Секрет под Кавказским небом

пролог

Ветер нёс по тротуару сухие листья, словно пытаясь замести следы грядущей беды. Эдуард Бершев шёл домой — и каждый шаг отдавался в нём ликующим эхом сбывшейся мечты. Сегодня он подписал договор с той самой компанией — гигантом, чьи щупальца оплели весь город. Сделка, о которой он грезил годами.
В кармане тихо вибрировал телефон — наверное, Роза снова пишет, спрашивает, когда он вернётся. Жена… Без неё этот триумф был бы неполным. Именно она подсказала ключевой аргумент, именно её интуиция вывела его на нужного человека. «Приеду — обниму, — мысленно пообещал он. — Расскажу всё, каждое слово, каждую паузу в переговорах…»
Дверь квартиры поддалась не сразу — будто не хотела впускать его в то, что уже ждало внутри. Тишина. Слишком густая, слишком острая. Ни звука, ни шороха. И вдруг — шаги за спиной. Резкие, тяжёлые, как удары молота. А потом — стук. Не в дверь. В висках. В груди. В самом сердце.
Выстрел разорвал тишину, словно гнилую ткань. За ним — крик. Такой, от которого кровь стынет не в жилах, а где то глубже, там, где прячется душа.
Эдуард обернулся.
У порога, в багровой луже, лежала Роза. Её пальцы всё ещё сжимали сумочку — ту самую, с вышитой птицей, которую он подарил на годовщину. Глаза были открыты. В них — ни боли, ни страха. Только вопрос. Немой. Вечный.
Он опустился на колени. Воздух превратился в стекло — режет при вдохе, не даёт выдохнуть.
А день так хорошо начинался…
Но теперь утро навсегда расколото на «до» и «после». И в этом «после» ему предстоит узнать то, что изменит всё: эта смерть — не финал. Это только первый штрих в игре, где ставки — жизнь, память и право называться человеком.

глава 1

Я не хотел этого рассказывать.
Каждый раз, когда память царапает эти события, внутри будто поворачивается ржавый ключ — больно, медленно, с скрежетом. Но вот я сижу, лист бумаги передо мной, а за окном — рассвет, равнодушный и бесстрастный. Пора.
Начну не с событий. Начну с ощущения. С того мгновения, когда мир перестал быть тем, что я знал.
Меня зовут Эдуард Бершев. Звучит просто. Почти обыденно. Но за этим именем — два мира, два дыхания, две правды.
Я родился в семье, где власть измерялась не деньгами, а страхом, который ты внушаешь. Мой отец — глава крупнейшей мафиозной сети России. Мать — его тень, его оружие, его совесть. Они любили меня. По своему. Но любовь в их мире — это не объятия. Это решение. Решение спрятать меня.
Они отдали меня в бездетную кавказскую семью. Без имён, без прошлого, без объяснений. Только пакет с документами, деньги и одно единственное слово: «Спасите».
Моя новая семья жила скромно. Дом — каменный, стены — толстые, как молчание. Традиции — нерушимые, как горы вокруг.
Отец наставник учил меня седлать коня раньше, чем читать. Его руки, грубые от работы, бережно показывали, как держать поводья, как чувствовать ритм скачки, как сливаться с животным в единое целое. Он говорил:
«Лошадь — это душа, которая не умеет врать. Если она боится — значит, ты слаб. Если она идёт за тобой — значит, ты достоин».
Мать наставница шептала легенды адыгов, будто заклинания. Её голос, мягкий и тягучий, как мёд, обволакивал меня историями о героях, которые сражались не за власть, а за честь, о духах гор, которые карают за ложь, о предках, чьи имена живут в песнях. Она говорила:
«История — это не то, что было. Это то, что живёт в нас. Если ты забудешь, кто ты, ты перестанешь быть».
Я впитывал. В два года знал алфавит. В три — читал. В пять — понимал, что мир сложнее, чем кажется. Я старался быть как они — мои спасители. Спокойный. Сдержанный. Почтенный.
Но внутри… внутри рос другой. Тот, кто слышал запах опасности, кто чувствовал, как кровь стучит в висках перед дракой, кто знал: сила — это право. Это был он. Наследник.
Я собирался на пробежку. Утро — прозрачное, как стекло. Воздух пах свежестью, росой и далёким дымом из печных труб. Солнце только только коснулось вершин гор, окрасив их в золото. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как энергия наполняет тело.

И тут — мальчик. Лет десять. Глаза — чёрные, как провалы. В руках — конверт.
— Это тебе, — выдохнул он и бросился прочь, растворяясь в утреннем тумане.
Я развернул бумагу. Первые строки — как удар в грудь.
«Ты — единственный наследник. Твой отец погиб. Его убили. Теперь охотятся за тобой».
Я сел прямо на асфальт. Холодный камень обожёг колени, но я не почувствовал. Мир вокруг замер, звуки исчезли, будто кто то выключил звук. Только стук сердца — громкий, бешеный, как барабанная дробь перед казнью.

Нет.
Это шутка.
Это бред.
Мои родители — простые люди. Они пекут хлеб, молятся, целуют меня перед сном. Они не могут быть… лжецами.
Но письмо не исчезало. Слова не стирались. Они впивались в сознание, как острые когти.
«Враг знает, где ты. Беги. Или сражайся».
Я перечитал снова. И снова. Каждая фраза — как нож, который медленно поворачивается в ране.
Наследник.
Отец погиб.
Охотятся.
Эти слова пульсировали в голове, превращаясь в какофонию ужаса и неверия. Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за что то знакомое, за запах материнского хлеба, за смех отца, за тепло их рук. Но всё это вдруг стало чужим.
Кто я?
Где правда?
Я пришёл домой. Мама стояла у печи, помешивая что то в чугунке. Аромат тушёного мяса и трав наполнял комнату, но я не чувствовал его.
Она улыбнулась.
— Что случилось, сынок? Ты бледный.
Её голос — мягкий, родной — ударил по нервам. Я протянул письмо.
Её лицо изменилось. Не сразу. Постепенно. Как тает лёд под огнём. Сначала — недоумение. Потом — страх. Потом — боль.
Дрожащие руки. Молчание.
Потом — слёзы.
И правда.
Они рассказали всё. Как нашли меня на пороге в корзинке. Как молились, чтобы Аллах дал им ребёнка, и Он дал — чужого. Как боялись, что однажды придут и отберут меня. Как любили — по настоящему, без крови, без власти, без мести.
Я стоял перед ними на коленях и целовал их руки.
— Вы — мои родители. Только вы.
Но мир уже не слушал.

глава 2

Я решил скрыться у двоюродной сестры,Фатимы. Её дом- это остров в море хаоса. Двое детей, муж, тепло, запах пирогов, смех, детские голоса.
Когда я переступил порог, меня окутал тёплый, густой аромат пирогов с зеленью и сыром. В просторной кухне, залитой солнечным светом, царил привычный хаос: на столе громоздились миски с тестом, на плите шипели сковородки, а в углу весело булькал чайник.
Фатима стояла у плиты — высокая, стройная, в простом хлопковом платье. Её тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, несколько непослушных прядей выбились и обрамляли лицо. Она обернулась на звук двери, и её глаза — глубокие, карие, с искорками тепла — мгновенно вспыхнули узнаванием.
— Эдик! — её голос, звонкий и тёплый, словно обвил меня невидимым одеялом. — Ты что, с утра пораньше решил меня навестить?
Она вытерла руки о фартук и шагнула ко мне, раскинув объятия. Я прижался к ней, вдыхая родной запах — смесь ванили, теста и чего то неуловимо домашнего.
— Фатима… — голос дрогнул, и я не смог продолжить.
Она отстранилась, внимательно вгляделась в моё лицо. Её улыбка медленно погасла.
— Что случилось? — тихо спросила она, беря меня за руки. — Ты весь дрожишь.
Я молча протянул ей письмо. Пока она читала, её пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, начали мелко подрагивать. Лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.
— О, Аллах… — прошептала она, поднимая на меня глаза, полные ужаса и сострадания. — Это правда?
Я кивнул. Слова застряли в горле.
Фатима резко выдохнула, будто принимая удар. Затем, не говоря ни слова, обняла меня крепко, почти до боли.
— Всё будет хорошо, — её голос звучал твёрдо, уверенно, как будто она могла силой своей веры отогнать беду. — Ты останешься здесь. Никто тебя не найдёт.
Она отстранилась, окинула меня оценивающим взглядом.
— Ты голодный? Выглядишь так, будто неделю не ел. Сейчас я тебе налью чаю, сделаю пироги …
— Фатима, — я схватил её за руку, — это опасно. Если они узнают, что я здесь…

Она резко повернулась ко мне, глаза сверкнули.
— Молчи. — Её голос стал жёстким, почти приказным. — Это мой дом. Мои правила. Ты — моя семья. И я не позволю никому тебя тронуть.
Она подошла к окну, задернула плотные занавески, затем повернулась ко мне с решительным выражением лица.
— Собирай вещи. Ты переедешь в дальнюю комнату. Там тихо, никто не ходит. Я скажу соседям, что ты приехал помочь мне с детьми. — Она на секунду задумалась, затем добавила: — И ещё… у меня есть старый друг. Он может помочь. Но пока — молчи. Никому ни слова.
В этот момент из соседней комнаты донёсся звонкий детский смех. Двое её малышей вбежали на кухню, облепили Фатиму со всех сторон, требуя внимания. Она рассмеялась, обнимая их, и на мгновение всё стало почти нормальным. Почти.
— Иди наверх, — шепнула она мне, подмигнув. — Отдохни. А я пока всё устрою.
Я поднялся по деревянной лестнице, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но в груди теплилось что то новое — не надежда, нет. Скорее, ощущение, что я не один. Что есть место, где меня ждут. Где меня защитят.

И снова — стук в дверь.
Тот же мальчик.
Бросает конверт. Убегает.
Я разворачиваю.

«Твой отец гордился тобой. Он видел, как ты растешь, как становишься сильным. Он ждал момента, когда можно, не боясь за твою жизнь, открыть тебе тайну. Враг оказался хитрее. Они знают о твоём существовании. Ты должен выйти на свет, доказать, что ты достоин своего отца и готов унаследовать всё его состояние. Или же ты намерен прятаться?
Мы следим за тобой. Каждое твоё передвижение нам известно. Если это твоё решение, мы не сможем запретить. Но мы не сможем помочь, если враг твоего отца найдёт тебя. Даже если ты скажешь, что не намерен мстить, что ты не знаешь, кто твой отец, они всё равно убьют тебя — вдруг завтра передумаешь. Они не будут рисковать.
Подумай. Не спеши. Ведь могут пострадать твои родители, все близкие и дорогие тебе люди».

Я сижу на стуле. В ушах — гул.
Перед глазами — два пути.
Стать тем, кого я ненавижу? Продолжить дело, которое убило моего отца? Стать главой мафии, жить в тени смерти, знать, что каждый день может стать последним?
Или бежать? Спрятаться? Сохранить жизнь, но потерять себя? Оставить тех, кто меня вырастил, в опасности, потому что я — их слабость?
Такси гудит за окном. Звук — резкий, настойчивый — режет тишину.
Время истекает.
А я всё ещё не знаю, кто я на самом деле.
И что я выберу.

Все таки я решил остаться у сестры — всего на пару дней, пока не придумаю, куда двигаться дальше. Понимал: подвергаю её семью опасности, но иного выхода не видел. Нужно было держаться подальше от родных — наёмники могли нагрянуть к ним в любой момент, выпытывать моё местонахождение. Родные — моя ахиллесова пята.
Я планировал задержаться максимум на 2–3 дня. Перед сном тщательно запер окно и дверь — только так удавалось уснуть. Но даже сквозь дремоту я ловил каждый шорох, каждый скрип старого дома.
Но вскоре всё пошло под откос.
В тот день Фатима попросила присмотреть за дочками — ей с мужем нужно было срочно уехать к родным. Казалось, обычный день, но с самого утра чувствовалось: что‑то не так. Воздух будто наэлектризовался, а тишина стала слишком густой, словно впитывала невысказанные тревоги.
Малика (младшая, 12 лет) и Аиша (старшая, 16 лет) завтракали, когда Малика вдруг прошептала, нервно теребя край скатерти:
— Ночью я слышала крадущиеся шаги…
Я отмахнулся, стараясь говорить спокойно:
— Наверное, сон. Не волнуйся.
Но беды только начинались.
Спустя пару часов ко мне подбежала Аиша, сжимая в руке крошечную камеру — меньше рублёвой монеты. Её пальцы дрожали, а в глазах стоял недетский страх. Сердце ухнуло вниз.
Я достал блокнот и быстро написал:

«Принесите свои плееры и эту камеру. Говорите всякую ерунду, будто ничего не заметили. Будем искать остальные».

Мы обыскали дом от плинтуса до карниза. Результат ошеломил: 20 камер и 26 записывающих устройств. Одни были спрятаны за картинами, другие — под светильниками , третьи — за плинтусами. Кто‑то потратил немало времени и денег, чтобы превратить уютный дом в паутину слежки.

глава 3

Тьма. Вязкая, осязаемая тьма заполняла комнату, словно густой дым. Я сидел за пыльным столом, сжимая в руках пожелтевшие листы — последние нити, связывающие меня с теми, кого уже не вернуть.
Приёмные родители. Родные родители. Все мертвы.
И за всем этим стоял один человек. И кто этот Ворон?
Мышцы сводило от напряжения, ладони вспотели, но я не разжимал пальцев. Нужно было держаться. Нужно было понять.
«Придётся вернуться домой, — мысленно повторил я, будто пробуя фразу на вкус. — Туда, где всё началось».
Дом. Место, откуда я бежал 3 года тому назад. Место, которое теперь стало ключом к разгадке.
Перед мной лежали папки — стопка потрёпанных документов, пахнущих плесенью и забытыми тайнами. Я начал с дела о гибели родных родителей. Первый лист. Второй. Третий…
Что‑то было не так.
Полицейский отчёт выглядел… небрежным. Будто его составляли в спешке, на коленке. Многочисленные несостыковки царапали взгляд:

• почему в официальном заключении нет ни слова о ботулотоксине в крови?

• как объяснить отсутствие упоминаний о следах связывания на руках и ногах?

• кто решил, что множественные переломы — результат наезда самосвала, а не предшествующих травм?

Я перевернул страницу — и замер.
В тонкой папке, спрятанной между листами протокола, лежали настоящие отчёты о вскрытии. Их было два.
Два вскрытия.
Кто‑то эксгумировал тела после захоронения. Кто‑то провёл независимую судмедэкспертизу.
Сердце забилось чаще. Это означало одно: не я один искал правду.
«Кто ты?» — мысленно спросил я у невидимого союзника. — «И почему решил помочь?»
Ответы таились в строчках второго заключения:
• слои мышьяка в волосах и ногтях — пять отдельных отравлений;
• незаметный след от шприца за ухом отца — стрихнин в организме;
• микроскопические повреждения, указывающие на связывание конечностей.
Всё это отсутствовало в первом отчёте.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
Значит, так…
Родители были мертвы ещё до того, как самосвал врезался в их машину.
Их убили заранее. Тщательно. Методично. А потом подстроили аварию.
Кто‑то очень хотел, чтобы всё выглядело как несчастный случай.
Но кто‑то — возможно, тот самый тайный помощник — оставил следы. Намёки. Улики, которые я теперь держал в руках.
Я снова взглянул на папки. На часы. На тёмное окно, в котором отражался мой силуэт.
Время шло. А правда ждала.
Спустя двенадцать часов беспрерывной работы я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ледяная волна ужаса медленно поднимается от кончиков пальцев к самому сердцу. Папки с делами о смерти моих настоящих родителей лежали передо мной — потрёпанные, будто пережившие десятки рук, каждая из которых пыталась найти хоть крупицу правды.
Сначала я не мог поверить. Мои родители? Обычные бизнесмены, тихие, неприметные… Кому они могли перейти дорогу? Но чем глубже я погружался в документы, тем яснее становилось: это не случайность. Это система.
Полиция. Всё подкуплено. Отчёты судмедэкспертиз — небрежные, поверхностные, будто написанные в спешке. Кто‑то старательно заметал следы. Но один человек, неизвестный мне, явно пытался докопаться до истины. Он провёл эксгумацию — и оставил после себя едва заметные, но красноречивые улики.

У каждого тела — за ухом — тонкий след от шприца. Стрихнин. Яд, ставший фирменным почерком убийцы. И, судя по всему, я был не первым, кто это заметил.
Среди бумаг лежал листок с пометками — словно послание от того самого таинственного незнакомца. Он указывал, на что стоит обратить внимание.
Сначала — похищение. Жертв забирали тайно, увозили в неизвестное место. Затем — пытки. Многочисленные ссадины на телах, следы от скотча на руках (не верёвок — именно скотча, потому что на коже оставались идеально ровные полосы), липкие запястья и лодыжки. Убийца не просто убивал — он выпытывал информацию. Каждую крупицу, каждую деталь.
Фотографии жертв заставили меня содрогнуться. Их лица, искажённые страданием, будто кричали с пожелтевших снимков. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать образы, но они врезались в память навсегда.
А потом — дело моих приёмных родителей.
Что‑то здесь было не так. Отчёты говорили о странном: судя по всему, они знали того, кто пришёл. На фотографии — стол, накрытый на троих. Ни следов борьбы, ни беспорядка. Всё аккуратно, будто они ждали гостей. Ждали… и приняли свою судьбу.

Но самое жуткое — фото с места преступления. Они сидели за столом, словно уснули. Глаза прикрыты, позы почти мирные. Это было не просто убийство. Это было сообщение.

«Скоро и ты отправишься к своим родителям».
Я прочёл это между строк. Послание было адресовано мне.
Холодный пот пробежал по спине. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри разгорается ярость.
Анализ еды показал наличие ботулотоксина. Смертельная доза.
Кто бы ты ни был… я найду тебя. И тогда — ты ответишь за всё.

глава 4 (прошлое)

Тот день начинался как самый счастливый в моей жизни. Старший брат — гордость семьи, непобедимый чемпион по дзюдо — вернулся с турнира с золотой медалью и кубком. Я шёл рядом, чувствуя, как внутри разливается тепло: он купил мне мороженое, мы смеялись, шутили, и казалось, ничто не может нарушить это безмятежное счастье.
Брат для меня был всем. Я пытался подражать ему во всём — в манере говорить, в походке, в том, как он завязывал шнурки. Я мечтал стать таким же сильным, таким же безупречным. Хотя в своих глазах оставался лишь тенью его величия: второе место на чемпионате, беспорядок в комнате, вечный упрёк — «Бери пример со своего брата!»
Когда мы уже подходили к дому, вдалеке показались чёрные столбы дыма. Сердце сжалось в ледяной кулак. Дым поднимался именно там, где стоял наш дом.
Брат достал телефон, начал звонить родителям — тишина. Мы переглянулись, и в этом взгляде не нужно было слов. Ноги сами понесли нас вперёд, быстрее, ещё быстрее, пока лёгкие не начали гореть от нехватки воздуха.

Навстречу выбежал родственник, его лицо было искажено ужасом:
— Бегите! Ваш дом горит!
Когда мы добрались, пламя уже перекинулось на соседний дом. Огонь ревел, как живой, пожирая всё на своём пути. Брат метался среди людей, выкрикивая имена родителей, но никто не мог ответить. Никто не видел их.
Я знал, где они. В спальне. Спят после тяжёлого дня.
— Нет! — крик брата догнал меня, когда я уже рванул к горящему дому. — Вернись!
Но я не мог. Не хотел. Мама… Только она видела во мне не тень брата, а меня — настоящего. Она верила, что я стараюсь. Что я могу быть лучше.
Переступив порог, я сразу почувствовал резкий запах газа. Время замедлилось. Каждый шаг отдавался в ушах барабанным боем. Дверь в родительскую спальню поддалась с трудом — её уже перекосило от жара.
Они лежали рядом. Обгоревшие. Безжизненные.
В тот момент мир рухнул. Я упал на колени, не в силах поверить, что больше никогда не услышу мамин голос, не увижу её улыбку. Что она не скажет: «Ты у меня молодец», не погладит по голове, не защитит от отцовского холодного взгляда.
И тогда раздался взрыв.
Оглушительный грохот, яркая вспышка — и меня отбросило к стене. Последнее, что я увидел сквозь пелену дыма, — силуэт брата в дверном проёме. Его глаза, полные ужаса и бессилия…
А потом — только тьма.

глава 5

Я замер, не в силах оторвать взгляд от фотографий. Свет настольной лампы дрогнул, будто от сквозняка, и тени на стенах зашевелились, словно пытаясь что‑то прошептать.
На снимках — комната, напоминающая поле боя. Перевёрнутый стол, осколки фарфора, разлетевшиеся по ковру, как звёзды на ночном небе. Книжные полки рухнули, и страницы книг валялись повсюду, будто мёртвые листья после бури. Но самое страшное было в центре комнаты.
Тело… Нет, не тело — изуродованная оболочка человека. Каждый сантиметр кожи покрыт порезами, синяками, кровоподтёками. Руки скручены за спиной, пальцы неестественно вывернуты. На лице — маска ужаса, застывшая навеки.
Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это был не просто труп. Это было послание.
Дрожащими руками я вытащил из папки отчёт судмедэксперта. Строчки расплывались перед глазами, но я заставил себя читать:
«Характер повреждений указывает на преднамеренность и изощрённость. Множественные колото‑резаные раны, переломы конечностей, следы удушения. На теле обнаружены символы, вырезанные острым предметом…»
Символы? Я снова взглянул на фото. И тут заметил: на груди жертвы, среди кровавых разводов, проступали странные знаки — угловатые, будто древние руны. Они складывались в узор, напоминающий… крыло?стоп? Разве у убийцы был не другой почерк мне это показалось странным.
В голове зазвучали обрывки воспоминаний: шёпот матери перед сном, её пальцы, рисующие что‑то на моей ладони. «Это твой оберег, — шептала она. — Он защитит тебя от от Ворона».
Ворон. Опять Ворон. Кто он? Почему его имя преследует меня?
Я перевернул страницу и наткнулся на приписку, сделанную от руки:

«Обратите внимание на положение тела. Подробности в приложении № 3».
Но интуиция кричала: это ключ. Ключ к разгадке, к мести, к правде.
Вдруг за окном раздался тихий стук. Я вздрогнул и обернулся. За стеклом, в темноте, мелькнул силуэт. Высокий, худой, с длинными руками, похожими на крылья.
Он стоял там, неподвижный, как статуя, и смотрел прямо на меня.
Я бросился к окну, но фигура растворилась в ночи. Только ветер шелестел листьями, будто насмехаясь.
Руки тряслись, когда я снова взглянул на фотографии. Теперь я видел то, чего не заметил раньше: на полу, рядом с телом, лежал маленький предмет. Я приблизил снимок — и сердце остановилось.
Это был перстень с гравировкой в виде ворона. Тот же символ, что и на теле жертвы.
И он был мне знаком. Слишком знаком.
Я полез в ящик стола, дрожащими пальцами достал старую шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежал точно такой же перстень. Тот, что мой приемный отец всегда носил на указательном пальце. Это перстень мой отец подарил мне 18 летие, сказав что это реликвия .

Значит, это не случайность. Это послание для меня.
Ворон знал, что я найду эти папки. Он хотел, чтобы я увидел. Хотел, чтобы я понял: игра началась.
И ставка в ней — моя жизнь.

глава 6

Поезд медленно подкатил к перрону. Я вышел, втянул носом воздух родного города — и тут же почувствовал горечь. Нальчик не изменился. Те же горы на горизонте, тот же терпкий запах алычи у привокзальной площади. Но для меня всё теперь было другим.
Здесь не осталось никого. Ни родных. Ни дома.
Ворон забрал всё.
Я поймал такси.
— Улица Горная, дом 17.— бросил водителю. Тот покосился на меня, но тронулся.
По пути молчал, глядя в окно. Знакомые переулки, лавки с хычинами, фонтан у мечети — всё будто из прошлой жизни. Жизни, где у меня были родители
Такси остановилось. Я вышел и уставился на дом.
Наш дом.
На крыльце сушилось бельё, в окне мелькнула женская фигура. Кто‑то жил здесь. Жил так, будто ничего не случилось. Будто не было той ночи, когда Ворон пришёл за моими родными.
Я подошёл к калитке. Рука дрогнула, прежде чем толкнуть её.
— Вам кого? — раздался голос.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти. В руках — тряпка, на лице — настороженность.
— Я… — запнулся. — Я раньше здесь жил.
Она прищурилась.
— Это как? Дом три года как продан.
— Знаю. Я Эдуард. Сын Аслана и Мадины.
Её лицо дрогнуло. Она отступила на шаг.
— Господи… Ты жив?
Я кивнул.
— А Фатима? Моя сестра.... — спросил тихо. — Вы не знаете, где она?
Женщина закусила губу.
— Мальчик, я не должна…
— Пожалуйста. Это важно.
Она вздохнула, вытерла руки о фартук.
— Год назад кто‑то искал её. Мужчины. Серьёзные. Я сказала, что не знаю, где она. Но… — она оглянулась внутрь дома, потом снова на меня. — Есть один человек. Бывший сосед. Он иногда получал от неё письма. Может, знает больше.
— Где он?
— На Заречной. Дом 9. Но будь осторожен, парень

Дом на Заречной оказался ветхой хаткой у самого оврага. Я постучал. Дверь открылась не сразу.
На пороге стоял старик с тростью. Глаза — острые, как у хищной птицы.
— Чего надо? — хрипло спросил он.
— Вы знали Фатиму Исмаилову? — я старался говорить ровно. — Я её двоюродный брат.
Старик помолчал, потом кивнул.
— Заходи. Только быстро.
Внутри пахло травами и старой древесиной. Он усадил меня за стол, сам опустился напротив.
— Она писала мне, — сказал он, не глядя на меня. — Раз в три месяца. Всегда одно и то же: «Всё хорошо. Не ищите». Но в последнем письме… — он достал из ящика потёртый конверт. — Вот.
Я взял листок. Почерк Фатимы. Дрожащий, будто она писала в спешке.

«Дядя Аслан, если это письмо попадёт к вам, значит, я не смогла скрыться. Ворон нашёл меня. Я знаю, что он ищет то, что настоящий отец Эдурада так чательно скрывал. Аслан приемный отец Эдика знал об этом и он убил его и жену так как не смог выяснить, где это находится. Найдите Эдуарда. Он должен знать».

Я поднял глаза

-о чем идет речь ?

Старик покачал головой.
— Не знаю. Но она упоминала «оберег». Говорила, что это ключ.
Оберег.
Снова это слово.
— Когда она прислала это письмо?
— Две недели назад. А потом — тишина.
Я сжал листок в руке.
— Вы знаете, где она могла скрываться?
— Была одна дача. У озера. Она любила там бывать. Но я не уверен, что она туда пошла.
— Адрес?
Он продиктовал. Я записал.
— Будь осторожен, — сказал старик, когда я встал. — Ворон не прощает.
К озеру я добрался к закату. Дача стояла на отшибе, окружённая зарослями шиповника. Дверь была приоткрыта.
Я вошёл.
Внутри — пыль, паутина, опрокинутый стул. На столе — чашка с засохшим чаем. На стене — карта местности, испещрённая пометками.
Я приблизился.
Красные крестики. Много. И все — рядом с кладбищами, старыми постройками, заброшенными колодцами.
В центре карты — символ. Крыло.
Точно такое же, как на теле жертвы. Как на перстне.
Я провёл пальцем по бумаге. Что это? Карта мест преступлений? Или…
За спиной раздался шорох.
Я обернулся.
В дверях стояла фигура.
— Фатима? — выдохнул я.
Тень шагнула вперёд.
Но это была не она.
— Здравствуй, Эдуард, — произнёс голос. — Я ждал тебя.
Мужчина. Высокий, в тёмном плаще. Лицо скрыто под капюшоном.
— Кто вы? — я отступил.
Он медленно поднял руку. На пальце блеснул перстень.
Тот самый. С вороном.
— Я — Ворон, — сказал он. — И ты уже в игре.

глава 6(продолжение )

— Я — Ворон, — сказал он. — И ты уже в игре. Я сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Голос звучал ровно, но в глазах незнакомца читалась холодная расчётливость — не самодовольство победителя, а сосредоточенность охотника.

— Вы… вы убили моих родных? — слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать.

Он чуть склонил голову, будто оценивая вопрос.

— Я не убиваю без цели. Но те, кто встал на пути, сами выбрали свою судьбу.

— Фатима… где она?

— Жива. Пока.

Внутри всё сжалось.

— Что вам нужно?

Он медленно подошёл к столу, провёл пальцем по карте с красными крестиками.

— Ты ищешь ответы. Я могу их дать. Но цена высока.

— Какая цена?

— Сотрудничество. Ты найдёшь то, что спрятал твой отец. Оберег. А я… помогу спасти Фатиму. И, возможно, открою правду о том, кто и зачем уничтожил твою семью.

Я замер.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что у тебя нет других вариантов. Твои друзья мертвы. Родственники исчезли. А те, кто ещё жив… — он сделал паузу, — зависят от твоего выбора.

Мы сидели в полумраке дачи, и я чувствовал, как время ускользает.

— Допустим, я соглашусь. С чего начинать?

Ворон достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Развернул.

Это была карта Нальчика — старая, ещё советского образца. На ней красными чернилами были отмечены три точки:

— Три места, — пояснил он. — В каждом — часть ключа. Соберёшь все — получишь доступ к оберегу. И к правде.

— А если откажусь?

— Тогда Фатима умрёт. А ты… — он усмехнулся, — станешь мишенью. На тебя уже открыта охота.

Я сглотнул.

— Почему именно я?

— Потому что ты — наследник. Последний из рода. И только ты можешь прочесть знаки, оставленные твоим отцом.

Через час я шёл по тёмной дороге, сжимая в руке карту. Ветер свистел в ушах, а в голове крутились вопросы.

Почему отец выбрал меня? Что за оберег он спрятал? И главное — можно ли верить Ворону?

В кармане завибрировал телефон. Сообщение без подписи:

«Не доверяй ему. Он не Ворон. Он — пешка. Ищет то же, что и ты. Найди первый ключ до рассвета. Мельница ждёт».

Я остановился, перечитал. Кто отправил это? И почему помогает?

Но времени на раздумья не было.

Мельница. Первый ключ.

К заброшенной мельнице я добрался на рассвете. Ветхое строение нависло над мутной водой старого пруда, колесо давно сгнило, стены покрылись мхом.

Вошёл внутрь. Тишина. Только скрип половиц под ногами.

Осмотрел каждый угол. Ничего.

Потом взгляд упал на люк в полу — почти скрытый под слоем пыли.

С трудом сдвинул крышку. Лестница уходила вниз, в темноту.

Спустился.

В подвале — сырой, холодный воздух, запах плесени. В углу — старый ящик, сколоченный из досок.

Открыл.

Внутри — потрёпанная книга. На обложке — выцветший символ: крыло.

Листал страницы. Записи отца — шифром, непонятными знаками. Но на одной странице — чётко, его почерком:

«Первый ключ — в памяти. Вспомни, где ты впервые увидел ворона».

Я закрыл глаза.

Детство. Лет десять назад. Отец ведёт меня к старому дубу на окраине города. Там, на ветке, сидит чёрный ворон. Смотрит на меня.

«Это знак, — говорит отец. — Когда‑нибудь ты поймёшь».

Дуб. Старый дуб.

Значит, следующий ключ там.

Вышел из подвала, вдохнул свежий утренний воздух.

Теперь я знал: игра началась не сегодня. Она шла годами. Отец готовил меня — даже когда я не подозревал об этом.

Но кто такой Ворон? И почему он так жаждет оберега?

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение:

«Он уже знает, что ты был здесь. Беги. Следующий ключ — у дуба. Но будь осторожен: там ждут».

Я огляделся.

Среди деревьев мелькнула тень.

Кто‑то следил за мной.