Серая шейка. Непридуманная жизнь

пролог

«Серая шейка». Моя любимая сказка детства. Мама включала нам пластинки. Брат впечатлялся сказкой про аленький цветочек. Одним её эпизодом, когда отец Алёнушки заблудился в непроходимых лесах. "У-У-У!" - завывал чтец. Брату страшно. Он плакал и просил выключить. Я плакала над Серой шейкой. Несчастным утенком. Одиноким. Со сломанным крылом. Брошенным своей семьей-стаей. Одиноким и бессильным среди льдов замерзшего озера. Холод. Голод. Хитрые лисы. Чем заканчивалась эта несказочная сказка? Я не помню. Но жизнь прожита в состоянии несчастного брошенного ребенка. Жизнь прожита Серой шейкой.

Мне чуть за пятьдесят. Шестой год я одна. Совсем одна. Я старалась всех любить. Старалась заслужить любовь. Но семья все равно сломала мне крылья. И оставила одну. На замерзшем льду.

Раз-два в год звонит брат. Презрительным тоном, брезгливым даже, спрашивает, не нашла ли я работу, как там с судами.

-У тебя наконец завершилось?

Первое время я терпеливо пыталась рассказывать про свои дела. Оправдывалась по привычке. Я всю жизнь оправдывалась. Ах, вы споткнулись о мои ноги? Простите, я неудачно встала, вам мешаю. Но с год назад, как болотный пузырь, в моей голове всплыла на поверхность мысль:

-Какого чёрта?

Почему я извиняюсь и оправдываюсь? Чем я ему обязана? Да ничем. Он никогда не спросил, может ли мне чем-то помочь, нужны ли мне деньги. Он мне брат. Родной. Старший. И чужой. Нет между нами любви. И не было. Как так вышло? Почему самое сильное воспоминание о детстве с братом — это моя сломанная гортань? Конечно, он не виноват. Это вышло случайно. В молодости я могла рукой поправить подвижные хрящи — всё хорошо, не больно, не мешает. С возрастом во мне закостенело всё: и гортань, и чувства. Его звонки — формальность. И где-то на чёрном дне моей души даже ворочаются сомнения, нет ли какой подоплёки в этих его звонках?

У меня больше нет сестры. Но здесь всё сложнее. И больнее. Гораздо больнее.

К брату я могу не испытывать сильных чувств. О сестре стараюсь не думать. А если вспоминаю, сразу всплывает в памяти сцена на кухне. Это был наш последний семейный Новый год. Всё как обычно. Собрались у родителей.

Было уже поздно. Нужно уходить. Все устали. Со стола убрано. Я зашла на кухню. У мойки стояла сестра. Занималась посудой. Рядом с ней был мой муж. Даже не рядом, нет. Он просто прилип к ней всем телом. Врос в неё. Что-то шептал ей. Она молчала. Не повернула головы к нему. И словно не слышала его. Не знаю, увидела ли она меня. Возможно. Я тихо села за стол и смотрела на них. Я ничего не испытывала. Ни-че-го! Вся стала каким-то куском камня. Вошла мама. Зыркнула на нас. И сразу вышла. Наверное, я тоже вышла. Не помню.

После семейных праздников мы возвращались домой сложно. С мужем всегда творилось что-то необъяснимое. Он был не в норме. Иногда он брал меня за руку и я чувствовала какое-то тепло. Как будто слабую благодарность. Дома он хотел секса. А бывало иначе. Его трясло от меня. Я вызывала раздражение самим фактом своего существования. Обычно я терпела и старалась сгладить, успокоить его. Но в этот раз, после сцены на кухне, мне не хотелось идти рядом с ним. Я перешла на другую сторону улицы под предлогом, что там удобнее. Шла одна. Он бесился! Как я посмела проявить самоволие! Я жена и должна идти рядом!

Уже после развода сын сказал мне:

-Мама, ну как ты могла не видеть? Все видели и знали, а ты не видела?

Я не хотела видеть. Не хотела понимать. Мне было страшно видеть и понимать.

Только папа, с его обычными садистскими интонациями юродивого, со смехуёчками, периодически приговаривал: «Эх, Машка, в рай тебя примут напрямую, без чистилища». О чём это он? Но папа любил сказануть что-то очень глубокомысленное и с оскорбительным подтекстом. Не стоило ему задавать вопросы. Прямо не ответит, а оскорблений наслушаешься.

В первое одинокое празднование Нового года папа пришел ко мне. Как бы в гости, встретить год вдвоем. Не знаю, ради меня он это сделал или ради себя. Он тогда жил один. Жена и младшая любимая дочь отселили его в однушку.

Папа решил проявить чуткость души. То есть стал рубить правду-матку:

— Хуй у Кирюхи не сточился, а Светке приятно!

И надо бы ему было заткнуться. Но правда лезла из него, как говно из забитого унитаза:

— В Ленинграде в блокаду люди умирали, но куском хлеба делились, а ты мужика сестре пожалела.

По-папиному выходило, что тварь-то последняя тут я. И никто другой.

Сегодня позвонил брат. Резким голосом спросил, нашла ли я работу, закончила ли судебную тяжбу. Я ответила ему не то чтобы грубо — я не умею грубо — но и без обычных извинений-оправданий.

Зачем он мне звонит? Узнать, жива ли? Не пора ли родным заняться наведением порядка с моим имуществом? Тем более, что живу я в квартире, принадлежащей маме, и понятно, эта квартира волнует многих. Мама еще 20 лет назад обещала оставить эту квартиру мне. И не гонит пока. Но и не переоформляет. Думаю, вариант, когда я просто умру, всех устроит наилучшим образом. Муж при разводе очень упирал на мои суицидные настроения. И надо признать, что юридически это было бы самым спокойным решением — никаких рисков с наследством.

И всем выгоден мой уход со сцены.

Бывший муж избавится от угрозы стать фигурантом дела о мошенничестве в крупном размере. Успокоится. Все украденное останется при нем.

После моей смерти имущество перейдет сыну. А фактически им распорядится заботливый отец и бывший муж. Себя не обидит. А сын инфантил. И единственное, что он может сделать с моим имуществом — прожить его, проесть, прокурить, проглотить какими-нибудь таблеточками. Проиграть.

С бывшей невесткой мы держимся вместе. Мне её жаль. Она выбрала не того человека в мужья. Сейчас развод и маленькая дочка на руках. И нужно одной справляться с жизнью, выплывать. Ютиться в крохотной квартире с мамой и взрослым братом. Я мало чем могу помочь. Я, как сейчас говорят, не в ресурсе. Это если мягко сказать. Но если напишу завещание на внучку, тогда моя смерть станет очень хорошим подспорьем. Вопрос с ипотекой решится сразу. Будет и на хороший первый взнос, и даже больше.