Семь жарких ночей для землянки

1. Маркер XG-734

Солнечный свет заливает столик на летней террасе кафе, греет мои холодные пальцы, сложенные вокруг чашки с остывшим кофе. Я специально выбрала это место. Тут светло, шумно и нет ощущения клетки, как в четырех стенах моей маленькой съемной квартирки.

Идеальное место, чтобы получить известие о собственной неудаче.

Да я жду то самое сообщение, которое поставит окончательную точку в моей спонтанной попытке участия в программе. Там все четко. Мне сказали, что задержек в оглашении результата не бывает. Ждите утром пятого числа.

Вот я и жду. Сознательно, целенаправленно. Три дня назад я сдала тот самый тест. Просто потому, что все остальные варианты иссякли.

Кредит дают и мне и отцу, вот только он не поможет продвинуться в очереди. А лечение мамы не терпит долгого ожидания. Мы уже и так испробовали все возможности. И знакомых привлекали и письма писали в разные фонды.

Не помогло. Ее болезнь могут вылечить в такой стадии всего в одной клинике. А там очередь на три года вперед. Но у мамы нет и одного года.

«Генезис» был последним, самым отчаянным шансом, в успех которого я не верила ни на секунду. Просто надо было исчерпать все возможности, чтобы потом, когда все рухнет, не корить себя за неиспользованный шанс.

Я случайно узнала, что всем участникам программы предоставляют дополнительные льготы, помимо солидного вознаграждения. В числе прочего — внеочередное медицинское обслуживание для всех членов семьи в любом центре.

Мой визио-браслет лежит рядом с блюдцем. Я не свожу с него глаз.

Любой другой день я бы радовалась такому утру. Сегодня я жду приговора. Отрицательного результата. Очередного «нет» в моей жизни.

Экран браслета вспыхивает мягким синим светом. Входящее сообщение. По сигналу определяю, не личное и не рекламное.

Служебное уведомление. Сердце на мгновение замирает, а потом начинает биться с такой силой, что в ушах начинает звенеть от напряжения.

Я делаю очень глубокий вдох и касаюсь экрана дрожащим пальцем.

Текст короткий и сухой, без прикрас.

«Уважаемая г-жа Одинцова, по результатам генетического скрининга в вашем профиле идентифицирован маркер XG-734. Вы признаны потенциальным кандидатом программы. Приглашаем вас на консультацию в центральный офис «Генезиса» для обсуждения дальнейших шагов. Адрес и доступное время прикреплены.»

Я читаю. Потом перечитываю. Три раза. Фраза «маркер XG-734», та самая которую я так ждала, теперь кажется мне набором случайных символов. Я не чувствую ничего, кроме оглушительной пустоты.

Лишь потом приходит осознание.

Я прошла.

У меня есть тот самый ген. Тот, что есть лишь у десяти процентов населения нашей планеты. А среди женщин и того меньше. Тот, что открывает дверь в мир, о котором я знала лишь по яркой, пугающей рекламе.

Кто не знал о проекте «Генезис». Кто не слышал о сиелах?

Их реклама была везде: на остановках, в соцсетях, в новостях.

«Помоги великой расе. Пройди тест. Получи вознаграждение».

Я всегда отводила глаза, пролистывала торопливо их банеры. Это было не для меня. Нечто далекое и пугающее. До тех пор пока мама случайно не заразилась тем страшным неизлечимым вирусом…

Ожидаемого облегчения нет. Вместо него — странная, холодная тяжесть где-то под ложечкой. Я не чувствую радости. Я не чувствую надежды. Я чувствую... тихий, накрывающий с головой, ужас.

Потому что теперь мне предстоит принять решение. Идти туда или нет, потому что я была уверена, что не пройду.

Я поднимаю глаза и смотрю на солнечную улицу. Мир не изменился. Он все такой же яркий и шумный. Но для меня он только что перевернулся.

В каком-то заторможенном состоянии отпиваю глоток холодного кофе, и он кажется мне совсем горьким, как полынь. Пальцы сами находят в сообщении кнопку «Подтвердить визит».

2. Контракт

Я сижу в ультрасовременном, но до стерильности бездушном кабинете. В моих руках тонкий, но невероятно тяжелый планшет. На его экране контракт. Тот самый, который мне предстоит подписать.

Я читаю его не знаю в который уже раз раз, и с каждым прочитанным пунктом потрясение внутри становится все больше.

«...обязуется беспрекословно подчиняться всем требованиям отобранных Кандидатов в течение всего срока Синхронизации...»

«...не имеет права отказывать в интимной близости...»

«...личность Кандидатов является конфиденциальной информацией...»

«...соглашается на все медицинские процедуры, необходимые для процесса...»

Слова плывут перед глазами, сливаясь в одно сплошное полотно юридического рабства. Это не контракт. Это добровольная кабала. Мои пальцы леденеют.

— Но это же... почти настоящее рабство, — в потрясении шепчу я, отрывая взгляд от экрана и глядя на женщину по другую сторону стола.

Ее зовут Элис, или, по крайней мере, так гласит бейджик на ее безупречном белоснежном костюме. А ее лицо не выражает ровным счетом ничего. На меня будто андроид смотрит с абсолютно безучастным видом.

— Называйте, как хотите, — и голос у нее ровный, без единой эмоциональной нотки.

Она отодвигает от меня планшет и жестом вызывает на стене панорамный экран. На нем возникает список. Длинный, бесконечный список имен с фотографиями. Все — женщины.

— Очередь вы сами видели в холле. Желающих более, чем достаточно. Вот только не у всех подходящие гены...

Она делает говорящую паузу, давая мне осознать масштабы. Холл агентства и впрямь был забит кандидатками. Десятки, сотни женщин. Все они надеятся. Как надеялась я.

Она снова пододвигает ко мне планшет. Рядом с полем для подписи мерцает сумма вознаграждения. Огромная просто, особенно для нашей семьи сейчас, когда все отложенные ресурсы подходили к концу.

Но мне ведь не это нужно.

Поэтому я смотрю на эту цифру, потом на бесстрастное лицо Элис, потом на список женщин на стене. Очередь из тех, кто готов на все. Я чувствую, как внутри все сжимается от колючего страха и унижения.

Мое дыхание сбивается. Я медленно протягиваю палец к экрану... и убираю его.

— Мне... мне нужно подумать, — с трудом выдавливаю я.

Элис смотрит на меня со скептической, почти жалостливой улыбкой. Она видела сотни таких, как я.

— Конечно, — его голос снова становится сухим и холодным. — Только недолго. Ваш маркер товар штучный, но не уникальный. Место в расписании ждать не будет. У вас есть сорок восемь часов, госпожа Одинцова.

Я выхожу из кабинета, и меня накрывает волной противоречивых чувств. Долг перед матерью кричит одно, а каждая клетка моего тела, все мое воспитание и принципы вопят другое.

Я вываливаюсь из холодной стеклянной двери центрального офиса на улицу, солнечный свет режет глаза. Воздух кажется густым и тяжелым. Я почти бегу через площадь и опускаюсь на первую попавшуюся скамейку в сквере. Руки дрожат.

Далеко убежать от своих мыслей все равно не получилось.

Передо мной маячит главный вход в «Генезис». Роскошный портал в другой мир. Я смотрю, как женщины поднимаются по ступеням. Разные…Одни — уверенные, с холодными, отрепетированными лицами опытных профессионалок. Другие — такие же потерянные и напуганные, как я.

Вот выходит одна. Ее лицо буквально сияет от радости. Она одна из тех, кого взяли. Она подписала контракт.

А что мне решить?

Я сижу на скамейке, уткнувшись взглядом в серую тротуарную плитку, и пытаюсь привести в порядок разбегающиеся мысли.

Вдруг до меня доносится обрывок разговора. Две женщины, явно только что вышедшие из «Генезиса», остановились в паре метров от меня.

— ...да я не понимаю, чего ты трясешься, — с долей некоторого превосходства говорит одна, более высокая.

Ее подруга-блондинка выглядит моложе и заметно нервничает.

— Тебе легко говорить…

— Ничего же делать особо не надо. Формальности сплошные.

— Но они же... чужие…инопланетяне, другие совсем, наверно, — тихо отвечает вторая, теребя ремешок своей сумочки.

— Сиэлы, — поправляет ее первая. — И не монстры какие-то. С виду мужчины как мужчины. Все у них на месте, только... ну, сама увидишь. И хочешь знать, что самое главное? Им на нас, по большому счету, плевать.

Я замираю, стараясь не привлекать внимания, но ловлю каждое слово.

— Правда? — с надеждой в голосе спрашивает молодая.

— Абсолютно. Да, по контракту спать придется в одной комнате. Это обязательное условие. Но у меня, например, в прошлый раз интим был всего один раз, в первый день. И то, такое ощущение, что они просто галочку поставили. Скучные они, честное слово. Никаких тебе страстей. Потом они раздвинули кровати и просто спали рядом. Даже особо напрягаться не пришлось.

— И... все так прошло?

— Да я уж несколько раз участвовала. И так почти всегда. Не знаю, что они там ищут в этих своих синхронизациях, но бояться их точно не стоит. Работа как работа. Лежи себе, смотри в потолок, получай деньги.

Они проходят мимо, их разговор затихает. А я остаюсь сидеть, и в голове у меня все переворачивается.

Чувство надвигающейся катастрофы слегка отступает, уступая место растерянности. Получается, самые унизительные пункты контракта могут и не понадобиться?

Что, если это и в самом деле просто формальность? Неделя в роли... соседки по комнате для двух инопланетян? За шанс на выздоровление для мамы.

Я медленно поднимаюсь со скамейки. Решение еще не окончательное, но тяжелый камень сомнений сдвинулся с места.

Только я сделала шаг в сторону здания «Генезиса», как визио-браслет на запястье завибрировал срочным вызовом. На экране мрачное лицо отца. Внутри все оборвалось. Он никогда не звонил просто так, особенно в рабочее время.

— Пап? — срывающимся голосом отвечаю я.

— Ларочка... — и голос у него хриплый, надломленный. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил.— Маму... В клинику забрали. Снова приступ, на этот раз совсем сильный...

3. Безысходность

У меня начинает бешено пульсировать в висках и кружиться голова.

— Я... я сейчас, — торопливо отвечаю я, уже разворачиваясь и почти бегом направляясь к остановке. — Я скоро приеду.

— К ней сейчас не пускают никого. Врач сказал… если не начнем лечение в ближайшие дни, то… — он выдыхает сквозь сжатые зубы, а я все понимаю и так.

Не начнем лечение сейчас, и маму не спасти.

Мой сильный и всегда такой уверенный папа. А сейчас он не может решить эту проблему. Нет у него таких возможностей, к сожалению, как он не старался и не бился во все двери. Зато у меня они есть.

— Я решу, пап. Я все решу. Поцелуй маму… скажи, чтобы не волновалась.

Сбрасываю вызов и останавливаюсь, переводя дух. Руки трясутся. Глаза застилают слезы, но я яростно моргаю, прогоняя их. Некогда.

Оборачиваюсь. Стеклянные двери «Генезиса» находятся в двадцати метрах от меня. Они кажутся и близкими, и бесконечно далекими.

Я решилась. В этот момент все сомнения, все принципы, весь страх растворяются без следа. Остается только холодная, железная решимость.

Я делаю глубокий, выравнивающий вдох. Вытираю ладонью влажные глаза. И шагаю к дверям твердым, быстрым шагом.

Мне не нужны сорок восемь часов. Мой выбор сделан за меня. Сделан хриплым голосом отца и призрачным дыханием матери в больничной палате.

Я вхожу в прохладный вестибюль, подхожу к стойке к той же Элис. Она поднимает на меня удивленные глаза, видимо, я вернулась слишком быстро.

— Я согласна, — говорю я, и мой голос кажется мне чужим. — Где подписать?

Она смотрит на мое бледное, решительное лицо, на следы слез в уголках глаз, и ее скептическая улыбка исчезает. Она просто молча протягивает мне знакомый планшет.

Я беру его. Не глядя, не перечитывая, ставлю свою подпись в отведенном поле. Электронные чернила застывают, скрепляя сделку.

— Когда? — коротко спрашиваю я, возвращая ей планшет.

— Процесс синхронизации начнется завтра в двадцать часов. Перед этим вам нужно будет пройти еще одно обследование у наших специалистов и заполнить подробную анкету, — так же коротко и деловито отвечает она. — Вам вышлют время и координаты. Будьте готовы.

Элис берет планшет, ее пальцы бегло скользят по экрану, подтверждая операцию. Она смотрит на меня с новым, чуть более внимательным выражением.

— Ваш контракт заключен, — ее голос по-прежнему бесстрастен, но теперь в нем слышны нотки официальной завершенности. — Вы будете направлены к двум сиэлам. Предварительный анализ показывает, что ваш профиль совместим с ними для прохождения синхронизации, — неожиданно добавляет она.

Я не сразу осознаю смысл ее слов. ТОлько спустя пару секунд доходит.

Что? Два сиэла? Двое?

В голове сразу мелькает образ… нет, не монстров, а двух чужих, невыразительных существ, с которыми мне предстоит провести семь дней в одной комнате. С которыми, возможно, мне предстоит... Нет, я не буду об этом думать. Сейчас только мама.

Я ведь сама согласилась. Теперь поздно отступать.

— Я поняла, — нервно сглатываю и отвечаю я. — Жду координаты. И… я хотела уточнить. Мне уже сейчас доступны все возможные льготы, как участнице программы?

С затаенным страхом жду ее ответ.

— Да, все. Какие конкретно вас интересуют? — деловито щелкая по экрану, отвечает менеджер.

Она почти потеряла ко мне интерес после заключения контракта. Для нее я одна из многих. Тоже просто работа…

— Медицинская страховка и внеочередное обслуживание для семьи, — облизнув сухие от волнения губы, говорю в ответ.

Ловлю ее слегка удивленный взгляд, в котором мне кажется мелькнула крошечная тень сочувствия.

— Ваш льготный статус уже работает, подтвердить его можно, приложив личный браслет к гало-панели. Еще вопросы?

— Нет, спасибо…

Разворачиваюсь и выхожу из офиса, не оглядываясь. Меня пугает немного мое отражение в стеклянных дверях. Бледное лицо, сжатые губы, решительный, но почти пустой взгляд.

Сажусь в вагон монолинии, и только когда он трогается, по телу проходит мелкая, нервная дрожь. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не тряслись.

Два сиэла. Их будет двое!

Боже, о чем ты думала, Ларка?

Кто они? Что от меня потребуется? Та самая женщина говорила, что это скучно... что интима почти не было. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку. Может быть, все и правда ограничится неловким соседством.

Ведь у меня и опыта-то нет почти совсем. Так… пару раз, когда встречалась с однокурсником. Думала, что он серьезно планирует встречаться, а оказалось просто развлечений искал.

Обидный, но не слишком болезненный опыт. Пережила и забыла почти.

Но где-то в глубине души все еще шевелится червячок сомнения. Контракт был слишком суровым, слишком детализированным, чтобы быть просто формальностью.

Я добегаю от остановки до клиники. Я вижу почерневшее от тревоги, совсем осунувшееся лицо отца у входа и заплаканные глаза младшего братишки.

Киру всего семь. И он тяжелее всего переносит внезапную болезнь мамы.

Вижу своих родных, и вся моя тревога, весь страх отступают, сменяясь холодной волей. Я должна. Я справлюсь. Других вариантов нет.

Поэтому я возвращаю спокойную улыбку на лицо, открываю дверь и делаю шаг навстречу им.

— Все будет хорошо, папа, — бодро говорю я, и сама удивляюсь, насколько уверенно звучат мои слова. — Я все уладила. Теперь нас должны отправить в тот центр без очереди. Пойдем к главврачу.

Кир смотрит на меня с такой сумасшедшей надеждой, папа — с подозрением и большим вопросом в глазах, но не спрашивает ни о чем. Слишком велико его собственное горе. Он так любит маму, и это бессилие его разрушает изнутри.

А я понимаю, что обратного пути для меня нет. Мне нужно держаться и быть сильной Ради своей семьи.

А еще у меня есть меньше суток, чтобы собрать вещи, придумать правдоподобную легенду для отца и... попрощаться со своей старой жизнью.

Но больше никаких слез и сомнений.

4. Ложь во спасение

Мы быстрым шагом идем по бесконечным коридорам клиники к кабинету главврача. Я чувствую, как отец чуть сильнее сжимает мою руку, а Кир прижимается ко мне с другой стороны, словно ища защиты.

У кабинета никого нет. Я жму на входную панель и, дождавшись разрешающего писка, толкаю дверь вперед.

Мужчину главного врача нашей городской больницы я прекрасно помню, как и он нас. Еще бы, всего лишь третий случай болезни Кальмара в его заведении за этот год.

— Добрый день, профессор Инов. У нас есть льготное разрешение на внеочередное обслуживание. Можно нам срочно организовать перевод мамы в федеральный центр? — тут же решительно говорю я.

Врач поднимает на меня усталые глаза, но в них вспыхивает искра интереса.

— Интересно. Одинцовы? Правильно? — охватывает он быстрым взглядом все наше семейство, а затем протягивает протягивает сканер. — Подтверждайте.

Я торопливо прикладываю свой визио-браслет.

С облегчением смотрю как, экран устройства мигает ярко-зеленым, выводя надпись: «Льгота подтверждена. Внеочередной перевод одобрен».

Получилось!

От облегчения хочется разрыдаться тут же, но я держу себя в руках.

Врач удивленно кивает, но его пальцы уже летают по голографической клавиатуре.

— Хорошо, Одинцовы. Сегодня же подготовлю все документы. Выписка со всеми анализами уже у вас есть. Я помню. От вас теперь требуется только оплатить транспортировку специальным ботом и сопровождение медицинской бригады. Машина будет здесь через два часа.

Отец тяжело вздыхает, и в его глазах я впервые за долгие недели вижу не безысходность, а слабый проблеск надежды. Кир тихо радостно заглядывает мне в лицо.

А я сжимаю в кармане кулак, чувствуя, как впиваются ногти в ладонь.

Сработало. Моя цена в семь дней уже начала действовать.

Отец и Кир остаются в кабинете оформлять документы, а я, попросив специальный пропуск, иду в палату интенсивной терапии. Мне необходимо сейчас увидеть маму.

Срочно! Именно сейчас.

Каждый шаг по стерильному коридору отдается гулким эхом в моей пустой груди. Странно, но я ничего почти не чувствую. Вот только недавно была обжигающая радость, а сейчас — полнейшее опустошение.

Может быть поэтому мне так важно быть там, с мамой.

Дверь в палату бесшумно отъезжает в сторону.

Здесь пахнет антисептиком с примесью чего-то металлического, лекарственного. Неприятный, но привычный запах.

Мама лежит на функциональной кровати, и кажется, что ее почти не видно за паутиной трубок и проводов. Один аппарат ритмично шумит, вентилируя ее легкие, другой отслеживает показания на мерцающем экране. Ее лицо восковое и неподвижное, веки полуприкрыты.

Только слабый писк кардиомонитора подтверждает, что она еще с нами.

Я осторожно беру ее холодную, безжизненную руку и сажусь рядом. И глядя на нее, не могу сдержать горьких воспоминаний.

Ее болезнь — нейродегенеративный вирус внеземного происхождения КА-312, но везде он известен сейчас под другим названием — «Кальмар».

Вирус не заразен в привычном понимании. Он не передается воздушно-капельным или контактным путем. Единственный известный способ его передачи — прямое внедрение через поврежденную кожу или слизистые с зараженных образцов внеземной органики, что и произошло с мамой во время ее работы на орбитальной станции по изучению инопланетных артефактов.

Кальмар не поражает органы, не вызывает лихорадки. Он действует точечно и коварно, его мишенью становятся клетки, вырабатывающие миелин, защитную оболочку нервных волокон. Без этой оболочки нервы замыкают, а потом и вовсе перестают проводить сигналы.

Сначала — мелкая дрожь в пальцах, потом — потеря чувствительности в ногах, сбои речи, и наконец — отказ дыхательного центра. Без единственной в своем роде генной терапии, доступной лишь в Федеральном нейроцентре, где установлены регенерирующие капсулы от тех самых сиелов, болезнь необратима. Очередь туда растянута на годы, а счет для мамы идет на недели.

Без лечения нервы разрушатся безвозвратно, и она останется «запертой» в своем теле — в сознании, но без возможности пошевелиться, дышать самостоятельно, сказать хоть слово.

Именно этот приступ, поразивший дыхательные мышцы, и стал последним звонком. Пределом отсрочки.

Я сжимаю ее руку крепче, словно пытаясь передать ей хоть каплю своей силы, своей воли к жизни.

— Держись, мамочка, — шепчу я, наклоняясь так, чтобы губы почти касались ее уха. — Тебе скоро помогут. Мы едем туда, где тебе помогут. Всего через пару часов. Папа и Кирюша будут с тобой. Я тоже потом приеду. Ты должна дождаться. Пожалуйста, дождись.

В этот момент дверь в палату тихо открывается, и на пороге появляется отец. Его взгляд сразу же находит мое лицо, еще не успевшее спрятать гримасу боли.

Он видит мои заплаканные глаза, сжатую в кулак руку и, возможно, даже отблеск экрана браслета. Но молча стоит, и в его усталых, серьезных глазах я читаю немой, но очень громкий вопрос: «Дочка, что ты сделала? Как ты это сделала?»

Сердце уходит в пятки. Я заставляю себя встретить его взгляд и натягиваю на лицо самую бодрую, деловую улыбку, на какую только способна.

— Пап, отличные новости! — начинаю я уверенно врать. — Помнишь, я рассказывала про свою новую начальницу? Ну, ту что так хвалила мои технические правки? Так вот, я случайно обмолвилась о наших проблемах с мамой, а она... она решила нам помочь! Представляешь? Она смогла как-то перекинуть на меня свою корпоративную льготу. Временно, конечно. Но ее как раз хватит, чтобы маму вылечить.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух и оценить его реакцию. Папино лицо ничего не выражает. Он просто слушает меня. Все так же молча.

— Но есть одно условие, — продолжаю я, стараясь, чтобы это прозвучало как досадная, но пустяковая формальность. — Мне нужно сопровождать ее в важную командировку. Всего на неделю. Там сложная техника, а я тебе же говорила, что никто не справляется кроме меня. Вот требуют, чтобы именно я… Я как раз вернусь, когда маму будут выписывать. И... еще смотри! — я снова поднимаю браслет, показывая уведомление о переводе. — Нам выдали огромную премию за тот срочный проект, что мы сдали на прошлой неделе. Ее как раз хватит на транспортировку и все процедуры. Не придется тот кредит брать. Ты рад?

5. Первый ужин

Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая просторную прихожую в сдержанных, темных, дорогих тонах. Здесь было пусто.

Я замерла на пороге, и в голове пронеслись обрывки знаний о сиэлах. Я, как и все земляне мало что знала о них.

Эта раса сама нашла Землю, когда человечество только-только начало робко высовывать нос за пределы Солнечной системы.

Их появление было внезапным и бесшумным, но в итоге изменившим многое, если не все в нашем мире.

Они не завоевывали нас, и не угрожали. Просто в один самый обычный день вышли на контакт с одним из транспортников возле Сатурна.

Я помню архивные записи, что крутят до сих пор иногда, вспоминая тот день. На Земле даже отмечают эту дату. День рождения новой эпохи. Эпохи, когда Земля вышла далеко за границы привычного и знакомого нам мира.

Именно сиэлы подарили нам связь, контакты со всем Галактическим Союзом, огромным сообществом из трех десятков звездных систем и бесчисленного множества рас.

И сиэлы в этом союзе были не просто членами. Они были столпами. Архитекторами. Их технологии, особенно в области двигателей и космического флота, не имели себе равных. Никто не мог летать быстрее и дальше их.

Они щедро делились с нами знаниями, мягко направляя человечество, а затем, так же мягко, выдвинули свое требование — участие в их программе «Генезис».

Глобальный генетический скрининг, поиск женщин с определенным маркером. И контракт. Тот самый, что подписала вчера.

Я знала, что внешне их почти не отличить от людей. Почти. Если не заглядывать им в глаза. Их радужки были не просто яркими, они были неестественными, сияющими изнутри, цвета расплавленного металла, глубокого космоса или ядовитых, неземных цветов.

И сейчас меня ждут двое таких мужчин. Какими они будут? Холодными, как их технологии? Надменными, как раса, считающая себя на ступень выше? Или... скучными и безразличными, как говорила та женщина в очереди?

Любопытство немного погасило мой страх.

Сделав шаг внутрь, я почувствовала, как дверь закрылась за моей спиной, отсекая путь к отступлению.

Тишина в апартаментах была какой-то звенящей, нарушаемой лишь тихим гулом жизнеобеспечения. Я стояла в центре холла, вся сжавшись в ожидании, и гадала, в каких же глазах мне предстоит утонуть.

Сделав еще несколько крадущихся шагов, я оказалась в просторной гостиной. Помещение было выдержано в стиле строгого минимализма: гладкие стены светло-песочного оттенка, плавные линии встроенной мебели, почти полное отсутствие декора.

Я услышала слабый шорох и, повернув голову, наконец, увидела хозяина апартаментов. Одного.

Сиел сидел в расслабленной позе в низком кресле у панорамного окна. Но при моем появлении он быстро и плавно поднялся. И уже в этом простом движении я почувствовала его неземное происхождение. Слишком оно было гибким и текучим.

Мужчина оказался высок, намного выше меня, с широкими плечами и атлетическим сложением, которое угадывалось даже сквозь простую темную одежду. Я уже видела в рекламе, что сиэлы не любят никакой вычурности, ни в чем. Поэтому не удивилась.

Меня больше поразили его глаза. Я была готова, но реальность оказалась намного… удивительнее. Они были цвета морской волны, ярко-бирюзовые, и казались почти светящимися в полумраке комнаты. Вокруг радужки шла четкая, угольно-черная кайма, придававшая взгляду невероятную интенсивность и глубину.

И этот взгляд был сейчас прикован ко мне... изучающий, спокойный, оценивающий.

Я тоже, забыв про все правила вежливости, откровенно разглядывала мужчину, с которым мне предстоит провести эти семь пугающих меня дней.

Волосы у сиэла были привычного окраса, русые, почти пепельные. Черты лица настолько безупречные, резкие, словно выточенные из мрамора.

Он был красив. Очень красив. Пугающе, неестественно, как идеальная статуя. И в этой красоте не было ничего человеческого.

Мы еще какое-то время молча смотрели друг на друга. Я как деревянная застыла на месте, не в силах вымолвить ни слова, сжимая ремешок своей сумки.

Он был первым сиэлом, которого я видела так близко. И он был именно таким, каким их описывали — безупречным внешне и совершенно нечитаемым внутренне. Я не могла прочитать на его лице, о чем он сейчас думает.

— Ты Илария? — низко и раскатисто произнес он.

Я молча кивнула, заставив свои пальцы отцепиться от ремня сумки и перестать его теребить. Мое имя на его языке звучало немного странно. Вроде и произнес он его правильно, но все равно как-то по-другому. Или это я себя так накручиваю?

— Проходи, — сиэл мягким властным жестом пригласил меня дальше в гостиную. — Мы ждали тебя. Поужинаешь с нами.

И в его тоне не было ни капли вопроса или предложения. Для него это был факт. План, которому надлежало свершиться.

Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Эта строгая, безэмоциональная уверенность пугала куда больше, чем грубость.

— Положи сумку на стол, Илария, — указал он на узкую консоль у стены. — И ступай за мной.

Я послушно выполнила оба указания, но мои движения мои были все еще очень скованными, будто кто-то дергал за ниточки, заставляя меня двигаться. Внутри все натянулось в напряжении, как струна, готовая лопнуть.

Мысли лихорадочно крутились вокруг одного: А что будет после ужина? И где второй мужчина?

Мы зашли в столовую, как я определила. Это было такое же просторное и аскетичное помещение, где доминировал большой стол из темного матового материала. И тут мне навстречу поднялся второй сиэл.

И он был другим. Это как-то сразу было заметно. Если первый сиэл был воплощением холодной, суровой гармонии, то этот... излучал иную энергетику.

Его волосы были такого же пепельно-русого оттенка, но более густые и чуть взъерошенные. Черты лица столь же безупречные, но более резкие, крупные, скульптурные, с упрямым подбородком и четко очерченными скулами.

А глаза... Боже, его глаза. Они были другого оттенка, теплого, глубокого аквамарина, словно подсвеченное изнутри тропическое море. И та же угольно-черная кайма придавала его взгляду пронзительную, почти физическую интенсивность.