, что уже давно хочешь, — мурлычет Тень, будто за спиной. — Им ведь все равно. Они бы убили тебя, если б узнали.

— Я не... убийца...

— Но ты стал голодом. Ты — голод. И только голод.

Он оказывается у порога дома, сам не помня как. Сквозь приоткрытую дверь — глаза. Девочка. Не больше десяти. Смотрит на него с удивлением. Без страха.

— Ты кто?.. — ее голос как трещинка в стекле.

— Никто, — прохрипел парень.

Джисон разворачивается, но тут запах — пряный, яркий, живой — ударяет в лицо. Он срывается. Он не контролирует. Все начинается сначала...

Хан просыпается в поле. Вкус на губах — соленый. Желудок скручен. В висках — глухой стук. Лицо и руки в крови. Он не помнит, как добрался сюда. Он не хочет помнить.

— Ты убил девочку. И ее мать. И того пса. Всех. — Тень смеется.

— Заткнись...

— Нет, ты слушай. Ведь тебе это понравилось. Признай — это было… восхитительно.

Хан бьет кулаками землю. Впивается пальцами в шею, в живот. Он хочет вырвать себя наружу.

— Пожалуйста…

— Успокойся. И дай мне направить тебя. Я покажу тебе, как нужно наслаждаться этой силой.

Он не отвечает. Он просто… сдается, впервые не сопротивляясь голосу. И в этот миг, в эту предательскую тишину, в этот провал между "я еще держусь" и "я больше не могу"… на горизонте появляется светлячок. Мягкий, почти неуловимый. Детский голос.

* * *

— Ты плачешь?..

Мальчишка. Хрупкий, едва ли старше двенадцати. Слишком худой, с растрепанными белыми волосами, с глазами, что смотрели в никуда. Он стоял возле дерева, держась за него своими тонкими ручками.