Серая зона

Пролог

В этом городе все решали связи. Не те, что наверху, в мэрии и среди силовиков. А связи паутинные, невидимые. Те, что тянутся от подъезда к подъезду, от одного чата до другого, от «нужного» человека к «нужному» человеку. Хозяев у этой жизни нет, только арендаторы общей безнадеги, что платят страхом и молчанием.

В этом городе не убивают в подворотнях, слишком много шума. Гасят медленно. Ожиданиями, просрочками, взглядами под ноги в переполненной маршрутке. «Все так живут» - это не утешение, а приговор.

Лерка идеально выписалась в эту экосистему. Не кроткостью или силой духа, а какой-то неправильной виживаемостью. Под ботинками надзирателей не ломалась как следует, прогибалась под взглядами хищников. Она не принимала правила игры, хотя и подчинялась им. Сильным этого крохотного серого мира смотрела в лица с ненавистью жертвы под лезвием мясника. И в системе, которая, построена на том, чтобы избегать чужих лиц, это было невыносимо.

К середине марта настоящий снег превращался в серую зернистую кашу. Вечно талую снизу и припорошенную свежей грязью сверху. По этому месиву, проваливаясь в прикрытые тонким слоем ледяной корки лужи, бежала Лерка. Бежала не от кого-то, бежала к единственному месту, которое могла сегодня назвать «домом». К серой панельной девятиэтажке на окраине, где по комнатам расползлись еще три таких же «Лерки».

Рука мертвой хваткой зажала телефон. На загоревшемся экране последнее сообщение от матери, часовой давности «Лер, прости, завтра платить, а я…». Сообщение осталось без ответа. Ответить было нечем. Ответом не стала бы и сумка, набитая бумажными, рыжими. Там все деньги за последние три «выхода», но они не ее, не Леркины. Больше половины – ЭТОМУ, часть – в общак за крышу, за коммуналку и еду и только пара купюр им – ей и маме.

У подъезда стоял он. Сначала показалось, что Антон, но этот старше, плотнее, в длинном черном пальто, которое среди серых панелей и грязного снега выглядело чужеродно, потому и особенно внушительно. Лицо сытого кота со спокойными глазами заволокло сигаретным дымом. Он курил не спеша, смотрел прямо на нее. Его не называли по имени, только вполголоса и за спиной – «Граф».

- Лера, - позвал он своим бархатным ровным голосом, - подойди. Не приказ даже, но слушаешься почти на инстинктах. Она подошла медленно, остановилась в двух шагах, но не сумела поднять взгляд.

- Опять проблемы с поведением? – продолжил Граф и сделал паузу, чтоб глотнуть едкий дым, – Антон много стал тебе позволять, даже слишком много, клиенты жалуются, - в темных глазах не отразилось ни одной эмоции, голос оставался ровным, но что-то неуловимо давало понять, что он очень недоволен.

Мужчина кивком указал на сумку.

- Это за сегодня?

Лерка с трудом кивнула, но взгляд не подняла.

- Неси Александру, он все пересчитает и отдаст твою часть. И передай Антону, что моя милость закончилась. Мне нужны хорошие сотрудники, а не проблемные детишки. Еще одна жалоба клиента, и условия будут другими, ты меня понимаешь, Валерия? – он замолчал в ожидании ответа, отбросил тлеющий фильтр в сторону и даже не потрудился затушить.

Лера знала, что отвечать вслух не обязательно. Ему и не нужен был ответ, только эмоции. Страх в глазах и слезы на щеках. Она наконец решилась поднять на него усталый взгляд, но в нем не было мольбы и опасений, только тупая, выжженная ярость. Ненависть, которая превратилась из эмоции на кресле у психолога в часть нее самой. Она смотрела в его довольное лицо, в его черные глаза. Он не считал себя злодеем. Но в ее, в Леркиной картинке он был олицетворением жестокости.

- Я поняла, - все же ответила, тихо, но четко. Голос не дрогнул.

Граф слегка наклонил голову, ее реакция его смешила. Он таких уже ломал, но эта держалась долго. Упорно и с матами пыталась держаться за свои устои, но винтом все сильнее вкручивалась в систему.

- Молодец, иди.

И Лерка пошла, ощущая взгляд Графа между лопаток. В подъезде пахло сыростью и чужой жизнью. Поднимаясь по лестнице на свой восьмой, она думала не об угрозах. Почему-то об Антоне. О его усталых глазах, о его «синяк смажь троксевазином», о том, как он с усердием выполняет ужасную работу. Лерка думала о том, что Антон – тоже часть этой огромной машины. Винтик. Но он, как и она, вкручивался с трудом, то и дело норовил выпрыгнуть, но не мог. И от этого ненавидеть его было в тысячу раз мучительнее, чем бояться Графа.

В квартирке она отдала деньги Александру, он что-то недовольно буркнул и выдал парочку купюр. Лерка прошла в свою комнату-коморку и заперлась. Прижалась лбом к холодному стеклу окна, за которым сгущались мартовские сумерки. В кармане жужжал телефон. Снова мама. Лерка не взяла трубку, просто смотрела, как внизу, во дворе, тот самый в темном пальто сел в черный внедорожник без номеров и уехал.

Он думал, что смог ее испугать, что смог прогнуть ее под себя, что отчаяние поглотит ее и заставит смириться. Но он не знал, что такое отчаяние. Он не знал, что что отчаявшиеся – самые страшные существа в любой системе. Им нечего терять, а Лерке пока еще было.

Внизу зажигались желтые фонари. Ей хотелось сбежать из системы.

Но система никогда не отпускает своих добровольно.