Сделка

Пролог

Вселенная, как мне кажется, обходится с нами по принципу «пан или пропал». Одним она подкидывает выигрышный лотерейный билет в карман пальто, другим — сваливает на голову рояль. Прямо как в тех старых мультфильмах. Только вот смешно это ровно до тех пор, пока ты не понимаешь, что именно ты — тот самый персонаж, который замер в глупой позе под зловещей тенью с разинутым ртом.

Моя жизнь до определенного момента напоминала плохой ситком с элементами трагедии. Сиротство — есть. Злой родственник, промотавший наследство, — есть. Мечта сбежать в большой город и начать жизнь с чистого листа — о, да!

Я даже завела себе блокнот, где на первой странице было написано: «План побега». Звучало драматично и многообещающе, как будто я готовилась не к поступлению на юрфак, а к ограблению банка.

Я свято верила, что главный злодей в моей истории — это дядя Борис с его вечным перегаром и криками о «проклятой крови брата». А нет. Хотя… с него все это и началось.

Оказалось, он был всего лишь неудачливым композитором, калякающим на рояле в углу, в то время как сама Вселенная наняла себе нового дирижера. И его палочка была высечена из чистого криминального сплава под названием «братья Орловы».

Теперь я знаю: бойся своих желаний. А еще больше — долгов своих родственников. Потому что когда судьба приходит выбивать из тебя деньги, которых у тебя нет, она иногда соглашается на бартер. И вот твой аттестат с отличием, твои мечты о адвокатской мантии и собственной квартирке с видом на что-то приличное внезапно котируются ниже, чем твоя собственная… ну, скажем так, ликвидность.

Раньше я думала, что моё будущее — это прямая дорога от точки «А» — дом дяди, к точке «Б» — успешная независимость. Я даже не подозревала, что где-то посередине меня ждёт резкий поворот на «дуйте к чёрту», и дорога превратится в серпантин с односторонним движением. Прямо в кровавые объятия самых опасных людей города.

Так что, если вас когда-нибудь спросят, как из перспективной студентки превратиться в живой залог по долгам родни, я могу прочитать целую лекцию. Первое правило: не теряйте чувство юмора. Второе: никогда не недооценивайте идиотизм собственной семьи.

И да, рояль всё-таки упал. Просто оказался с человеческим лицом. Двумя. Двумя чертовски красивыми лицами. Что, конечно, совсем не делает ситуацию смешнее. Ну, почти.

1

Застегиваю последний чемодан, подпевая под нос знакомый мотив. Сердце трепещет от радости и нетерпения. Всего лишь какой-то месяц, и я наконец стану свободной. От этих чертовых облезлых стен, от запаха перегара, который проник уже в каждую щель этой халупы.

Впереди только жизнь. Конспекты, залы библиотек, шумные общежития и Уголовный кодекс вместо пьяного бреда дяди Бориса.

Снизу доносится привычный рев. Дядька уже с утра празднует день какой-нибудь поварешки. Не обращаю внимания, перечитываю уже в сто пятый раз письмо о зачислении на факультет юриспруденции. Мечта. Я вырвала её сама, своими силами, наперекор всему. Мой билет на волю.

Университет отличный. И мало кому удаётся поступить туда. Даже с огромным состоянием нет гарантии, что тебя примут. Но мне повезло поступить на бюджет. Наверное, судьба наконец решила дать мне шанс за эти тяжёлые испытания моего детства.

Невольно смотрю на единственную оставшуюся фотографию на письменном столе. Голубоглазая блондинка в красивом струящемся фиолетовом платье ухватилась за статного высокого брюнета с добрыми глазами.

Мои родители. Счастливые, молодые… живые.

Мне было пять, когда страшная авария унесла за собой множество жизней. И что самое страшное, это не несчастный случай, а настоящее заказное убийство. А чему удивляться?

В городе, где правит мафия, смерть — самый частый гость. Поэтому нужно бежать. Пока не стало слишком поздно.

— Лили! — мерзкий, визгливый голос кузины Дианы режет слух еще до того, как дверь распахивается. — Ты оглохла? Отец зовёт.

Сестра, скорчив лицо, громко цокает языком.

— Хватит уже свои бумажки перебирать!

— Отстань, — фыркаю, убирая документы в папку. — Как я должна понять, что он меня зовёт, если он лыка не вяжет?

Диана вальяжно облокачивается на косяк, разглядывая свой маникюр с облупившимся лаком. Ее лицо расплывается в самодовольной ухмылке.

— А ты быстренько собралась. Бросаешь нас тут с папкой в его… состоянии. Учиться. А кто за ним прибираться будет? Я что, прислуга?

— Во-первых, он твой отец, — парирую, с силой защелкивая замок на чемодане. — А во-вторых, я не горничная, чтобы годами вытирать за ним лужи. У меня своя жизнь есть. Или ты уже забыла, что это такое?

— Ой, какая важная птица нашлась! — передразнивает она меня. — Юрист! Да кому ты там нужна?

— В любом случае, это лучше, чем просто отращивать жир, лёжа на диване сутками! — рычу, кивая на ее выпирающий живот.

Диана заливается краской, но ее ответ тонет в новом гуле снизу. Но это не пьяные крики.

Это — грохот.

Сдавленный вопль. Грубые, чужие голоса, врезающиеся в пьяный визг дяди.

Вся наглая самоуверенность слетает с Дианы мгновенно. В её глазах — тот же животный страх, что ледяной змеей сжимает и моё горло.

— Это… это кто? — шипит она.

Я молча качаю головой, прислушиваясь. Стул грохает об пол. Кто-то тяжело дышит.

— Думал, мы про тебя забыли, Борис? — раздается низкий, спокойный голос. В его ровном, ледяном тоне — больше угрозы, чем в любом крике. — Пять лет. Наше терпение кончилось.

Сердце колотится в груди, как пойманная птица. Я медленно отхожу от двери, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Нужно бежать. Спрятаться. Не попадаться им на глаза.

— Что… что происходит? — шепчет Диана, цепляясь за мою руку.

— Молчи, — одергиваю ее, стараясь говорить как можно тише. — Это не к добру.

Голоса внизу становятся громче. Слышу, как дядя что-то бормочет, захлебываясь словами.

«Пять лет… долг… терпение…»

Какой долг?

Стоп... Неужели это?..

Подкрадываюсь к окну, отодвигаю занавеску. Внизу — несколько черных внедорожников. И люди. Много. Все в темном. Холодный пот прошибает спину, пропитывая тонкую футболку.

Орловы.

Это они. Один из кланов мафии, которому дядя должен был кучу денег. Его пьяные бормотания о «самых опасных людях в городе» всплывают в памяти с кристальной ясностью.

— Лили, я боюсь, — пищит Диана, вжимаясь в стену. — Они убьют нас всех!

— Заткнись, — шиплю, прилипая к щели в двери.

— Я… я отдам! — хрипит дядя. — Дайте срок, у меня скоро будут деньги!

— Срок? — насмешливый, жесткий голос. — Ты пять лет просил срок, Борис. Мы больше не верим твоим сказкам.

Приглушенный удар. Больной стон.

— У меня нет денег! Поймите же!

— Тогда ты знаешь правила, — произносит первый, спокойный голос. В нём слышится непоколебимая уверенность. — Деньги были даны из уважения к твоему брату. Но ты всё просрал. Значит, ты нам больше не нужен.

Внутри всё обрывается. Воздух перестает поступать в легкие.

— Нет! — вопит дядя. — Прошу, пощадите!

— Ты сам сделал этот выбор, — ледяной тон не меняется.

— Стойте! — вдруг визжит Борис, и в его голосе слышится азарт загнанного зверя. — Я… Я могу предложить вам альтернативу! Заберите мою племянницу! Лилию! Она умная, красивая, молодая… чистая!

Мир сужается до точки. Ноги подкашиваются. Этот ублюдок… Он предлагает меня? Взамен на свою жалкую жизнь?

Лицо Дианы искажается. В глазах — дикий ужас, но сквозь него пробивается мерзкое, гадкое облегчение. Не её. Забирают не её.

— Лилия! — истеричный вопль Бориса бьёт по нервам. — Лилия, спустись сюда!

Машинально отшатываюсь к окну. Спиной упираюсь в подоконник. Второй этаж. Внизу их люди. Поймают, как только я коснусь земли.

— Иди! — шипит Диана, распахивая дверь. — Дура, из-за тебя нас всех убьют!

На пороге возникают двое. Высокие, в идеально сидящих костюмах. Глаза пустые, скучающие. Диана тычет на меня пальцем.

2

Тишина. Гул двигателя. Резкий, сладковатый запах автомобильного ароматизатора, который не может перебить запах табака и чего-то еще... Металлического. Оружия, что ли?

Боль в ноге отзывается нестерпимой волной по всему телу, на каждой кочке. Я зажата между двумя костюмами на заднем сиденье. Их плечи — твердые булыжники — впиваются в меня.

Марк сидит спереди, полуразвернувшись, и нагло, без стеснения блуждает по мне взглядом.

— Ну что, малышка, — его голос хриплый и насмешливый. — Юрфак, значит. Будешь тыкать нам законами? Статью за незаконное удержание знаешь?

Он хрипло хохочет, и его рука с сбитыми костяшками тянется к моему колену. Реагирую автоматически и бью его по пальцам. Слабо, конечно, но ощутимо.

— Не тронь.

Его ухмылка сползает с лица, сменяясь мгновенной, животной яростью. Он разворачивается молниеносно и бьет мне пощечину со всей дури.

Звон в ухе. Искры в глазах, и я отшатываюсь обратно на спинку сиденья, оглушенная.

— Сука! — рычит он, все же хватая меня за колено. — Здесь я решаю, что мне трогать, поняла!?

Ублюдок отшвыривает мое колено, разворачиваясь вперед.

— Тварь, — выплевывает, одергивая пиджак.

Сердце колотится где-то в горле, сжимая его так, что не хватает воздуха. В висках стучит. Боюсь шевельнуться, боюсь даже сглотнуть, чтобы не спровоцировать его снова.

Тело охватывает крупная дрожь. Все эти чертовы криминальные сводки и школьные страшилки всплывают в памяти.

Орловы — звери. Настоящие изверги, которые построили свою империю на крови. Их боятся даже самые отбитые преступники, что уж говорить об обычных людях?

Неважно, куда меня везут и зачем. Я уже умерла. Погибла от рук этих скотов. Не выбраться. Не сбежать. Хотя я сама себе уже ограничила свободное передвижение, когда сиганула со второго этажа.

Знала же, что тупо. Сейчас у меня был бы хоть какой-то шанс, надежда... Боже, лишь бы не перелом.

Напряжение в машине можно ножом резать. Теперь мне действительно страшно. От этого урода можно чего угодно ожидать. Инстинкты у него... Собачьи.

Плавный поворот в гору, затем высокие кованные ворота, в которые медленно заезжает внедорожник. Впереди под светом фар показывается огромный светлый особняк, но даже его современная архитектура и роскошь не внушают восторга. Внутри меня все погрязло во мрак.

Закроют в подвале? Или, может, у них отведенное место на заднем дворе для пыток? Все как в психологических триллерах: посадят на цепь, без еды и воды и будут издеваться просто потому, что я их «собственность».

Я на грани. В любую секунду могу впасть в истерику, поэтому держу над собой контроль изо всех сил. Маньякам будут только на радость мои страдания.

Машина останавливается. Дверь со стороны Марка открывается первой. Он выходит, швыряя окурок на идеально подстриженный газон, и кивает охране, чтобы вытаскивали меня. Пальцы одного из них впиваются в мое предплечье, как тиски.

— Вылезай, принцесса, приехали, — он дергает меня так, что я чуть не падаю на асфальт, спотыкаясь на поврежденной ноге.

Боль, которую на секунду затмила адреналиновая вспышка, снова вернулась, заставляя опереться на машину.

Губы горят, во рту привкус меди. Я автоматически провожу по ним языком и чувствую знакомую солоноватость крови. Он разбил мне губу.

В этот момент открывается дверь второго внедорожника. Выходит Артем. Его темный силуэт вырисовывается против света фонарей у особняка. Он медленно подходит, его взгляд скользит по Марку, по мне, по охранникам, замершим в ожидании.

Его глаза останавливаются на моем лице. На секунду в них мелькает что-то... Раздражение? Нет, скорее, холодное, безразличное разочарование. Как у хозяина, чья собака в очередной раз нагадила в дорогой ковер.

Он делает два шага и останавливается прямо перед нами. Тишина становится оглушительной.

— Марк.

Только имя. Без повышения тона. Но Марк сразу выглядит напряженным.

— Что? — бурчит он, но в его голосе уже нет прежней наглости. Слышна оборонительная нота.

Артем не смотрит на него. Он смотрит на мою губу.

— Это что за херня? — его вопрос повисает в воздухе, тихий и смертельно опасный.

Марк фыркает, отводя взгляд.

— Сама напросилась. Дал сдачи. А что, нельзя?

— «Нельзя»? — Артем повторяет это слово так, будто оно отвратительно на вкус.

Он медленно поворачивает голову к брату.

— Ты ударил наше имущество, Марк.

Его слова леденят душу своей бесчеловечной, меркантильной логикой. Для него я не человек, получивший пощечину. Я — испорченная вещь.

— Она меня стукнула первая! — огрызается Марк, но его голос звучит слабо. Он знает, что проиграл в этой странной игре.

— И что? — Артем поднимает бровь. — Ты — профессиональный боец. Она — девятнадцатилетняя девчонка с вывихнутой ногой. Ты хочешь сказать, что твои инстинкты уже настолько атрофировались, что ты не можешь контролировать себя?

Он говорит с ним, как с непроходимо тупым подчиненным. С презрением.

Марк молчит, сжав кулаки. Ярость исходит от него волнами, но он не смеет перечить. И это… странно.

Артем снова переводит взгляд на меня. Он изучает повреждение.

— Заведи ее внутрь. В мед. комнату. Обработай раны и посмотри, что с ногой. И чтобы больше ни единой царапины на ней не было без моего прямого приказа. Понятно?

— Понятно, — глухо бормочет Марк.

— Не тебе, — Артем резко обрывает его и смотрит на одного из охранников, того самого, что с лицом бульдога, что тащил меня к машине. — Федор, ты.

3

Тишину медблока нарушает только шипение люминесцентных ламп да мое собственное неровное дыхание. Федор работает молча, сосредоточенно. Его большие, неуклюжие на вид руки оказываются на удивление ловкими и точными. Он обрабатывает губу и царапины на руках. Забинтовывает лодыжку тугой, профессиональной повязкой, которая сдавливает боль, превращая ее в глухой, терпимый гул.

— Не сломано, — наконец произносит он своим глуховатым голосом. — Растяжение сильное. Наступать нельзя. Держи.

Он неожиданно протягивает мне костыль. Старый, деревянный, но прочный, с мягким подмышечным упором, потертым от долгого использования.

— От Семеныча, — хмуро поясняет, заметив мой недоуменный взгляд. — Один из наших бойцов. Царство небесное.

Сглатываю. Звучит просто как констатация факта. Вещи должны служить. Даже если хозяин умер.

Дверь открывается без стука. В проеме стоит женщина. Лет пятидесяти, с жестким, недовольным лицом, собранными в тугой пучок седыми волосами. В безупречно чистом строгом платье и фартуке. Она скользит по мне взглядом, полным такой неприкрытой брезгливости, будто я не человек, а насекомое, которого принесли в ее идеально убранный дом.

— Меня прислали за ней, — бросает она Федору, даже не взглянув на него. Ее голос плоский, без интонаций.

Федор молча кивает, собирая свои принадлежности. Женщина поворачивается ко мне.

— Идем. Не задерживай меня.

Опираясь на костыль, я поднимаюсь. Боль в ноге отзывается протестом, но бинты надежно сковывают ее. Покорно следую за женщиной, которая даже не представляется.

Обстановка на секунду заставляет меня опешить.

Светлый коридор из дикого камня освещен мягкой подсветкой. На стенах висят абстрактные полотна в тонких черных рамах. Под ногами молча пружинит толстый серый ковер. Воздух прохладный и чистый, пахнет дорогим деревом и едва уловимыми духами.

Моя спутница идет быстро, не оглядываясь, ее плечи напряжены. Я отстаю, ковыляя, но стараюсь запомнить все. Левое крыло. Длинный коридор. Лифт из матового стекла и стали. Мы поднимаемся на два этажа. Дверь с электронным замком. Она прикладывает карту, дверь бесшумно отъезжает в сторону.

Новый коридор. Уже более «жилой». Двери по обеим сторонам. Дорогие паркетные полы. На потолке — изящные светильники.

Наконец она останавливается у одной из дверей. Снова карта. Щелчок.

— Здесь, — бросает она, отступая и давая мне пройти. — Ужин принесут. Не шуми. Не выходи. Тебя не должны видеть. И… помойся.

Она кривится и поворачивается, чтобы уйти.

— Как вас зовут? — спрашиваю, прежде чем она успевает скрыться.

— Это не имеет значения. Думаю, ты здесь ненадолго.

Дверь закрывается. Я слышу, как щелкает замок.

Оборачиваюсь и… забываю дышать.

Я ожидала подвала. Сырых стен, заплесневевшего воздуха, решеток на окнах, но…

Это не сарай. Это номер в дорогом отеле. Огромная кровать с белоснежным бельем и грудой подушек. Панорамное окно во всю стену, закрытое сейчас электрошторкой. Минималистичный диван, телевизор с тонким экраном, встроенный в стену.

Через приоткрытую дверь вижу санузел с душевой кабиной из матового стекла и столешницей из темного мрамора.

Ничего лишнего. Дорого. Стерильно.

Я облокачиваюсь на костыль, пытаясь осмыслить этот абсурд.

Меня забирают против воли, избивают в машине, называют вещью, ведут через подвалы, а потом заселяют в люкс? Это какой-то бред. Какая-то изощренная психологическая пытка. Сломать через контраст.

Опираясь на костыль, подхожу к окну. Нащупываю кнопку. Штора бесшумно ползет вверх.

Сердце падает.

Я не на первом и не на втором этаже. Высота приличная. Внизу расстилается ухоженный парк с подсветкой, за ним — высоченный забор с колючкой. И где-то вдалеке — огни города. Так далеко. Так недостижимо.

Прыгнуть отсюда — уже стопроцентное самоубийство.

Значит, я в одном из тех особняков на холме в элитном поселке. До обычных людей — километры. Элита, живущая здесь, мне не помощники. Если до них вообще возможно добраться в таком положении.

Отпускаю кнопку, и штора задвигается, снова запирая меня в этом роскошном, безмолвном гробу.

Медленно, тяжело добираюсь до кровати и опускаюсь на край. Мягкость матраса кажется издевкой.

Я их пленница. Их вещь. Но какая-то очень дорогая и странная вещь, которую прячут от чужих глаз в самой красивой комнате.

Зачем? Что Артем Орлов задумал? Почему он тратит на меня такие усилия? Просто чтобы сохранить «товар» в целости? Это кажется нелогичным.

В голове снова всплывает его ледяное лицо, его слова: «Ты ударил наше имущество, Марк».

Он что-то планирует. Что-то, для чего я должна быть целой, невредимой и… презентабельной?

Внутри все сжимается от нового, холодного страха. Страха перед неизвестностью. Перед той игрой, правил которой я не знаю.

Остаюсь сидеть на кровати, вцепившись пальцами в дорогое белье, и слушаю тишину. Она — самая громкая вещь в этой комнате.

Предательские слезинки все же прорываются наружу.

Не сдержалась. Не могу.

За какие-то пару часов я потеряла всю свою надежду на счастливое будущее вдали от этого города.

Тишина в комнате становится густой, давящей. Я откидываюсь на гору подушек, и взгляд цепляется за узор на потолке — строгие геометрические линии, которые никуда не ведут. Как и я.

Мысли путаются, убегая от страшного настоящего в недавнее прошлое, такое простое и светлое. Точнее, светлым оно было в мечтах о будущем.

Горькие мысли прерывает мягкий, но уверенный щелчок электронного замка. Дверь бесшумно отъезжает в сторону, и в проеме возникает Артем.

4

Свет первых лучей солнца, пробивающийся сквозь щель в шторах, кажется издевкой. Я не спала. Всю ночь пролежала, вглядываясь в потолок, ловя каждый шорох за дверью. Тело ломит от усталости и напряжения, веки налиты свинцом, но мозг продолжает лихорадочно метаться, как пойманная в клетку птица.

Щелчок замка заставляет меня вздрогнуть и мгновенно сесть на кровати. Входит та же женщина с каменным лицом. На ее тележке с завтраком, кроме омлета и тостов, лежит еще и тонкий серебристый ноутбук.

Она ставит поднос на стол, ноутбук кладет рядом, ее пальцы, одетые в безупречно чистые перчатки, едва касаются поверхности.

— От Артема Альбертовича, — бросает она, и в ее голосе слышится та же брезгливая нота, что и вчера. — Интернет есть, но социальные сети и мессенджеры заблокированы. Никакого общения.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с этим неожиданным «подарком».

Я сначала просто смотрю на ноутбук, почти не веря своим глазам. Потом осторожно, будто он может взорваться, двигаю его к себе. Открываю. Не запаролен.

Рабочий стол чист. Минимум иконок. Я сразу же открываю браузер. Первый порыв — написать хоть кому-нибудь. Хоть что-нибудь. Хотя бы крик о помощи в какой-нибудь анонимный чат. Но все социальные сети и почтовые сервисы действительно заблокированы. Браузер выдает ошибку «Доступ запрещен».

Горькая усмешка сама срывается с губ. Конечно. Иллюзия свободы. Подачка, чтобы я не скучала и не буянила. Цифровая резиновая комната.

Мои пальцы замирают над клавишами. Если нельзя писать, можно искать.

Я открываю поисковик и с замиранием сердца ввожу в строку:

«Орлов Артем».

Система на секунду задумывается, а затем выдает результаты. Десятки, сотни ссылок, но не то, что я ожидала увидеть.

«Бизнес-омбудсмен Альберт Орлов выступил на инвестиционном форуме…» «Орлов контролирует новые тендеры в сфере госзакупок…» «Благотворительный фонд семьи Орловых помогает детским домам…»

Альберт… Мужчина лет пятидесяти с темными седеющими висками и пронзительными темными глазами, которые словно видят тебя насквозь даже с экрана. Отец Орловых. Глава клана. Во всей его осанке, в каждом жесте — неоспоримая власть. Власть, которую не нужно доказывать. Она просто есть.

Я листаю страницу за страницей. Старший сын — его тень. Присутствует везде. На открытиях бизнес-центров, на светских раутах, жертвует деньги на больницы. Ни слова о криминале. Ни намека на темное прошлое. Чистый, успешный, респектабельный бизнесмен и его наследник.

Чувство безысходности накатывает, но почти сразу его сменяет холодная, щекочущая нервы ярость. Хорошо. Значит, сила Орловых не в грубой силе, а в этой безупречной мимикрии. В умении быть тенью, фоном, уважаемым лицом.

Чтобы бороться с призраком, нужно понять, где у него границы. Я меняю тактику. Если нельзя ударить по ним прямо, нужно искать стыки — моменты, где их легальный фасад давал трещину.

С почти истеричной надеждой вбиваю:

«Марк Орлов».

Результатов меньше. Пара упоминаний в светской хронике о его скандальных выходках в ночных клубах, пара фотографий с размытыми лицами, где он с кем-то дерется. Остальное — те же благотворительные мероприятия, где он стоит на заднем плане с угрюмым видом.

Это было ожидаемо. Младший сын — слабое звено, «стык» в их броне. Его импульсивность — их головная боль. В голове щелкает, как в пазле, встаёт на место первый элемент: Артём держит его рядом не из братской любви, а чтобы контролировать. Марк — его личная проблема, его уязвимость. Интересно.

Снова просматриваю информацию об их отце.

Статьи все такие же благостные: «Видный меценат», «Старейшина бизнес-сообщества», «Почетный гражданин города».

Углубляюсь в архивные новости, пролистываю страницы с десятками. Глаза слипаются от усталости и монотонности фасадов. И вдруг — сердце пропускает удар. Я не верю. Прокручиваю назад.

Старая, зернистая, будто снятая на дешевую мыльницу, фотография. Какой-то благотворительный вечер лет пятнадцать назад. На ней — несколько мужчин в смокингах, улыбающихся в камеру с бокалами. В центре — Альберт Орлов, заметно моложе, но с теми же ледяными, оценивающими глазами, что и сейчас. И его рука, тяжелая и властная, лежит на плече другого мужчины.

Моего отца.

Виктор Шестаков смеётся. Искренне, широко, запрокинув голову. Его рука обнимает за талию мою мать, которая прижимается к нему, сияя. Они выглядят… своими. Не гостями. Не посторонними. Как частью этой компании. Как друзьями.

Кровь стучит в висках. Я лихорадочно пытаюсь открыть статью, но ссылка нерабочая. Начинаю искать другие источники, другие упоминания, но…

На экране высвечивается:

«Нет подключения».

Лихорадочно тыкаю клавиши, перезагружаю интернет. Ничего. Пытаюсь включить браузер снова — не реагирует.

Леденящий ужас медленно подползает к горлу. Они видят. Они все видят.

Не успевает эта мысль полностью оформиться, за дверью, как гром среди ясного неба, слышится громкий, уверенный голос Марка, обращенный к кому-то невидимому:

— Я сказал, открой и убирайся!

Щелчок замка звучит как выстрел. Дверь распахивается, и он входит. Не такой, как вчера — злой и импульсивный. Сегодня медленно, с напускной небрежностью осматривает мою комнату, как свой личный зоопарк. На нем дорогой спортивный костюм, волосы слегка влажные, будто он только что с тренировки.

— Ну что, пленница, — начинает он, его голос глухой и довольный. — Скучаешь? Брат укатил к отцу, дел накопилось. А я… Я решил проведать тебя. Узнать, как ты тут устроилась.

Он подходит ближе. Я не двигаюсь, стараясь дышать ровно. Как учил Артем — не провоцировать, но все мое нутро кричит о помощи. Бежать! Кричать! Заплакать? Что?

5

Проходит еще один день. День, распавшийся на бесконечные промежутки между скрипами за дверью. Я превратила комнату в карту угроз: вот угол, самый дальний от входа, вот дверь ванной, которую можно забаррикадировать стулом, вот холодная стена, к которой можно прижаться спиной, если станет совсем невыносимо.

Я почти не сплю. Не ем. Страх — не абстракция. Это кислый привкус во рту, ледяная дрожь в солнечном сплетении, неослабевающее напряжение в челюсти, от которого к утру болят зубы. Он съедает меня изнутри, оставляя только полую, звонкую оболочку.

В обед дверь открывается не женщиной с едой, а Федором. Он стоит в дверном проеме, его лицо непроницаемо.

— Собирайся, — говорит он коротко. — Пятнадцать минут.

— Куда? — мой голос звучит хрипло от неиспользования.

— Погуляешь. Подышишь воздухом. Приказ.

Он отступает, давая мне пройти. Мои ладони моментально становятся влажными. Это ловушка. Это должна быть ловушка. Идея выйти за пределы этой комнаты одновременно манит и ужасает.

Я медленно встаю, опираясь на костыль. Федор не предлагает помощи, просто наблюдает, как я ковыляю в коридор. За дверью стоят еще двое охранников. Они облепляют меня с обеих сторон, и мы движемся.

Идем не к главному выходу, а через лабиринт коридоров. Я пытаюсь запомнить путь, но голова идет кругом. Вот здесь поворот налево, вот лифт, который ведет вниз, в медблок… А вот и тяжелая дверь, ведущая наружу.

Когда один из охранников толкает ее, меня слепит настоящий, живой солнечный свет. Я на секунду закрываю глаза, и меня окутывает волна густого, сладковатого воздуха, пахнущего нагретой хвоей, пылью и зрелой, почти переспелой листвой. Открываю глаза и теряю дар речи.

Передо мной раскинулся огромный парк. Идеально подстриженные газоны, дорожки, посыпанные гравием, фонтаны и скульптуры.

Воздух над газонами колышется от жары, и в его мареве пляшут мошки. Кроны вековых дубов и кленов — густые, почти черные от зелени, но кое-где на них уже проступают первые рыжие и лимонные пятна — первые вестники осени. В цветниках пылают последние, самые яркие краски: бархатно-бордовые георгины, оранжевые лилии, золотые рудбекии. Их аромат тяжелый, медовый, приторный, смешивается с запахом скошенной травы, которую куда-то увозят на тележке.

Я не в раю. Я в демонстрации абсолютной власти. Каждый идеальный лепесток, каждый ровный газон — это послание. Смотри, что мы можем контролировать. Даже природу.

И вокруг всего этого — забор. Не просто высокий. Наглая, откровенная метафора. Колючка под током не скрыта, она выставлена напоказ, как алмаз в короне. Камеры следят не тайно — они медленно поворачиваются, щелкая шестеренками, чтобы ты видел: здесь нет не только слепых пятен. Здесь нет и тени сомнения в том, кто здесь хозяин.

Это безупречно, богато и… абсолютно бездушно. Как картинка из журнала.

Меня ведут по центральной аллее. Я стараюсь идти медленнее, жадно глотая воздух и пытаясь все запомнить. Ландшафтный дизайн создает иллюзию уединения, но искусственные холмы и группы деревьев лишь маскируют прямые линии обзора.

И тогда я вижу его.

В дальней беседке из кованого железа, увитой плющом, сидит Артем Орлов. Он просто сидит, смотрит вдаль, на город, живущий где-то далеко за забором. В его руке — чашка с дымящимся напитком. Выглядит… спокойным. Почти обычным.

Охранники приводят меня к беседке и отступают на почтительное расстояние.

Артем медленно поворачивает голову. Его взгляд скользит по мне, по моему лицу, по костылю, по тому, как я стараюсь держаться прямо.

— Нравится? — его голос звучит тихо, не нарушая дневной тишины парка.

Я молчу. Что я могу ответить? Что этот парк — самая красивая тюрьма в мире?

— Свежий воздух прочищает мысли, — продолжает он, как бы про себя. — Присаживайся.

Он отставляет чашку и наконец смотрит на меня прямо. Его глаза снова становятся острыми, аналитическими.

— Мой брат причинил тебе беспокойство.

Это не вопрос. И не извинение. Это констатация факта, произнесенная с легкой досадой, как о надоедливом насекомом.

«Беспокойство». У меня на запястье ещё видны жёлто-синие следы его пальцев. Это он называет «беспокойством». Я поднимаю взгляд и вижу, как солнечный луч ловит мельчайшую пылинку на идеальной линии его плеча.

Он сидит в трёх метрах от меня, и эта дистанция кажется большей, чем от земли до звёзд. И большей, чем между словом «беспокойство» и той животной паникой, что до сих пор сводит мне желудок.

— Я не всегда способен повлиять на него, — вздыхает он. — Но тебе не стоит бояться. Марк действительно не причинит тебе настоящего вреда больше. Как говорится: «Лает, но не кусает».

Я чуть не фыркаю. Вместо этого я впиваюсь ногтями в собственную ладонь, пока боль не прояснит сознание. Он хочет, чтобы я успокоилась. Значит, моя паника ему неудобна. Значит, это — крошечный рычаг.

Страх начинает медленно, мучительно переплавляться во что-то иное. В наблюдение. Я смотрю на него не как жертва, а как... ученица. Очень невольная и очень напуганная ученица.

— Ты здесь не для его развлечений, — его голос становится тише, но от этого только весомее. — У тебя другая роль. И чтобы ее исполнить, тебе нужно прийти в себя. Перестать дрожать от каждого шороха. Этот парк… эта прогулка — часть процесса. Воспользуйся этим.

Собрав всю свою волю в кулак и боль в ноге, на которой стою, присаживаясь на скамью, сокращая расстояние между нами до метра.

Он снова берет чашку, делает глоток, слегка повернувшись ко мне, будто колеблется. Я смотрю на него, и в груди всё сжимается от невыносимого чувства одиночества. Он — единственный, кто может дать хоть какой-то ответ. Хоть крупицу смысла.

6

Вечером, вместе с ужином, та же суровая экономка ставит на стол не только тарелку, но и стопку пожелтевших газетных вырезок и несколько фотографий в простой картонной папке. Рядом — потрепанная книга в тёмном переплёте. Без слов женщина разворачивается и уходит прочь. Прекрасно. От ее презрительного выражения лица меня уже тошнит.

Я ещё секунду просто смотрю на папку, чувствуя, как сердце замирает где-то в районе горла. Потом, почти не дыша, протягиваю руку. Это не случайность. Это — расчетливый удар в самое незащищенное место.

Первое, что я вижу — фотографии. Не парадные портреты, а снимки жизни, выхваченные из времени. Их отец и мой. Они не позируют, они существуют в кадре: стоят, обнявшись, у только что построенного здания — лица молодые, уставшие, сияющие общим успехом. На другом снимке они с нашими матерями за большим столом, уставленным едой.

Моя мама, светловолосая и хрупкая, смеется, запрокинув голову, а ее рука лежит на руке отца. Рядом с ней — темноволосая, статная женщина с пронзительными, даже на фото, умными глазами и мягкой улыбкой. Жена Орлова. Мать Артёма и Марка. Здесь очевидны сильные гены.

Я долго смотрю на неё. На то, как она смотрит на Альберта Орлова — не с обожанием подчиненной, а с любовью равной, с тихой силой. На то, как ее рука лежит на плече маленького, серьезного Артёма, который стоит рядом, уже тогда напоминая скорее солдата, чем ребёнка. В её взгляде столько тепла и покоя, что по моей коже бегут мурашки. Она излучала то, чего в этом доме теперь нет и в помине. Домашний уют. Безусловное принятие.

Затем — статьи:

«Дуэт Шестакова и Орлова открывает новый завод».

«Бизнес-партнеры вкладывают миллионы в развитие города».

Мирная, почти скучная хроника деловой жизни, за которой я теперь вижу не просто дружбу. Вижу мир, в котором мои родители были живы, счастливы и… частью чего-то огромного и, возможно, чудовищного. Эта мысль обжигает сильнее любой злобы.

И потом мои пальцы натыкаются на ту самую статью. Небольшой столбец текста на самой дешевой газетной бумаге, от времени пожелтевший и хрупкий, как прошлогодний лист.

«Страшная авария унесла жизнь известного бизнесмена».

Я проглатываю сухой комок в горле и начинаю читать, чувствуя, как сердце колотится не в груди, а где-то в висках, отмеряя ударами последние секунды той, старой жизни.

Сообщение скупое, без подробностей. Дата. Место. Упоминаются имена моих родителей.

Сухая фраза:

«В машине также находились другие пассажиры…»

И тут мой взгляд цепляется за рваный, неровный край. Кто-то… вырвал кусок статьи. Аккуратно, хирургически точно, по абзацу. Я лихорадочно перебираю другие вырезки — нет, этой части нет. Только дыра. Немой крик на бумаге.

Почему? Что там было? Имена других пассажиров? Подробности? Я почти физически чувствую эту пустоту под пальцами, этот шрам на истории.

И тогда меня осеняет. Не умозрительно, а всем телом, волной леденящего прозрения.

Когда я искала свежую информацию об Орловых, нигде не видела её. Ни на светских мероприятиях, ни в упоминаниях новостей. Её стерли. Так же, как вырвали этот абзац.

Я бросаюсь к ноутбуку, пальцы дрожат, сбиваясь с клавиш. Надо найти её имя. Надо знать. Но экран беспомощно мигает:

«Нет подключения к интернету».

Конечно. Артём всё контролирует. Даже мои знания. Дал мне ровно столько, сколько счёл нужным. Кусочек правды как анестезию. А саму рану оставил скрытой.

И он… он вырвал ту часть. Скорее всего, своими руками. Потому что это его боль. Его незаживающая рана. Он потерял в той аварии не просто друга отца. Он потерял мать. Ту самую женщину с тёплыми глазами на фотографии. Ту, чьё присутствие когда-то делало этот ледяной дом домом.

Внезапно его слова в саду обретают новый, жуткий, окончательный смысл.

«В той аварии погиб не один хороший человек».

Он говорил и о ней. И о своём горе, которое странным, извращённым образом отзеркаливает моё собственное.

Во рту пересохло. Комната поплыла. Не две отдельные трагедии. Одна. Общая. Я и Орловы… мы стоим по разные стороны одной и той же пропасти, вырытой одним и тем же взрывом. Разница лишь в том, что они выросли в его эпицентре, среди обломков, и построили из них крепость.

Подхожу к окну, опираюсь лбом о прохладное стекло. Город внизу — море огней, живая, дышащая вселенная, до которой мне никогда не дотянуться. Но сейчас мне не до него. Внутри меня бушует ураган, но это уже не просто боль. Это странное, щемящее понимание. Почти… родство в утрате. Опасное, недопустимое родство.

Я ненавижу их. Я боюсь их. Но сейчас… сейчас я вижу их. И это в тысячу раз страшнее.

И тут движение внизу, резкое и чуждое мирной картине парка, приковывает моё внимание.

Охрана толпится на выходе. К главным воротам, бесшумно, как тень, подъезжает тёмная, незнакомая машина без опознавательных знаков. Из нее выходят трое мужчин. Одежда простая, но сидит на них не как на обычных людях. Как униформа. Как доспехи. По их осанке, по резким, экономным движениям видно — они пришли по делу. И дело это не из приятных.

Из особняка им навстречу выходят двое. Артём и Марк. Контраст между ними кричащий даже на расстоянии. Артём — в тёмной кожаной куртке, руки в карманах, его поза — застывшая молния, холодная и смертоносная. Марк — без куртки, в одной футболке, обтягивающей бугры мышц. Он не просто стоит. Он вибрирует, как туго натянутая тетива. Зверь, учуявший чужаков на своей территории.

Я замираю, затаив дыхание, превращаюсь в один большой слух, в одно большое зрение. Слов не слышно, но язык тел кричит.

Незнакомец в центре что-то говорит. Его жест резкий, рубящий. Он тычет пальцем в сторону особняка. Требует. Угрожает.

7

Проходит день. Другой. Третий. Тишина. Никто не приходит. Ни Марк с его похабными ухмылками и грязными намеками, ни Артем с его ледяными недосказанностями.

Даже экономка, кажется, стала появляться реже, оставляя поднос с едой у двери с таким видом, будто оставляет миску с объедками для бродячей собаки, чтобы лишний раз не заразиться.

Первые сутки я провела в напряжении, вздрагивая от каждого звука. Потом стало скучно. Адски скучно. Когда от страха слегка отпускает, его место занимает тоска, разъедающая изнутри.

Я изучила каждый сантиметр этой роскошной клетки. Выявила недочеты в ремонте. Прошла миллиард уровней в пасьянс на ноутбуке и уже с уверенностью могу заявляться на соревнования.

Телевизор тоже надоел. Новости не особо интересуют человека в клетке, а смотреть развлекательные шоу в моем положении кажется каким-то извращением.

Так что мое главное развлечение теперь — окно. Я превратилась в настоящего подглядывателя. Наблюдаю за жизнью особняка, как документальный фильм снимаю.

Братьев почти не видно. Артема мельком заметила вчера — он стремительно шел к главному входу, уткнувшись в телефон, лицо напряженное, почти серое от усталости. Марка не видела с той самой ночи у ворот. Его отсутствие беспокоит больше всего. Куда девался этот сгусток нерастраченной агрессии? Тушит пожары на периферии? Или готовит мне новый «сюрприз»?

К слову, охраны стало значительно больше. Если раньше патрули были размеренными и почти незаметными, то теперь они маршируют по периметру четкими, слаженными группами. Новые лица, больше стволов на виду.

Особняк превратился в крепость, готовящуюся к осаде. И это… пугающе бодрит. Значит, все по-настоящему. Значит, Орлов не просто запугивал меня.

Сегодня днем разглядывала садовника, который с совершенно убитым видом подстригал уже и так идеальные кусты. Интересно, он в курсе, что помимо фигурной стрижки самшита, его фактурное лицо неплохо подошло бы для обложки глянцевого журнала?

Вряд ли.

Он явно влюблен в самшит.

Я уже начала придумывать им всем истории. Молчаливый Федор — бывший циркач, сбежавший от жестокого дрессировщика. Экономка — на самом деле законспирированный агент МИ-6, и ее брезгливость — это просто прикрытие.

А тот суровый охранник у ворот — несчастный влюбленный поэт, который в перерывах между сменами пишет сонеты о моем заточении. Сегодня утром он, кажется, подобрал рифму к слову «апартеид». Думаю, он пишет поэму о несправедливости мироустройства и абсолютно точно подобрал ей название «Лилиада».

Вчера он, кажется, целых десять минут смотрел на мое окно. Я почти была уверена, что он вот-вот сейчас достанет из-за пазухи свисток и начнет декламировать. Но он лишь зевнул и пошел курить за угол. Похоже, муза в тот момент его покинула.

От нечего делать я наконец-то взяла в руки ту самую книгу. «Преступление и наказание». Достоевский. Ирония судьбы, конечно, потрясающая. На форзаце аккуратным, знакомым по фотографиям почерком выведено:

«Артему. Сила — ничто без справедливости. Помни об этом. Виктор Шестаков».

Смешок срывается с губ и звук такой же пустой, как комната вокруг. Папа, твой ученик усвоил лишь первую часть твоего урока. И теперь применяет её ко мне.

Интересно, Артем его прочел? Или это просто пыльный сувенир из прошлого, который он с легкой руки решил переправить мне, как музейный экспонат?

Мои философские изыскания прерывает тот самый знакомый щелчок замка. Входит она. Моя личная тюремная фурия с подносом.

Она ставит тарелку с таким видом, будто это последняя трапеза приговоренной. Я делаю сладчайшее, ядовитое лицо.

— Скажите, а вас специально обучали такому выражению лица? — начинаю я, сверкая натянутой улыбкой. — Или это бонусный навык, который приходит с годами службы в особняке социопатов?

Она замирает. Медленно-медленно поворачивается. Ее взгляд — не взгляд, а ледяная сталь. Но не злость. Презрение. Глубокое, всепоглощающее.

— Меня обучали делать свою работу и не задавать глупых вопросов, — ее голос плоский, без единой эмоциональной волны. — Вам бы стоило перенять этот опыт.

— О, я вижу, как вы им прониклись! — не сдаюсь я, чувствуя, как азарт наконец-то прогоняет скуку. — Прямо скатертью написано: «Я добровольно и с песней жру это дерьмо каждый день». Что, хозяин с утра читает вам лекции о том, как криво заправлены подушки?

Уголок ее тонких губ дергается. Это не улыбка. Это оскал загнанного, но все еще ядовитого зверя.

— Господин Орлов обладает куда более изысканными методами воспитания, — шипит она. — В отличие от некоторых невоспитанных девок, которых берут на содержание из прихоти. Вам бы лучше молиться, чтобы милости Артема Альбертовича хватило надолго. А то следующие «благодетели»... — ее взгляд скользит по моей комнате, по книгам, по виду из окна, наполняясь едким торжеством, — ...вряд ли будут обеспечивать вас книгами и видами на закат.

И, развернувшись, она выходит, оставив меня в легком ступоре с открытым ртом.

Ну что ж. Похоже, я только что получила свое первое официальное прозвище от персонала. «Содержанка по прихоти». Отлично. Кажется, слуги не уведомлены о том, что у меня здесь есть никому неизвестное «спецзадание». И моя саркастическая атака была парирована с убийственной эффективностью.

Неожиданно… весело. Страшно, непонятно, но чертовски весело. Похоже, адаптация к аду идет полным ходом. Это и есть выживание. Не героическое, как я планировала изначально, а тихое, повседневное, по капле. Я мечтала сражаться в суде с законами. Теперь сражаюсь с призраками прошлого и собственной скукой. И пока что счёт не в мою пользу.

8

Щелчок замка звучит ровно в одиннадцать утра. В дверях — Федор, с лицом, как будто он всю ночь перетаскивал трупы, а теперь вынужден заниматься чем-то совсем уж бессмысленным — вроде меня.

— Артем Альбертович просит вас к себе в кабинет.

Сердце на мгновение опустилось в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Всё. Месть за экономку. Наверное, заставят мыть полы в коридоре зубной щеткой. Или слушать двухчасовую лекцию о правилах этикета для содержанок.

Наконец, спокойно оставляю костыль возле тумбочки, и почти не хромая, выхожу из комнаты. Нога уже не так сильно болит, как в первые дни. Это один из малочисленных плюсов.

Кабинет Артема кажется таким же, как и он сам: холодный, минималистичный, безупречно чистый и насквозь пропитанный запахом денег и превосходства. Ни одной лишней бумажки. Как будто он здесь не работает, а просто изображает бизнесмена для фотосессии в «Форбс».

Он сидит за огромным столом, печатая что-то с таким видом, будто от его слов зависит судьба вселенной. Возможно, так и есть.

— Присаживайся, — бросает он, не глядя.

Я осторожно опускаюсь в кожаное кресло-монолит напротив. Жду, что сейчас из-под сиденья выскочат шипы для непослушных пленниц, но нет — оказалось на удивление удобно. Видимо, пытки здесь изощреннее — психологические.

— Как дела? — его голос ровный, как линолеум в операционной.

— О, лучше всех! — киваю я с фальшивой бодростью. — Просто не могу нарадоваться. Между утренней медитацией «Прислушайся к шагам охранника или злого брата» и вечерним сеансом «Сколько узоров на потолке» выдается минутка на пасьянс. Жизнь бьет ключом. Прямо в голову.

Он игнорирует мой сарказм, как бактерию под микроскопом.

— Ты поступила на юрфак. На бюджет. Это впечатляет. Почему юриспруденция?

Вопрос застает врасплох. Я ожидала чего угодно: угроз, пыток, предложения выйти замуж за Марка, чтобы испортить ему жизнь... Но не светской беседы.

— Ну... — чувствую себя на собеседовании в ад. — Показалось, это сильная позиция. Всегда есть правила. Их можно изучить, понять, как они работают. Как играть по ним. Или... как их обходить, если очень нужно.

— «Очень нужно», — он повторяет мои слова, и на его губах появляется едва заметная, холодная тень улыбки. — А тебе часто было «очень нужно»?

— Я жила с дядей-алкашом, который пропивал последние деньги. Да. Иногда приходилось... находить способы выжить. Закон в таких ситуациях — не враг и не друг. Это просто инструмент. Как молоток. Можно им и гвоздь забить, и череп проломить. Смотря в чьих он руках.

Я сама удивляюсь своей откровенности. Но что мне терять?

Орлов молча кивает, его пальцы медленно барабанят по столу.

— Инструмент, — соглашается он. — Правильное слово. А насколько хорошо ты умеешь им пользоваться? Не на уровне уличной смекалки. На уровне... теории.

— Я еще не училась, только поступала, — пожимаю плечами. — Так что мои познания — это учебники для абитуриентов и удача.

— Удачи в законе не бывает. Бывает расчет, — он отодвигает от себя планшет и поворачивает его ко мне. — Я дам тебе возможность потренироваться. Зарядка для ума. Чтобы не отупела в четырех стенах.

На экране — сканы нескольких документов. Договоры какие-то.

— Здесь три контракта. Два — абсолютно легальные. В одном — допущена ошибка. Юридическая неточность, которая меняет смысл одного из пунктов и делает его кабальным для одной из сторон. Не умышленно. По недосмотру. Твоя задача — найти ее. И объяснить мне, почему это ошибка, а не злой умысел. Здесь есть доступ в браузер, для справки. Справишься?

Он смотрит на меня с холодным, почти лабораторным интересом. Он не ждет от меня гениальности. Он проверяет мою базовую сообразительность, логику, усидчивость. Как проверяют новый, незнакомый инструмент — насколько он вообще пригоден к работе.

Азарт шевельнулся внутри меня, заглушая страх. Это вызов. Глупый, маленький, но вызов.

— А что, если не найду? — спрашиваю на всякий случай.

— Тогда ты подтвердишь, что твое место — в запертой комнате за пасьянсом, — он откидывается на спинку кресла. — Время пошло.

Погружаюсь в чтение. Статьи Гражданского кодекса, пункты, подпункты... Мозг, заросший паутиной от безделья, заскрипел и задымился, но потихоньку запустился. Я забыла, где я. Забыла про охранников за дверью, про колючую проволоку за окном. Есть только задача. И этот невыносимый, давящий взгляд темных глаз на себе.

И я нашла. В третьем договоре. Проклятая запятая, стоящая не там. Такая мелочь, а меняет всё.

— Вот, — мой голос звучит хрипло. Я тычу в экран пальцем, чувствуя странный триумф. — Пункт четыре, точка семь. Запятая здесь делает уведомление о форс-мажоре отдельным обязательством. Штрафуют за неуведомление, даже если самого форс-мажора нет. Полная чушь. Юрист, который это составлял, вероятно, заказывал документы через «Яндекс.Услуги» с пятизвездочным рейтингом и комментарием «все супер быстро».

Я замолкаю, внезапно осознавая, что только что прочитала лекцию по договорному праву криминальному авторитету. Сердце заколотилось где-то в горле.

Артем молчит секунду, другую. Потом кивает.

— Не идеально, но для начала сойдет.

На его лице нет ни улыбки, ни одобрения. Только констатация факта: инструмент не совсем бесполезен.

— А теперь, — его голос снова становится острым, как скальпель, — следующее задание. Допустим, ты — не студентка, а моя правая рука. И мы не ищем ошибки. Мы их используем. Я хочу прижать эту сторону Б. Припугнуть их штрафами по этому дурацкому пункту. Как ты построишь аргументацию? Сделаешь из мухи слона?

Он говорит это с той же интонацией, с какой люди говорят «передай соль». Будто предлагает мне не нарушить этические нормы профессии, до которой я ещё не доросла, а выбрать обои для спальни. Чувствую, как по спине пробегает холодок. Это уже не тест на знание законов. Это проверка на... цинизм.

9

Вечером того же дня Федор снова наведывается ко мне. На этот раз катит перед собой огромную тележку, доверху заставленную аккуратными стопками новеньких, пахнущих типографской краской учебников. И молча, с привычной эффективностью, он переносит их на письменный стол.

Тяжелые, солидные тома. «Теория государства и права». «Римское право». «История политических и правовых учений». «Гражданское право». Учебники, о которых я так мечтала, которые выписывала поштучно по заоблачным ценам в интернет-магазинах.

Он складывает их в идеальную башню. Кирпич за кирпичом. Возводя новую, интеллектуальную стену вокруг меня.

— От Артема Альбертовича, — бурчит охранник, закончив и отступая к двери. — Сказал, чтобы к завтрашнему утру разобралась с основаниями приобретательной давности и понятием виндикационного иска. Для начала.

Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть и смотреть на эту груду знаний. Она кажется монументальной. Подавляющей.

С насмешкой «содержанки» покончено. Теперь я — «стажер». И мой новый начальник, очевидно, верит в интенсивное обучение с погружением.

Сначала я просто смотрю на них. Затем, почти машинально, подхожу и провожу пальцами по гладким корешкам. Мечта, обернутая в кошмар. Я получила всё, что хотела. Билет в мир права. Только этот мир оказался кривым зеркалом, а билет — пожизненным заключением в нем.

Беру первый том — «Гражданское право». Открываю его на случайной странице. Сухие, четкие формулировки. Статьи, параграфы, комментарии. Язык силы. Язык порядка. Язык, на котором Артем говорил со мной сегодня.

И в этом есть дьявольская гениальность его хода. Он не просто дал мне работу. Он дал мне мою мечту. Но дал её в такой упаковке, что от нее становится не по себе. Каждая прочитанная страница, каждая выученная теория отныне будет работать на него. Мой ум, отточенный на этих учебниках, будет заточен для его целей.

Он купил меня не деньгами и не угрозами. Он купил меня моим же собственным стремлением, моей серьезностью и жаждой знаний. Это самая изощренная сделка в моей жизни.

Сжав зубы, усаживаюсь за стол, отодвинув в сторону холодный ужин. Открываю учебник на нужной главе. «Приобретательная давность». «Виндикационный иск».

И начинаю читать. Не потому, что Орлов приказал. А потому, что мне нужна эта маленькая частичка моей потерянной жизни.

***

Голова гудит от бессонной ночи, проведенной за учебниками, но я чувствую странную уверенность — как боксер перед боем, отточивший движения.

Кабинет Артема встречает меня все той же стерильной тишиной, пахнущей кожей, деревом и дорогим кофе. Он сидит за столом, на этот раз перед ним лежит не стильный планшет, а одна-единственная тонкая папка.

Орлов молча кивает на стул напротив. Солнечный луч падает на его руку, лежащую на столе, и на секунду я замечаю тонкие белые шрамы на его костяшках. Следы другой, неофисной жизни.

— Ну что, разобралась с исками? — его голос ровный, без приветствия.

— Виндикационный требует доказательств права собственности. Негаторный — устранения препятствий, — выдаю скороговоркой. — Приобретательная давность — пятнадцать лет для недвижимости.

Уголок его губ дрогнул — нечто максимально приближенное к одобрению.

— Перейдем сразу к практике. — Он толкает папку в мою сторону. — Изучи. Договор о залоге между «Вектором» и «Финанс-Капиталом».

Открываю папку. Бумага пахнет пылью и чужими чернилами. Юридический язык, цифры, условия. Но на этот раз это пахнет не теорией, а настоящими деньгами, настоящим риском. Мои пальцы слегка дрожат.

— Моя задача? — спрашиваю, уже чувствуя знакомый вчерашний азарт.

— Найти слабое место. Не опечатку. Юридическую лазейку, чтобы оспорить сделку.

Я погружаюсь в чтение. Минут пятнадцать в комнате тишина. И я нахожу. Не лазейку, а открытую наглость.

— Здесь нет лазейки, — говорю я, поднимая взгляд. — Здесь — пренебрежение. Смотрите, процедура обращения взыскания противоречит их же уставу. Они даже не маскируют схему.

Артем смотрит на документ, потом на меня. В его глазах — все тот же холодный интерес.

— Верно. «Вектор» — это Вяземские. Так сказать, наши конкуренты. Банк — их карманный. Они привыкли, что им все сходит с рук.

Вяземские... Фамилия отскакивает где-то на задворках памяти. Смутно, как эхо из детства. То ли дядя Борис бормотал ее в пьяном бреду, то ли в новостях мелькала...

— Вяземские... — невольно повторяю вслух. — Почему эта фамилия кажется знакомой?

Артем медленно отодвигает от себя чашку с кофе. Его движение слишком плавное, слишком контролируемое.

— Это не удивительно. Они давно в городе. Меньше нас, но амбициознее. — Он делает паузу, его взгляд становится тяжелым, пронизывающим. — Любят претендовать на то, что им не принадлежит.

Орлов очень многозначительно скользит по мне взглядом. Не знаю почему, но по спине пробегает холодок.

— Что вы хотите сказать?

— Я говорю, что у той аварии, в которой погибли твои родители, были... заинтересованные лица. Вяземские получили несколько лакомых контрактов после того, как машина твоего отца разбилась в хлам.

Слова — резкие и острые как лезвия — забиваются мне в уши с оглушающей силой. Не похоже, что он шутит.

— А теперь они снова активизировались. И очень вовремя вспомнили о твоем существовании. — Он откидывается на спинку кресла. — Они считают, что раз Борис в белой горячке отдал им пол наследия твоего отца, то и ты принадлежишь им.

Замираю, ощущая, как пол уходит из-под ног. Не просто долг. Не просто плен. Я — разменная монета в войне кланов. Часть наследия, которую можно отдать.