Семеро безумцев

Пролог

Дверь мастерской «Твердое Колесо» вылетела из петель вместе с доброй половиной косяка, и следом за ней, кувыркаясь в клубах едкого дыма, на мостовую улицы Винтоломов выкатился человек. Приземлился он неудачно — левым плечом на брусчатку, проехался спиной по камням, сбил по пути пустую кадку из-под квашеной капусты и замер, глядя в звездное небо с выражением, которое одинаково могло означать и предсмертную агонию, и величайшее озарение.

Из проема мастерской, тяжело топая и размахивая гаечным ключом размером с добрый рыцарский меч, вывалился второй. Коренастый, черный от сажи, с лицом, которое сама природа лепила для выразительных проклятий.

— Лео! — заорал он так, что в соседнем доме зажглась свеча. — Лео, чтоб тебя сам Кузнец побрал! Я же говорил! Нельзя соединять медный каркас для крыльев с реактивной тягой от водочного перегонного куба! Это не глупость, это ересь! У нас теперь стена похожа на ежа!

Леонардо фон Штопор, младший изобретатель гильдии «Твердое Колесо», не слушал. Он лежал на спине, чувствовал, как левая бровь наливается кровью, а роскошные усы пахнут паленой серой, и улыбался. Потому что целую секунду — одну бесконечную, прекрасную секунду — конструкция, которую они собирали три месяца, оторвалась от верстака и повисла в воздухе.

— Готфрид, — сказал он, не двигаясь с места. — Ты не понял. Крылья не раскрылись из-за задержки в цепи подачи пара. Но целую секунду они работали. Целую секунду я был богом, попирающим законы гравитации.

— Ты висел, потому что тебя выбросило взрывной волной! — рявкнул Готфрид Молотобоев, но в голосе его, на самом дне, под слоем привычного ворчания, вдруг проступило что-то неуверенное. Потому что он тоже видел. И кадка с заготовками, которая стояла у дальней стены, сдвинулась не от взрыва — взрыв бьет от центра наружу, а она сдвинулась к центру. К той самой точке, где секунду парили искореженные крылья.

Готфрид вздохнул, опустил гаечный ключ, хлопнул ладонью по обгоревшему плечу Лео и сказал то, что говорил уже сто раз:

— Пошли. Нужно выпить чего-нибудь покрепче, пока нас не услышала стража. Или Хельга. Если Хельга узнает, что ты приспособил ее медный таз для варенья под тарельчатый клапан, она убьет нас обоих.

— Таз был идеальной формы, — возразил Лео, но уже без прежнего пыла, поднимаясь на ноги и отряхивая фартук.

Они двинулись к таверне «Жирный гвоздь», единственному заведению на площади Трех Рыб, которое в этот час еще держало двери открытыми. Лео на ходу чертил пальцем в воздухе какие-то дуги, бормотал про коэффициент тяги и сухожилия горного орла, и Готфрид только качал головой, поглядывая на дымящуюся мастерскую, из трубы которой все еще тянулась тонкая струйка серого дыма.

Таверна встретила их теплом, запахом эля и жареного лука и привычным кивком хозяина Оскара, который без лишних слов поставил на стол две кружки и кувшин.

— Опять ваша музыка играла? — спросил он, кивая на закопченное лицо Лео. — Соседи жалуются.

— Мы расширяем границы человеческих возможностей, — важно ответил Лео, принимаясь за эль. — Это всегда сопряжено с некоторым шумом.

— Сопряжено, — буркнул Готфрид. — И с разрушениями сопряжено, и с семейными скандалами. Ты бы, Лео, расширял границы где-нибудь за городом. В поле там, в лесу.

— За городом нет мастерской, — резонно заметил Лео. — И великие открытия рождаются в тесноте, а не на просторе.

Они пили молча, каждый о своем. Готфрид прикидывал, сколько медяков придется выложить за новый таз, чтобы Хельга не устроила конец света. Лео смотрел сквозь кружку на мутный эль и видел в нем не напиток, а воздушную среду, сквозь которую должен пробиваться винт — большой, трехлопастный, заточенный под нужный угол, как нож мясника, знающий, где проходит сустав.

— Готфрид, — сказал он, отставляя кружку. — А что, если не крылья? Что, если винт? Винт, который вращается так быстро, что сам втягивает себя в воздух. Как семена клена, только в сто раз больше.

Готфрид посмотрел на него. В этом взгляде не было ни удивления, ни скепсиса — только тяжелая, свинцовая усталость человека, который десять лет назад связал свою судьбу с безумцем и с тех пор не знает покоя.

— Спи, — сказал Готфрид, поднимаясь. — Завтра посмотрим на твои винты. Но сначала — новый таз Хельге. Самый дорогой, какой найдем на рынке. Потому что если она узнает про старый… — он не закончил, только покачал головой и вышел, оставив Лео одного.

Лео допил эль, расплатился с Оскаром и вышел на улицу. Луна уже перевалила за зенит, звезды сияли холодно и ярко, и от мастерской все еще тянуло дымом. Он постоял минуту, глядя на шпиль Собора Святого Кузнеца, на бесконечное небо, которое когда-нибудь, обязательно, покорится ему, и пошел обратно.

В мастерской пахло гарью и горелым металлом. Стена зияла дырами, ночной ветер задувал в них, шевеля чертежи. Лео подошел к верстаку, где лежал искореженный каркас крыльев, провел рукой по погнутым трубкам, вздохнул и сел на табурет. Достал из-за пазухи засаленный блокнот, огрызок угля и начал рисовать.

Винт. Рама. «Механическое сердце» — маленький паровой двигатель, который должен дать достаточно силы, чтобы раскрутить тяжелые лопасти до нужной скорости. Он рисовал быстро, уверенно, не задумываясь, словно чертеж давно уже был готов у него в голове и оставалось только перенести его на бумагу. Расчеты ложились на пергамент ровными рядами, цифры складывались в формулы, формулы — в гармонию, от которой у Лео перехватывало дыхание.