Сердце Тени

1

ЕВА

Москва. За сутки до падения

В двенадцать лет я нашла тело матери.

Я тогда не знала, что это называется «суицид». В моем лексиконе были слова «мама», «чай», «школа», «уроки». Не было «смерть», «прощай» и «почему ты меня оставила».

Она лежала на полу в ванной, и вода из крана капала ей на руку. Кап-кап-кап. Ритмично, как метроном. Рука была белая-белая, с синеватыми прожилками, и я помню, как подумала: «А у живых так бывает?»

Вокруг пахло мятой. Она всегда пила мятный чай перед сном. Кружка стояла на раковине — еще теплая.

Я стояла в дверях и смотрела. Минуту. Две. Десять. Я не плакала. Я просто смотрела, как капли падают на мамину руку, и думала, что сейчас она встанет, отряхнется и скажет: «Ева, ну чего ты стоишь как вкопанная? Иди сюда, обниму».

Она не встала.

Потом была милиция, скорая, соседи, которые шушукались за спиной. Потом тетя, которую я ненавидела — она пахла дешевыми духами и приторной жалостью. Потом интернат, который я ненавидела еще сильнее — там пахло казенной едой и равнодушием.

Потом был институт, работа, Москва, взрослая жизнь, в которой я научилась улыбаться так, что никто не видел ту девочку в дверях ванной.

Кроме Насти.

Настя видела всё.

---

Сейчас я стояла за стойкой кофейни «Кофеин и Корица» на Садовом кольце и на автомате варила латте для вечно недовольных субботних клиентов.

— Двойной латте с сиропом, но без сиропа! — рявкнул мужчина в дорогом пальто, даже не взглянув на меня.

Я моргнула, возвращаясь из далекого прошлого в проклятое настоящее.

— То есть просто двойной латте? — уточнила я, натягивая профессиональную улыбку. Три года работы бариста научили меня одной простой вещи: клиент всегда прав, даже когда он идиот.

— Я же сказал: с сиропом, но без сиропа! — Мужчина наконец соизволил посмотреть на меня. Взгляд у него был такой, будто я не человек, а досадная помеха на пути к кофеину. — У вас проблемы со слухом?

Проблемы у него с головой. И с воспитанием. Но я промолчала. Сделала ему обычный латте с сиропом, залила в бумажный стакан, поставила на стойку.

— Приятного дня, — сказала я ровно.

Он фыркнул, схватил стакан и ушел, даже не проверив. Они никогда не проверяют. Им важен сам процесс — возможность унизить человека, который не может ответить.

— Ненавижу субботу, — выдохнула я, когда дверь за ним закрылась.

Настя, моя сменщица и единственный человек, которому я разрешала видеть меня без маски, хмыкнула из-за кофемашины:

— Ты ненавидишь не субботу. Ты ненавидишь людей.

— Я люблю людей, — возразила я. — На расстоянии. С закрытыми глазами. В наушниках.

Настя рассмеялась. У нее был громкий, заразительный смех, от которого даже самые угрюмые посетители иногда улыбались. Настя вообще была из тех людей, которые умеют делать мир светлее просто потому, что существуют.

Я таким даром не обладала. Я умела только делать вид.

— Слушай, — Настя подошла ближе и понизила голос, — ты сегодня какая-то особенно отсутствующая. Опять книга?

Я отвела взгляд.

— Ева.

— Настя.

— Не уходи от ответа. Та самая? Про злодея?

Я кивнула.

Настя вздохнула так тяжело, будто я призналась в смертельном грехе. Она полезла обниматься, и я позволила. С ней можно. С ней я позволяла себе быть слабой — ровно настолько, чтобы не сломаться совсем.

— Ева, — сказала она в мое плечо, — это нездорово. Ты читаешь эту книгу уже третью неделю. Ты разговариваешь с персонажами. Я слышала вчера: «Не ходи туда, дурак, это ловушка». Вслух. В пустой комнате.

— Он реально дурак, — сказала я. — Там же очевидно, что его предадут. А он все равно идет. Потому что верит. Представляешь? В этом мире, где все друг друга продадут за медяк, он верит.

— Это книга, — мягко сказала Настя.

— Я знаю.

— Там все выдумано.

— Я знаю.

— Ты не можешь его спасти.

Я молчала. Потому что она была права. И потому что она была не права.

В книге было написано: «Дамиан Вэйн погиб в возрасте тридцати пяти лет, преданный тем, кому доверял». Сухие строчки. Факт биографии. И между этими строчками — целая жизнь человека, который в двенадцать лет потерял единственного друга, в пятнадцать попал на каторгу, в двадцать стал самым молодым советником в истории королевства, а в тридцать пять — умер.

Никто не спросил, каково это. Никто не заглянул ему в душу. Никто не сказал: «Эй, Дамиан, ты как? Держишься?»

Только я.

Я, дура из Москвы, которая ревела над книжным персонажем в три часа ночи.

— Ладно, — сказала я Насте. — Обещаю: дочитаю сегодня и завязываю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Врунья.

---

23:47, моя квартира

В комнате темно. Только свет от экрана ноутбука выхватывает из темноты мои руки, кружку с остывшим чаем и обложку книги. Черный переплет, серебряный глаз, который, кажется, смотрит прямо в душу.

«Теневой советник. Восхождение Дамиана Вэйна».

Я знаю эту книгу наизусть. Каждую главу. Каждую сцену. Каждую реплику.

Я знаю, что у Дамиана шрам на левом запястье — от цепей на каторге. Грубый, рваный, он обхватывает руку как браслет. В книге написано, что он никогда его не прячет — носит как напоминание.

Я знаю, что он ненавидит красное вино, потому что оно похоже на кровь. Что он пьет только черный чай с мятой — единственная слабость, которую позволяет. Что у него бессонница, и ночами он либо работает, либо стоит у окна и смотрит на город.

Я знаю, что каждую ночь ему снится она. Элинор. Девочка с глазами цвета весеннего неба, которая двадцать лет назад села рядом с ним в пыль и сказала: «Я хочу здесь сидеть. С тобой».

Я знаю, что в финале его убьют.

Он умрет один. В темном зале. Под портретом той, кого любил. И никто не придет.

— Дурак, — шепчу я в потолок. Голос срывается. — Почему ты не бежишь? Почему не спасаешься? Ты же сильный. Ты можешь все. Кроме одного — поверить, что кто-то захочет быть с тобой просто так. Не за магию. Не за власть. А просто... потому что ты есть.

2

ДАМИАН

Эрдиния, замок Вэйнов. Двадцать лет, один месяц и три дня после смерти Элинор

Я убил человека сегодня утром.

Это не было казнью. Не было приговором суда. Это была просто... необходимость. Как выдохнуть. Как моргнуть.

Казначей его величества, лорд Эдмунд Рид, три года воровал зерно из государственных амбаров и продавал его соседям. Пока солдаты на границе голодали, он покупал жене бриллианты. Пока дети в Нижнем городе пухли от голода, он расширял свой особняк.

Я пришел к нему на рассвете.

Он сидел в своем кабинете, окруженный роскошью, которую украл у моей страны. Тяжелые портьеры, позолоченная лепнина, картины в массивных рамах — и на каждой, кажется, больше золота, чем смысла. Пахло дорогим табаком и кофе.

Увидев меня, он даже не испугался сначала. Улыбнулся своей холеной улыбкой, встал из-за стола:

— Лорд Вэйн! Какая честь. Не желаете ли кофе? У меня настоящий южный, из Санктиума, лучший в столице.

Я молчал. Смотрел на него.

Он был высокий, полноватый, с холеными руками и гладким лицом человека, который никогда не знал голода. Лет пятидесяти. Отец троих детей. Муж красавицы-жены. В другой жизни, в другом мире он мог бы быть просто слабым человеком, который поддался искушению.

В этом мире он был трупом. Просто еще не знал об этом.

— Лорд Вэйн? — В его глазах мелькнуло беспокойство. — Что-то случилось?

Я подошел к столу. Медленно. Не спеша. Дал ему время осознать.

— Вы знаете, зачем я пришел, лорд Рид.

Он сглотнул. Кадык дернулся.

— Я... уверен, мы можем договориться. У меня есть деньги. Много денег. Я верну все, что взял. С процентами.

— Вы вернете, — согласился я. — После смерти.

Он побелел. Попятился, уперся спиной в книжный шкаф. Глаза заметались — ищут выход, ищут спасение. Не найдут.

— У меня жена! Дети! — выкрикнул он. — Что с ними будет?

— Вы должны были думать об этом раньше. Когда чужие дети умирали от голода.

— Это не одно и то же!

— Почему? — спросил я искренне. — Потому что ваши дети — ваши? Потому что чужая боль всегда меньше своей?

Он открыл рот, но не нашел ответа.

Я взял его за подбородок. Заглянул в глаза. И показал ему все. Всех, кого он обрек. Всех детей, которые умерли. Всех солдат, которые погибли без оружия. Всех матерей, которые заживо хоронили своих сыновей.

Он заплакал. Размазывал слезы по щекам, просил пощады. Предлагал деньги. Жену предлагал. Дочь.

Мерзко.

Я сломал ему шею. Быстро. Чисто. Одно движение — и он осел на пол, как пустой мешок.

Я стоял над телом и смотрел, как застывают его глаза. Раньше, лет десять назад, я бы чувствовал что-то. Может быть, злорадство. Может быть, удовлетворение. Может быть, хотя бы пустоту.

Сейчас я не чувствовал ничего.

Голоса в голове, которые обычно выли после каждого убийства, сегодня молчали. Они тоже устали.

Я вытер руки о платок. Бросил его на тело. Подошел к окну.

Аштар просыпался. Город Теней, столица Эрдинии, раскинулся внизу тремя уровнями — Золотые шпили наверху, Медный пояс посередине, Пепельное дно внизу. Там, внизу, сейчас просыпались те самые дети, которых казначей обрек на голод. Они не знали, что их мучитель уже мертв. Им было все равно. Им нужно было выживать.

Я смотрел на город и думал: «Когда я перестал чувствовать?»

Ответ пришел сразу. Двадцать лет, один месяц и три дня назад. В тот день, когда мне сказали, что Элинор умерла.

— Господин.

Я обернулся. Кассиан стоял в дверях — бесшумный, как тень. Он всегда так появлялся. Я не знал, как у него это получается, и не спрашивал. Кассиан был моим клинком, моей тенью, моей совестью, которую я давно заглушил.

— Что? — спросил я коротко.

— Письмо из дворца.

Он протянул свиток. Я взял, развернул. Прочел.

И замер.

— Что это? — спросил я, хотя уже понял.

— Брачный договор, господин. Ваш покойный дядя... он подписал его много лет назад с родом Светловых с севера. О помолвке вас с их дочерью. Документ вступил в силу после его смерти. Король утвердил сегодня утром.

Я молчал.

Потом рассмеялся. Коротко. Сухо. Без капли веселья.

— Невеста, — сказал я. — Мне. Сейчас.

— Девушке двадцать пять лет, господин. Ее зовут Ева Светлова. Она воспитывалась в дальних землях, сейчас направляется в столицу. Будет завтра к полудню.

Я подошел к столу, налил себе воды из графина. Сделал глоток. Поставил стакан.

— Кассиан.

— Да, господин?

— Узнай все. Кто она. Откуда. Чего хочет. Если это ловушка — я хочу знать до того, как она войдет в ворота.

— Слушаюсь.

Он исчез так же бесшумно, как появился.

Я остался один. С телом на ковре. С запахом смерти и дорогого кофе. С тишиной, которая звенела в ушах.

Я посмотрел на портрет на стене. Элинор смотрела на меня своими светлыми глазами — такими же, как в тот день, когда она села рядом со мной в пыль.

— Прости, — сказал я тихо. — Я не хотел. Я никогда не хотел.

Портрет молчал.

Она всегда молчала.

---

Я не спал эту ночь.

Стоял у окна в своих покоях и смотрел, как луна ползет по небу. Внизу, в городе, затихали звуки — последние пьяницы расходились по домам, последние торговцы закрывали лавки, последние воры крали последние кошельки.

Обычная ночь в Аштаре.

Я думал о ней. О той, что едет ко мне в карете. О невесте, которой я не просил и не хотел.

Ева Светлова. Какое имя... Свет. Слишком светлое для этого мира. Слишком светлое для меня.

Зачем она едет? Чего хочет? Денег? Титула? Власти?

Или, может быть, она тоже пешка в чужой игре? Может быть, ее послали, чтобы убить меня? Или чтобы выведать тайны? Или чтобы...

Я оборвал себя. Не важно. Кем бы она ни была, что бы ни хотела — это не имеет значения. Я решу эту проблему, как решал все остальные. Быстро. Чисто. Без эмоций.

Я уже давно не позволял себе эмоций.

Потому что эмоции — это боль. А боль я обещал себе больше не чувствовать.

3

ЕВА

Эрдиния. День первый

Я открыла глаза и поняла: это не моя комната.

Надо мной был балдахин. Темно-синий, с золотыми звездами, расшитый так богато, что даже в утреннем полумраке он переливался и мерцал. Дорогая ткань. Чужая. Невозможная.

Я села.

Карета. Я сидела в карете. Настоящей карете, которая тряслась по булыжной мостовой, и каждые несколько секунд меня подбрасывало на мягком сиденье. За маленьким окошком мелькали черепичные крыши, готические шпили, узкие улочки и флаги с гербами — на каждом серебряный глаз на черном поле.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом понеслось вскачь.

— Нет, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло. — Это сон. Просто очень реалистичный сон.

Я ущипнула себя за руку. Больно.

Карета подпрыгнула на ухабе, и я приложилась головой о стенку. Тоже больно.

— Черт.

Я оглядела себя. На мне было дорожное платье из темно-серой ткани — добротное, теплое, удобное для путешествия. На пальце — кольцо с маленьким сапфиром. Чужое. Не мое.

Я вскочила, подбежала к зеркалу, вделанному в стенку кареты.

Из зеркала на меня смотрела я.

Но не совсем.

Те же серо-голубые глаза. Те же русые волосы. Те же черты лица. Но под глазами — глубокие тени, будто эта версия меня не спала много ночей. И выражение другое — испуганное, затравленное.

— Что происходит?

На сиденье лежал конверт. Тяжелый, с сургучной печатью. На печати — тот же глаз.

Я разорвала конверт. Руки дрожали.

«Леди Ева Светлова,

Извещаем вас о том, что брачный договор между вашим родом и домом лорда Дамиана Вэйна вступает в силу. Прибытие в столицу королевства Эрдиния ожидается сегодня к полудню. Просим подготовиться к встрече с женихом».

Я перечитала три раза.

Ева Светлова. Это я.

Дамиан Вэйн. Это ОН. Теневой советник. Злодей из книги, которую я читала в Москве.

Эрдиния. Это мир из той книги.

Я опустилась на сиденье. Ноги подкашивались.

— Так, — сказала я себе вслух. — Ты читала книгу. Ты знаешь этот мир. Ты справишься.

Ева Светлова. Где-то я это имя встречала.

И вдруг вспомнила.

В книге была второстепенная героиня. Северянка из рода Светловых, которую сосватали за Теневого советника задолго до основных событий. Проходной персонаж. Несколько абзацев.

«Невеста лорда Вэйна скончалась по пути в столицу при загадочных обстоятельствах. Говорили, что к лучшему — брак с Теневым советником немногие переживали».

И всё.

Ни имени. Ни истории. Ни лица. Просто тело, которое убрали с дороги.

Я смотрела на свои руки. На кольцо с сапфиром. На платье, которое носила другая женщина.

Я была в теле девушки, которую автор даже не потрудился оживить.

— Господи, — прошептала я. — У нее была жизнь. Семья. Мечты. А автор просто... убил ее.

Комок подкатил к горлу.

Я всегда ненавидела такие моменты в книгах. Когда второстепенных персонажей убивают, даже не попрощавшись. Когда их смерть — просто способ расчистить дорогу.

А теперь я оказалась в теле одной из них.

Где-то в этом мире есть люди, которые ждали эту девушку. Любили ее. Не знают, что ее уже нет.

— Что я им скажу?

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

— Первое правило: никто не должен знать, что я не отсюда. Иначе решат, что я безумна.

Второе правило: я ничего не знаю о ее жизни. Придется учиться на ходу.

Я открыла глаза и начала осматриваться.

Рядом на сиденье лежала дорожная сумка из хорошей кожи. Я открыла ее.

Несколько монет. Косметичка. И маленькая книжечка в кожаном переплете, перевязанная шнурком.

Дневник.

Я развязала шнурок. Почерк был мелкий, нервный, строчки сползали вниз.

---

«Третий день пути.

Мне страшно.

Я пытаюсь быть храброй, как учила бабушка. Она единственная, кто плакала, когда я уезжала. Обнимала меня у ворот и шептала: «Держись, девочка. Ты сильная. Ты пережила столько, переживешь и это».

А я не знаю, переживу ли.

Ночью не спала. Лежала и вспоминала маму. Как она улыбалась. Как пахли ее духи. Как она читала мне сказки перед сном.

А потом вспомнила тот день. Мне было двенадцать. Я пришла к ней в комнату, а там уже были слуги, лекарь, бабушка. Мама лежала неподвижно. Бабушка закрыла ей глаза.

Я стояла в коридоре и смотрела. Просто смотрела.

Прошло тринадцать лет, а я до сих пор там, в том коридоре».

---

У меня перехватило дыхание.

Двенадцать лет. Мать, которую нашли. Девочка, которая стояла в стороне и ничего не могла сделать.

Я знала эту боль. Мою маму нашла я. Но это чувство беспомощности — оно было тем же самым.

Я перевернула страницу.

---

«Пятый день пути.

Сегодня ночевали на постоялом дворе. Снова снилась мама. Проснулась в слезах.

Горничная стучала в дверь — думала, случилось что. Я сказала, что все хорошо.

Она думает, я боюсь свадьбы. А я боюсь, что не смогу жить так, как мама. Что тоже сломаюсь, если жизнь окажется слишком тяжелой.

Бабушка говорит, я похожа на маму характером. Раньше я гордилась этим. А теперь боюсь.

Я так хотела любви. Простой, настоящей любви. Чтобы муж смотрел с нежностью. Чтобы дети бегали по дому. Чтобы вечерами сидеть у камина и разговаривать.

А меня отправляют к человеку, о котором ходят страшные слухи. Говорят, он убивает без суда. Говорят, у него нет сердца.

Я не хочу за него. Я хочу любви. Но выбора у меня нет».

---

Я вытирала слезы рукавом. Я не знала эту девушку. Никогда не видела ее. Но я чувствовала каждую ее боль, каждый страх.

Она хотела любви. Простой, человеческой любви. А получила договор, который везет ее к человеку-легенде, человеку-страху.

Я перевернула страницу.

---

«Седьмой день пути.

До Аштара три дня.

Я приняла решение.

Я не хочу умирать. Но и жить без любви, с человеком, которого буду бояться — тоже не хочу.

Я помню, как папа смотрел на маму. Тепло, светло. Когда они были рядом, даже воздух вокруг них становился другим. Я всегда мечтала о таком же.