Сердце осы

Старый Крым

...Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны....
(с). О. Мандельштам

Ленуру нашли в капусте. Точнее в куче буковых листьев – Айше-абла ходила на Агармыш за шиповником, а вернулась с нежданным прибытком. Голый, кудрявый младенец нескольких дней от роду дремал на руках спасительницы и улыбался во сне. Женщины долго судачили – кто в Старом Крыму ходил с пузом, но так и не вычислили виновницу. Может и пришлая гулена приехала опростаться подальше от чужих глаз, да и бросить дите на произвол судьбы. Времена-то стоят голодные, жить всем хочется.

Девочка оказалась тиха, не плакала попусту и охотно пила козье молоко из соски. Фельдшерица из амбулатории освидетельствовала: здорова. По правилам подкидыша следовало отправить в больницу, а затем оформить в детдом. Но Айше-абла отказалась отдавать дите. Год назад у нее погиб единственный сын, муж давно ушел к молодой, жить одной опостылело. Возмущение соседок закипело ключом – сама мол едва концы с концами сводит, а туда же, лишний рот пригрела. Но татарка уперлась: раз дал бог дочку на старости лет, значит выкормлю. Поворчав, бабы смирились и одна за другой потянулись в дом, да не с пустыми руками – кто пеленок принесет, кто распашонок, кто одеяльце от своих внуков. Пусть послужит сиротке.

Зима выдалась скверной – отключали электричество, газ и воду, едва ходили автобусы. Деньги водились разве что у бандитов, магазины стояли пустые словно в войну, фонари не работали. Неуемная Айше-абла пласталась как проклятая – и по хозяйству, и с козами, и с курами, и торговать умудрялась на базаре, по-цыгански пристроив дочку в платке на бедре. Уставала так, что порой засыпала сидя с товаром, и соседки пихали в бок: ай, вставай, джян. Не жаловалась. И ни дня не жалела.

Окруженная материнской любовью, Ленура расцветала на глазах – хоть для газеты фотографируй. Младенческой пухлости, правда, в ней не проявилось, словно еда не шла впрок. Зато локоны вились, как у немецкой куклы и ресницы отбрасывали тень на румяные щеки и первые зубки прорезались ровненькие, как по линейке. Разговаривать девочка начала поздно, говорила мало, больше показывала пальцем и смеялась заливисто. Зато к хозяйству прилепилась, едва встав на ноги – сыпала курам корм, ворошила землю на грядках, старательно собирала клубнику и вычищала капустных червей. Следом за аблой бродила по склонам, лугам и пустошам, собирала душистый чабрец и золотые свечки татар-чая, нежные лепестки шиповника, бархатистые на ощупь орехи. Подолгу смотрела в воду священного родника, следила, как дубовые листья медленно падают с веток и устилают каменную чашу…

Через год-другой соседи начали замечать, что дела у сердобольной татарки идут все лучше. Козы круглый год доятся, молоко у них жирное, и не киснет в любую жару. Куры несутся дай бог, цыплята растут крепкими и не дохнут от всякой заразы. Персики вызревают, словно не было в мае заморозков и не выбило завязи по садам. Колодец не пересыхает, ливни не размывают грядок, град не бьет стекол – а в округе между тем ни единой целой теплицы. Дела… Бабье мнение разделилось – одни уверяли, что аллах благословил старую Айше за доброту к сироте, другие – что старуха повадилась колдовать, и приемная дочка тому причиной.

Когда появились ульи, несуразности стали явными. Утомленная хозяйством Айше-абла почти не подходила к колодам. Тем не менее густой душистый мед струился рекой, пчелы исправно плодились и в жаркие дни гудели над садом. И прямо посреди пчелиного роя играла малышка Ленура – без сетки, без костюма и дымовухи. Звонко смеясь, девочка прикармливала пчел прямо с ладоней, пела им песенки на неразборчивом детском языке, голыми руками выпутывала из волос, брала в ладони и нашептывала что-то тайное. К тому, что сиротку не трогают ни собаки, ни петухи, ни злые гуси, в селе привыкли. Но пчелы?

Понемногу соседки стали обходить дом Айше стороной, перестали брать у нее молоко и яйца. Несомненно, старухе завидовали, но и побаивались тоже. До дохлых кошек через забор дело не доходило, но когда прохудилась крыша, хозяйке пришлось нанимать рабочих в городе и платить им деньгами. Другая бы озлобилась или начала ныть, но Айше-абла словно не замечала всеобщего отчуждения – так же неторопливо, чуть раскачиваясь на ходу, поспешала в магазин, так же грозила палкой упрямым козам, так же пышно, по-городскому наряжала сиротку и прогуливалась с ней за ручку по пятницам. Мать и бабку упрямой татарки депортировали в 44м, и за долгую жизнь ей доводилось видеть вещи намного хуже, чем косые взгляды сварливых баб.

Может со временем вражда и улеглась бы, но Ленура раз за разом ломала хрупкий ледок приязни. Девочка переняла от приемной матери ханскую гордость, и обходилась без приятелей так же легко, как Айше обходилась без прежних подруг. Она даже выглядела чужачкой – тонкокостная, миниатюрная, с легкими светлыми локонами и тонкой кожей, на которую едва ложился загар. Безмятежный взгляд родниково-прозрачных глаз девочки завораживал и пугал сверстников.

Сперва сиротку дразнили, потом начали поколачивать, рвать нарядные платья, портить игрушки, совать за шиворот крапиву и пауков. Взрослые в травлю не вмешивались, абле Ленура не жаловалась, сдачи не давала. И не плакала, что особенно злило девчонок – смотрела в упор и молчала.

Беда подкралась незаметно. Девочке было почти семь, осенью в первый класс. Заботливая Айше-абла съездила в Симферополь, целый день бродила по магазинам и рыночкам, и сумела раздобыть настоящую школьную форму – шерстяное строгое платье и кружевной передник немыслимой прелести. Одежда оказалась великовата, старуха долго колдовала с иглой и ножницами, но подогнала наряд по фигуре. И Ленура не придумала ничего лучше, чем в обновке прогуляться до новой школы. Тогда-то жертву и засекли. Она успела пройтись вдоль дороги, полюбоваться зреющей вишней и поиграть с бабочками, когда соседский пацан примчался позвать на помощь – на старом кладбище, мол, мальчишки хотят котят сжечь. Айда, Ленурка, их жалко!

Тигр, тигр!

До слез жаль было оставлять едва обжитый дом, ухоженный сад, скот и пасеку. Прячась от посторонних глаз, Айше рыдала до рвоты, целовала коз в бесстыжие морды, обнимала персиковые деревья и корявый ствол виноградной лозы. По счастью покупатель нашелся быстро и цену дал неплохую. Не настоящую – в спешке за свои деньги не покупают. Но хватило на однокомнатную квартиру на задворках Феодосии, на ремонт, переезд и на жизнь немного осталось.

Переехали в августе. Понурая Ленура сперва тосковала в городской клетке, слонялась из угла в угол, ныла, кашляла и просила завести в дом хотя бы канарейку. Айше-абла непреклонно отказывала – денежек нынче нет, доченька, встанем на ноги, тогда и решим. Первого сентября девочка отправилась в школу, без восторга, но и без возражений. На удивление класс ее принял – или красота сыграла свою роль, или скромность, но маленькую чудачку полюбили. Одноклассницы опекали ее, восхищаясь длиной ресниц и ярким румянцем, мальчишки подбрасывали в парту яблоки и орехи. Пожилая учительница тоже привязалась к покладистой, старательной ученице. Увы, способностей Ленуры едва хватало на редкие четверки и заслуженные, честные тройки по всем предметам. И на внимание сверстников она отвечала лишь улыбками и потупленным взором, не выделяя в друзья никого.

К весне деньги вышли. У Айше наступили тяжелые времена – в городе никому не важно, как ловко ты доишь коз и ухаживаешь за курами, а иной работы старуха не знала. Даже домработнице нужен опыт - в богатом доме, следует полировать стекло и фарфор, драить паркет и кафель, подобострастно улыбаться хозяевам. По счастью в столовых люди попроще – и объяснят уборщице что куда, и покажут и еды кой-какой дадут кроме денег. Продукты оказались важным подспорьем, удалось дотянуть до сезона. Старательная Айше-абла по привычке пахала на совесть, отчищая каждую клеточку пола, каждый потайной уголок. Но старуха с грустью чувствовала: глаза не те, пальцы не те, спина не гнется и усталость накрывает посреди дня. В июле через знакомых удалось устроиться в квасную будку – ненадолго стало полегче.

Поглядев, как устает абла, Ленура повадилась ходить с ней на работу. Она болтала о чем-то легком и девичьем, разрисовывала тетрадки, помогала собирать мусор, подавала полные стаканы и мило улыбалась покупателям. Старуха радовалась, хвалила дочку и баловала, обещала обновки к школе. Но ни котенка ни щенка в дом все равно не взяла – смутный инстинкт подсказывал, что Ленуру следует держать подальше от живности.

Год потянулся за годом. Айше старела, приемная дочь росла, становилась сообразительнее и крепче. Она помогала абле по хозяйству, да и с работой все чаще заменяла старуху – на семидесятом году жизни та начала сдавать. Ослабло зрение, начало болеть сердце, подвели ноги – порой Айше едва могла кое-как выбраться во двор погреться на солнышке. Что поделаешь – возраст.

После девятого класса Ленура оставила школу и не пошла дальше учиться. Летом она продолжала торговать квасом в раскаленной от солнца будке, в несезон сидела на рынке с булавками, нитками и прочим мелким товаром. Свободное время посвящала абле – читала вслух газеты, кормила лагманом и пловом, пекла пирожки-кубитэ, растирала усталые ноги и сведенные болью руки, выводила старуху погулять в Комсомольский парк. «Родная дочка не стала бы так заботиться» - шептались дворовые бабки и лицемерно улыбались хорошей девочке – рады были бы посудачить, да не о чем. Туристы недоуменно смотрели вслед легконогой красавице, порхающей вокруг угрюмой пенсионерки. Желающих подкатиться тоже хватало – одни кавалеры надеялись на лихую атаку, другие пытались купить на цацки и деньги. Мимо – девушку не интересовали мужчины.  

У Ленуры давно сложился свой мир. После Старого Крыма девушка стала таиться от досужих взглядов. Бездомных собак она прикармливала на пустыре за интернатом, играла там с неуклюжими толстолапыми щенками, дразнила недопесков-годовичков, дружила с репьястым, косматым вожаком и его льстивой подругой. Уличные кошки ждали ее в соседних дворах, приносили задавленных крыс и приводили новых котят знакомиться. Голубиная стая на набережной взмывала вверх при появлении девушки, птицы садились ей на руки и на плечи, перебирали клювами волосы и курлыкали. Зимние величественные лебеди брали с ладони хлеб, осторожно гладили кожу твердыми клювами. Жизнь тянулась к жизни.

Центром мира стала неуклюжая жестяная будка, полная раскаленного воздуха. Пользуясь случаем, Ленура работала в две смены без выходных – лишь бы заполучить хлипкую коробку в полную собственность, лишь бы никто не мешал ей жить, не гонял вездесущих ос. Сотни насекомых слетались на зов, кружили, клубились, ползали по прилавку, ухитрялись пить квас прямо в воздухе из тонкой струйки. На закате они танцевали вокруг Ленуры, окружая ее пышные волосы живым нимбом, днем охотно шли в руки, прикасались к губам и щекам, словно целуя. Их кружение завораживало, девушка до бесконечности долго могла наблюдать за полосатым народцем, слушать их гул и жужжание, ощущать согласную дрожь множества крылышек. Иногда она пела осам. Пела без слов, звук сам собой шел из чрева, наполнял горло низким рокотом, резонируя с единым голосом роя.

Наблюдать за людьми Ленура тоже любила – прилавок словно бы выстраивал невидимый барьер между ней и суетливой шумной толпой. Девушка сразу чувствовала приезжих – кефирно-бледных и обгорающих докрасна, окающих и акающих, потных, пьяненьких и обожравшихся. Каждый второй смердел болезнями, скверным пищеварением, изнурительными тревогами и тоской. От местных пахло острее и горче, загар выжигал им кожу и раньше срока выбеливал волосы, заботы делали глаза злыми и тусклыми. Оборванные улыбчивые бродяги, обсидевшие побережья, подходили за квасом редко и не всегда платили, но Ленура давно научилась колдовству с пенкой и всегда могла выцедить пару лишних стаканов из бочки.