Сердце Великой княгини.

Пролог.

Пролог

Елена всегда просыпалась раньше будильника — не потому что дисциплина, не потому что сила воли. Просто организм давно понял: если ты работаешь на скорой, то сон — это не отдых, а короткий технический перерыв между двумя реальностями. В одной — ты пытаешься жить. В другой — пытаешься не дать умереть другим.
Она лежала, уставившись в сероватый потолок, и слушала собственное дыхание. В комнате пахло чистым бельём, чуть сладковатым кондиционером и едва уловимым металлом — запахом батареи, которую недавно спустили, но она ещё держала тепло, как ладонь, упрямо не желающая отпускать.
Пальцы сами потянулись к телефону. Экран холоднул кожу. Четыре сорок восемь. До смены — час и двенадцать минут. До первого «вызов принят» — как повезёт.
Она выключила будильник, который и так не успел бы прозвенеть, и села. На секунду задержалась, прислушиваясь к телу: поясница ныла, как после длинного дня на ногах, хотя этот день ещё даже не начался; в шее была привычная тугость, будто кто-то всю ночь тянул её невидимой рукой. Елена провела ладонью по коротким волосам — стрижка практичная, почти мальчишеская, но ей шла. С утра она всегда выглядела чуть моложе, пока не начинали говорить глаза.
В ванной отражение встретило её ровно и спокойно. Лицо было миловидным, но не «красивым» в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Скулы резковаты, губы тонкие, у подбородка — упрямый излом. На лбу — тонкая, почти невидимая складка между бровями: след привычки сосредотачиваться. Она не красилась. Максимум — бальзам на губы и крем. Её красотой, если уж честно, была чистота: вымытые руки, аккуратная одежда, отсутствие лишнего. Она всегда пахла нейтрально — так, чтобы не смешиваться с запахами чужой боли.
Пока закипал чайник, она открыла окно. В город втекал февральский воздух — влажный, с привкусом выхлопа и далёкого дыма. На подоконнике стоял горшок с розой — маленький кустик, который она купила импульсивно, после особенно тяжёлой недели, будто хотела доказать себе, что умеет заботиться не только о людях, но и о чём-то живом, не кричащем от боли.
Роза была капризной. Сначала сбрасывала листья, потом дала пару жалких бутонов и замерла. Елена злилась на себя так, как не злилась на пациентов: там у неё был протокол, алгоритм, зона компетенции, а тут — цветок, который упрямо не желал жить «по инструкции».
Она поставила чашку на стол и, не садясь, снова взяла телефон. Открыла короткие видео — сама не заметила, когда это стало привычкой. «Спасибо тиктоку», — подумала она без улыбки, но с той лёгкой иронией, которая в ней жила глубоко, как запасной кислородный баллон: достаёшь только в крайнем случае, но знать, что он есть, приятно.
Руки её двигались быстро, уверенно: пролистать, остановиться, запомнить. «Обрезка комнатной розы после цветения». «Как стимулировать рост боковых побегов». «Проверка корневой системы — если листья желтеют». Девушка на экране улыбалась слишком широко и говорила слишком бодро, но показывала толково. Елена прищурилась, как на осмотре: отметила длину среза, угол, место над почкой. «Чистый секатор. Дезинфекция. Иначе грибок», — сказала она вслух, словно спорила с видео. Поставила телефон, пошла за маленькими ножницами и спиртовой салфеткой из аптечки.
Она обрабатывала лезвия так, как обрабатывала бы инструмент перед перевязкой. Тщательно. Без суеты. Потом наклонилась к кусту. Листья были плотные, но на одном — тёмная точка. Елена ощутила знакомый укол раздражения: ей хотелось порядка даже в растении. Она срезала осторожно, почти нежно, при этом взгляд оставался холодным и профессиональным. На секунду ей показалось смешным: врач скорой, сорок с лишним лет, перед розой — как перед пациентом.
«Если я умею остановить кровотечение в подъезде, под лампочкой с мухами, — почему я не могу вырастить нормальную розу?» — подумала она и тут же поймала себя на том, что в этой фразе слишком много злости, не к цветку — к собственной жизни.
Телефон завибрировал. Мама.
Елена посмотрела на имя на экране так, будто это был очередной вызов, где уже заранее знаешь: будет непросто, и всё равно надо ехать.
— Мам, — сказала она спокойно.
— Ты на смену? — в голосе матери была привычная тревога, которую она старательно прятала под деловитостью.
— Через час.
— Ты хоть ела?
Елена перевела взгляд на тост, который так и лежал на тарелке, и на чашку чая, из которой она сделала два глотка.
— Сейчас.
— Лен… — мать замялась. — Я опять плохо спала. Мне снилась бабушка.
Елена опустила плечи, как будто с неё сняли рюкзак. Странно: обычно разговоры о бабушке не облегчали, а давили. Но сегодня — наоборот. Может, потому что в её кухне стоял раскрытый альбом, привезённый с дачи, и от него пахло пылью, старой бумагой и детством.
— Что снилось?
— Как она тебя ругала. Помнишь, она всегда говорила: «Лена, ты не обязана быть железной. Железо ржавеет». — Мама хмыкнула, и Елена представила её лицо: уставшее, но цепкое, с тем самым упрямством, которое передаётся по женской линии. — Ты на даче была?
— Была. Забрала кое-что.
— Альбом?
Елена молчала секунду. В горле возник ком — маленький, сухой, как таблетка, которую не запиваешь водой.
— Да.
— Она берегла его, как святыню. И эти вырезки… Господи, сколько лет прошло. Лен, ты не забудь поесть. И… — мать снова замялась, — если тебе тяжело, можешь ко мне заехать. Я… я сварю тебе суп.
Елена представила этот суп: простой, домашний, пахнущий лавровым листом, и почувствовала, как внутри что-то тихо сжалось. Её трогала забота, но она не умела принимать её без чувства вины.
— Мам, я сегодня после смены могу быть поздно. Но я позвоню.
— Только не молчи, ладно?
— Не буду.
Она отключилась и какое-то время стояла, глядя на розу. Кустик выглядел так, будто ему стало легче дышать. Елена поймала себя на смешном желании — похвалить его. Но вместо этого аккуратно вытерла пальцы, допила чай и пошла собираться.
В шкафу висели две одинаковые куртки — одна для работы, другая для «в жизни». Разница была в карманах: у рабочей больше, и в каждом лежало что-то нужное. Елена проверила автоматически: перчатки, фонарик, маленький блокнот, ручка, антисептик, запасная маска. Всё на месте. Она любила, когда всё на месте. Это создаёт иллюзию, что хоть что-то в мире под контролем.
На улице было сыро. Снег, который выпал ночью, уже превратился в серую кашу. Елена шла быстро, ставя ноги точно, чтобы не поскользнуться. Её походка была походкой человека, который постоянно экономит силы и время. По пути она заметила женщину с опухшими глазами — та стояла у подъезда и курила, дрожа. Елена машинально отметила: дрожь не от холода, скорее абстиненция или паническая атака. Хотела подойти — и не подошла. Не потому что равнодушие. Потому что если она начнёт спасать всех на улице, она не доедет до тех, кому вызвали скорую.
Станция встретила её шумом — металлические двери, запах кофе, разговоры, резкий смех, от которого иногда хотелось поморщиться. Шутки на скорой всегда звучат грубее, чем принято. Это не потому что люди плохие. Это потому что так защищаются.
— Елена Сергеевна! — фельдшер Виталик махнул ей рукой. — Вы сегодня в ударе? Нам говорят, ночь была веселая.
— Удар — это травматология, — спокойно сказала она, застёгивая куртку. — Я сегодня хочу без ударов.
Виталик улыбнулся. Её уважали. Даже те, кто любил повыпендриваться. Потому что она не кричала и не унижала. Просто делала. И если надо — могла сказать так, что хотелось немедленно исправиться. Не громко. Точно.
Первый вызов был банальным: «давление, пожилой». Елена поднялась на пятый этаж без лифта, ровно дыша, и уже на лестнице поняла по запаху — в квартире курят давно, тяжело, и проветривают редко. Воздух был плотный, жирный, как будто его можно разрезать. На кухне сидела старушка, лицо красное, глаза слезятся.
— Ой, доченька… — застонала она.
Елена присела рядом, взяла руку. Пульс нитевидный, но ровный. Давление — высокое, но не катастрофическое. Елена задала пару вопросов, посмотрела на язык, на кожу. «Скорее всего, перепила мочегонное и обезвожилась, плюс стресс», — подумала она. Вслух сказала мягче:
— Вы сегодня воду пили?
— Да я… не хотелось…
Елена подняла взгляд на чашку с крепким чаем и на тарелку с солёной рыбой. Лицо её не изменилось, только губы слегка поджались — микрожест, который заметил бы только внимательный человек.
— Сейчас будем исправлять. Вы не бойтесь.
Она говорила ровно, а внутри всегда шёл другой диалог — быстрый, точный, профессиональный. Это было её спасением и её проклятием: мысли никогда не выключались.
Второй вызов был тяжёлый. ДТП. Молодой парень, кровь, крики. Елена работала, как механизм, но не бездушный — просто собранный. Она наклонилась, увидела, что кровь идёт не так, как должна, и поняла: артерия. Руки стали холодными, но движения — ещё точнее. Она накладывала жгут и одновременно чувствовала, как сердце бьётся в горле, как ладони слегка вспотели под перчатками. «Держись. Не думай. Делай», — привычно сказала она себе.
Когда всё закончилось и машина отъехала от приёмного покоя, Елена впервые за день почувствовала, что устала не физически, а морально — как будто внутри неё прошёл поезд.
Она сидела на краю кушетки в комнате отдыха, держала в руках пластиковый стаканчик с водой и смотрела в одну точку. Виталик говорил что-то шутливое, кто-то смеялся, но она слышала это как сквозь стекло. Усталость была густая, вязкая.
И в этой усталости вдруг всплыло — бабушкин голос. Не отчётливо, не мистически, а просто как память, которая иногда включается сама, когда мозг ищет опору.
«Леночка… помни: самое страшное — когда у тебя есть ум и сердце, а времени нет. Время — главный вор. Поэтому будь быстрой. Но не становись жестокой.»
Бабушка говорила это в тот вечер, когда Елена в девятом классе сказала, что хочет быть врачом. Мама тогда всплеснула руками, а бабушка только посмотрела внимательно и вынесла из шкафа альбом.
Он был тяжёлый, старый, с потёртой обложкой.
— Это не сказка, — сказала бабушка. — Это жизнь женщины, которой было трудно. Она была образованная, умная, чужая в чужой стране… Её выдали замуж, она потеряла детей… и всё равно не ожесточилась. Она выбрала помогать. Не потому что святая. А потому что иначе бы умерла внутри.
Елена тогда листала и почти ничего не понимала. Но лицо на портрете запомнила. Спокойное. Красивое. И странно знакомое.
— На тебя похожа, — усмехнулась бабушка.
— Да ну, — фыркнула Елена-подросток.
— Не внешне. Ты тоже всегда смотришь, как будто решаешь задачу.
И потом бабушка рассказывала, как та великая княгиня вкладывала деньги в больницы и приюты, как ездила к раненым, как учила сестёр милосердия не бояться крови и запаха гноя. Бабушка говорила просто, без пафоса, но у неё в голосе была гордость — не за титулы, а за смысл.
— И знаешь, что в ней главное? — спрашивала она. — Не то, что она была при дворе. А то, что она была человеком.
Елена в комнате отдыха вдруг ощутила странный холод под рёбрами. Как будто воспоминание отозвалось слишком живо. Она поморщилась, провела рукой по волосам.
«Соберись. Это просто усталость.»
Смена закончилась поздно. В городе уже горели фонари, мокрый снег блестел в их свете, машины шуршали по каше на дороге. Елена ехала домой и думала о том, что у неё в квартире сейчас стоит роза, и что она, возможно, наконец-то выживет. Мысль была глупая, но цепкая. Иногда мозг выбирает самую простую вещь, чтобы удержаться на поверхности.
Дома было тихо. Она повесила куртку, вымыла руки так тщательно, будто ещё стояла в приёмном покое. Эта привычка была сильнее любого ритуала. Потом достала из сумки ключи от дачи — те самые, бабушкины, тяжёлые, с чёрной пластиковой меткой. Елена всегда носила их с собой после той поездки, как будто боялась потерять последнюю ниточку.
На столе стоял альбом.
Она открыла его не сразу. Сначала сняла обувь, переоделась, поставила чайник, снова проверила розу. Улыбки не было, но брови чуть приподнялись: лист на месте, точка не расползлась. Елена ощутила удовлетворение, почти детское. Она сама себе этого не позволяла, но оно всё равно появилось.
Потом она села и раскрыла альбом.
Страницы пахли временем. Бумага была плотная, чуть шершавой, как старая медицинская карта. Между листами были вложены вырезки, распечатки, фотографии музейных экспозиций — бабушка собирала всё, что находила. Где-то — репродукции портретов. Где-то — снимки больницы, подписи рукой бабушки.
«Елена Павловна. Ум, дисциплина, милосердие.»
«Павловск. Благотворительность. Устройство приютов.»
«Сёстры милосердия. Обучение. Санитария.»
Елена читала и ловила себя на том, что не просто читает — анализирует, как будто перед ней история болезни.
«Утрата детей. Длительный стресс. Хроническая усталость. Вероятно, невроз. Но при этом — высокая работоспособность и смыслообразующая деятельность.»
Она моргнула, словно очнулась. «Что я делаю?» — подумала и почти улыбнулась: даже прошлое она превращала в диагноз.
Между страницами лежала тонкая книжка — небольшая, в мягкой обложке. «Записки о благотворительности при дворе», что-то старое, может, переиздание. На форзаце — бабушкина надпись: «Лене. Когда тебе будет совсем тяжело — перечитай.»
Елена провела пальцем по буквам. У неё щипало глаза, но слезы не пошли — она плакала редко. Слезы были слишком роскошью для человека, который привык держать себя в руках.
Она перелистнула ещё страницу — и увидела вложенное письмо. Почерк бабушки был узнаваем: ровный, чуть наклонный, уверенный.
Елена прочитала медленно. Там было не много слов, но каждое — как укол.
«Ты всегда будешь спасать. Это твоя природа. Только помни: спасать — не значит растворяться.
И ещё: не бойся быть мягкой. Мягкость — это не слабость. Это выбор.
А Елена Павловна… если бы у неё были знания твоего века, она бы сделала вдвое больше. Но у неё не было.
А у тебя есть. Не растрать их на пустое.
И если однажды ты почувствуешь, что живёшь чужой жизнью — спроси себя: чью ты живёшь сейчас?»
Елена поставила письмо на стол, как ставят стакан с лекарством: осторожно, чтобы не расплескать.
В квартире было тихо. Только холодильник слегка гудел, и где-то в соседней квартире кто-то включил воду — тонкая струя, похожая на далёкий дождь.
Она посмотрела на портрет в альбоме. На спокойные глаза. На лёгкий изгиб губ, будто женщина на рисунке знала что-то важное и не спешила делиться.
Елена вдруг поймала себя на странной мысли: «Если бы мне дали второй шанс… не в смысле — другую работу, другую квартиру, другого мужчину… а вообще — другую жизнь… смогла бы я?»
Она представила себя в мире без стерильных инструментов, без антибиотиков, без привычных протоколов. В мире, где чистая вода — уже событие. Где женщины рожают и умирают, потому что «так устроено». Где человек может быть собственностью.
Её губы сжались. Взгляд стал жёстче. Внутри поднялась волна — не истерика, не пафос, а профессиональное, почти злое неприятие бессмысленной смерти.
Она вспомнила сегодняшнего парня с артерией. Вспомнила старушку с давлением. И вдруг представила ребёнка, который умирает от инфекции только потому, что никто не помыл руки.
Елена закрыла альбом и встала. Взяла телефон. Открыла заметки — чисто автоматически, как будто хотела записать протокол для нового случая. И вдруг написала одну фразу:
«Чистота — это не быт. Это медицина.»
Она посмотрела на эту строку и почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Не боль. Скорее — тонкая нитка смысла. Как если бы внутри неё наконец-то нашёлся узел, за который можно держаться.
Она подошла к окну. За стеклом город жил своей ночной жизнью — машины, редкие прохожие, мокрый асфальт. Елена подумала о матери, которая ждёт её звонка. О бабушке, которая больше не позвонит никогда, но оставила ей слова, как оставляют инструменты в операционной: на случай, если понадобится.
Она набрала маму.
— Мам, я дома. Всё нормально.
— Слава Богу… Ты поела?
— Сейчас поем, — ответила Елена и вдруг добавила: — Я нашла бабушкин альбом.
Мать замолчала на секунду.
— Ты его открыла?
— Да.
— И как ты?
Елена посмотрела на розу на подоконнике. На свежий срез. На маленькую зелёную почку, которая, возможно, даст новый рост.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но… как будто что-то стало на место.
— Бабушка умела так делать, — тихо сказала мама. — Ставить на место, даже когда всё рушится.
Елена прикрыла глаза. На мгновение ей стало тепло — не от батареи, не от чая. От этого простого человеческого «мы рядом», которое не нужно заслуживать.
— Мам… завтра я к тебе заеду. Я хочу суп.
Мать рассмеялась и в этом смехе было облегчение.
— Договорились, Леночка.
Она отключилась и почувствовала, как на губах появляется слабая, почти незаметная улыбка. Не радостная — усталая. Но живая.
Елена снова открыла тикток, нашла то самое видео про розу и на секунду задержалась на кадре: руки, секатор, аккуратный срез. Ей стало смешно и грустно одновременно: сколько всего человек XXI века знает «между делом», мимоходом, из роликов, из случайных советов, — и как много из этого в другом времени могло бы стать спасением.
«Мы вечно думаем, что знания — это книги. А знания — это ещё и память пальцев», — мелькнуло у неё.
Она выключила телефон, разложила вещи, приняла душ. Тёплая вода стекала по коже, смывая запах дороги, чужих квартир, чужой крови. Она стояла, упираясь лбом в прохладную плитку, и слушала, как вода бьётся о кафель. Звук был ровный, почти гипнотический.
В спальне было темно. Только полоска света от фонаря за окном ложилась на пол.
Елена легла, укрылась одеялом и повернулась на бок. Подушка пахла домом. В груди всё ещё жила усталость, но она стала другой — не глухой, не безысходной, а той, после которой всё-таки можно проснуться.
Перед глазами снова возник портрет. И голос бабушки — спокойный, уверенный:
«Если бы у неё были знания твоего века…»
Елена сделала медленный вдох. И тихо, почти шепотом, сказала в темноту:
— Я бы сделала.
Не как обещание кому-то.
Как решение для себя.
Сон пришёл резко, как провал. Без картинок. Без сновидений. Просто темнота, мягкая и плотная, в которой наконец-то не нужно было никого спасать.
И всё же где-то на самом краю сознания, уже ускользая, Елена успела подумать о розе. О том, что завтра надо будет проверить, как она перенесла обрезку. И о том, что иногда жизнь действительно начинается заново — с маленького, аккуратного среза, сделанного чистым инструментом.
Она не знала, что её собственная жизнь сейчас тоже готовилась к такому срезу.

Глава 1.

Глава 1

Имя, которое становится судьбой
Когда принцесса Шарлотта Вюртембергская впервые увидела Россию зимой, она не подумала о красоте.
Она подумала о масштабе.
Холод здесь не просто ощущался — он имел форму, плотность, вес. Воздух был прозрачный до болезненности, словно в нём не хватало привычной мягкости южных стран. Дыхание входило в грудь резко, чисто, почти звеняще. От этого хотелось дышать осторожнее, медленнее, как будто каждый вдох требовал внимания.
Экипаж двигался по широким улицам Петербурга медленно и плавно. Снег под колёсами был утрамбован до твёрдости камня, и каждый оборот колеса сопровождался сухим, протяжным скрипом. Лошади шли ровно, не спеша, их густые гривы были припорошены мелкой ледяной пылью.
Шарлотта сидела неподвижно.
Спина прямая. Плечи расслаблены, но собраны. Лицо спокойно. Только пальцы в меховой муфте время от времени сжимались — коротко, едва заметно. Это было не волнение. Это было внимание, направленное внутрь.
Она запоминала.
Запоминала свет, который здесь был иной — не мягкий, а чёткий, почти резкий. Запоминала оттенок неба — бледный, словно вымытый холодной водой. Запоминала лица людей — сдержанные, внимательные, неулыбчивые.
В этой стране всё держалось прямо.
Здания — прямо.
Деревья — прямо.
Люди — прямо.
Даже молчание стояло прямо.
Когда экипаж остановился у дворца, сопровождающий тихо сообщил о прибытии. Она медленно вынула руки из муфты и поднялась.
Платье из плотного светлого шёлка мягко коснулось пола. Подол был тяжёлый, тёплый, подбитый мехом изнутри — здесь без этого нельзя. На плечах лежала накидка из серебристого песца, холодного на ощупь, но надёжного.
Она сделала первый шаг по русской земле уверенно.
Не потому что не боялась.
Потому что не позволяла себе бояться.
Императрица Мария Фёдоровна приняла её в малой гостиной, где было тепло и светло от множества свечей. Пламя отражалось в зеркалах, дробилось, множилось, и от этого комната казалась глубже, чем была на самом деле.
Императрица поднялась ей навстречу.
Взгляд — внимательный.
Движения — спокойные.
Ладони — тёплые.
— Вы проделали долгий путь, дитя моё, — сказала она мягко.
Шарлотта склонила голову.
Императрица смотрела не на платье, не на украшения, не на манеры. Она смотрела в лицо — долго, изучающе, почти профессионально.
Это был взгляд женщины, привыкшей оценивать характер.
— Вы наблюдательны, — сказала она спустя мгновение. — Это хорошо.
Шарлотта не удивилась. Её наблюдательность замечали всегда.
С детства её учили слушать прежде, чем говорить. Смотреть прежде, чем делать выводы. Запоминать прежде, чем действовать.
Она была образованна. Музыка, языки, философия, история, литература — всё входило в её воспитание естественно, как дыхание. Но главным её даром была не эрудиция.
Главным была способность удерживать внимание.
С будущим супругом она встретилась на следующий день.
Великий князь Михаил Павлович вошёл быстро, почти резко, словно пространство вокруг него должно было немедленно освободиться.
Он был выше её, широкоплечий, с военной выправкой, которая не исчезает даже в покое. Его движения были точными, лишёнными лишней плавности.
Он поклонился.
Она ответила поклоном.
Он посмотрел на неё внимательно — без улыбки, без раздражения, без любопытства. Просто оценил.
И отвёл взгляд.
Шарлотта поняла всё сразу.
Это человек порядка. Человек долга. Человек прямых линий. В его мире нет пространства для тонких душевных оттенков — только для ясных решений.
Она не испытала разочарования.
Она отметила факт.
День её обращения в православие был долгим и тихим.
Церковь была наполнена густым ароматом ладана. Тёплый дым поднимался медленно, лениво, заполняя пространство мягкой пеленой. Голоса священнослужителей звучали глубоко, низко, ритмично — их интонации словно проходили сквозь тело, оставляя внутри лёгкую вибрацию.
Когда над ней произнесли новое имя — Елена Павловна — она почувствовала странную ясность.
Как будто её поставили на определённое место.
Имя легло на неё не как украшение. Как ответственность.
Семейная жизнь оказалась спокойной и строго упорядоченной.
У Михаила Павловича был чёткий распорядок. Военные дела, смотры, учения, доклады. Он жил в ритме службы. Он не стремился к разговорам о чувствах, потому что не видел в них пользы.
Елена не пыталась изменить его привычки.
Она наблюдала.
Она изучала дом, слуг, порядок приёма гостей, церемонии, хозяйственные книги. Она слушала, как разговаривают между собой женщины двора. Запоминала, какие темы допустимы, какие нет.
Она обживала пространство не внешне — внутренне.
Материнство изменило всё.
Когда родилась первая дочь, Елена впервые ощутила страх, который не поддаётся разуму.
Ребёнок был крошечный, тёплый, беззащитный. Его дыхание было лёгким, почти неслышным. Она могла сидеть рядом часами, просто наблюдая.
Она следила за температурой воздуха. За чистотой пелёнок. За тем, чтобы руки кормилицы были вымыты перед каждым прикосновением.
Она не знала слова «инфекция». Но чувствовала опасность там, где другие не видели ничего.
Когда ребёнок заболел, она сразу поняла — что-то не так.
Жар держался слишком долго. Дыхание стало поверхностным. Взгляд — мутным, рассеянным.
Врачи говорили уверенно. Делали всё, что считалось правильным.
Но ночью ребёнок перестал дышать.
Елена сидела рядом до утра, держа маленькую руку в своей ладони.
Она не плакала.
Она смотрела.
Она пыталась понять.
Вторая дочь прожила дольше.
Елена уже читала медицинские труды. Просила присылать книги из Европы. Расспрашивала врачей о причинах болезней. О механизмах жара. О природе слабости.
Она искала закономерности.
Но болезнь пришла снова.
И снова — бессилие.
После второй утраты она стала ещё спокойнее.
Её движения стали мягче. Голос — тише. Но внутри появилась холодная, чёткая линия понимания:
любовь не защищает от смерти.
Годы шли.
Дом наполнялся детскими голосами. Шуршанием платьев. Музыкой фортепиано. Смехом на прогулках в саду.
Елена занималась образованием дочерей лично. Она следила за их уроками, за осанкой, за привычками. Она приучала их к наблюдательности — просила описывать увиденное, замечать изменения погоды, настроения людей, состояния растений.
Она учила их смотреть внимательно.
И всё же страх оставался.
Он жил глубоко, без слов.
Последняя дочь заболела весной.
Сначала — лёгкая усталость. Девочка стала быстрее утомляться, чаще просилась прилечь. Потом появился слабый жар. Потом кашель — негромкий, сухой.
Врачи говорили спокойно.
Елена не верила спокойствию.
Она видела глаза ребёнка. В них появилось выражение, которое она уже знала — прозрачное, отстранённое, словно взгляд направлен чуть дальше реальности.
Она распорядилась менять бельё ежедневно. Открывать окна чаще. Подавать только лёгкую пищу. Следить за водой.
Она сидела рядом постоянно.
Ночами свечи горели ровно. Воск медленно стекал по подсвечникам. Часы на каминной полке отсчитывали время с беспощадной точностью.
Дыхание девочки становилось тяжёлым.
Иногда она открывала глаза и смотрела на мать долго, внимательно — словно запоминала.
Однажды ночью тихо сказала:
— Мама… я устала…
Елена взяла её руки. Маленькие, горячие, сухие.
Она уже знала.
Дыхание стало редким.
Глубоким.
С паузами.
Она считала эти паузы.
Одна…
две…
три…
Потом вдох не пришёл.
Она ждала.
Ждала ещё.
Комната была тёплой. Воздух пах лекарствами и свечным воском. Тишина стояла плотная, тяжёлая.
Елена держала тело дочери, чувствуя, как медленно уходит тепло.
Глаза её были сухими.
Мысли — ясными, холодными.
Она видела всё — течение болезни, действия врачей, ограничения знаний.
И в центре этой ясности родилась мысль — точная, завершённая, неумолимая:
«Её можно было спасти… если бы мы знали больше.»
И в этот момент мир замер.

Глава 2.

Глава 2

После тишины
Сознание вернулось не сразу.
Сначала пришёл звук — глухой, тягучий, будто кто-то медленно проводил ладонью по толстому сукну. Затем — запах: тёплый воск, лекарственная кислинка уксуса, сладковатый ладан и ещё нечто едва уловимое, от чего внутри поднялась сухая волна тошноты. Елена ещё не открыла глаз, но уже знала: это запах комнаты, где недавно была смерть.
Она попробовала вдохнуть глубже — и воздух будто застрял в груди. В горле было сухо, во рту — горечь, язык казался тяжёлым, чужим. Лоб влажный. На висках — лёгкая пульсация. Тело лежало неподвижно, как после тяжёлой лихорадки, когда мышцы ещё не слушаются, но мозг уже включился и начинает быстро, холодно собирать факты.
«Температура?… Озноб?… Нет… Скорее слабость. И обезвоживание. И… стресс», — мелькнуло привычно, как в приёмном покое: сначала диагностика, потом эмоции.
Её ресницы дрогнули. Веки открылись тяжело.
Свет был мягким — свечи, отгоревшие наполовину, давали ровное, тёплое сияние, которое не резало глаза. Высокие стены комнаты терялись в полумраке. На окнах — плотные занавеси, тяжёлые, бархатные, с кистями. Их тёмная ткань поглощала свет, делая воздух гуще. Где-то у потолка едва заметно тянуло холодом — значит, щель в раме или недостаточно плотный притвор.
Елена увидела первое, что попалось в поле зрения: край подушки, аккуратно вышитый монограммой, белая ткань, пахнущая крахмалом и чем-то чистым, почти острым. Простыни — гладкие, натянутые так ровно, будто их вытягивали по линейке. Одеяло — тяжёлое, шерстяное, подбитое тонкой тканью, не современная лёгкость, а настоящая масса, которая придавливает тело и удерживает тепло.
Она попыталась повернуть голову — шея откликнулась тупой болью. Сразу включилась привычка: не делать резких движений, сначала оценить состояние.
Руки — тонкие, ухоженные, с длинными пальцами. Кожа другая. Не её. Ладони мягкие, без тех привычных шероховатостей, которые остаются у человека, постоянно моющего руки спиртом и надевающего перчатки. На правой руке — кольцо. Тяжёлое. С камнем. Холодное на ощупь, даже сейчас, в тепле постели.
В памяти вспыхнуло — и погасло. Не воспоминание, а кусок ощущения: маленькое тело, лежащее на руках. Тепло, уходящее из него. Тишина, которая стала плотной. Мысль — чёткая, как лезвие: «Её можно было спасти».
Елена резко вдохнула и тут же закашлялась — сухо, болезненно. Кашель отдался в груди слабым ударом. Горло царапало.
Сразу, как будто по сигналу, где-то рядом зашевелились.
Шорох ткани. Скрип половиц. Тихие шаги, осторожные — так ходят люди, когда боятся нарушить чужое горе.
— Ваше Высочество… — голос был женский, приглушённый, с дрожью. — Вы очнулись?
Елена медленно перевела взгляд.
У кровати стояла женщина лет сорока — не молодая, но крепкая, плотная, с лицом, на котором годы труда оставили не грубость, а привычку терпеть. Волосы у неё были гладко зачёсаны и спрятаны под чепец. На шее — простая тёмная лента. Платье — тёмное, шерстяное, без украшений, но чистое. Руки — красноватые, с сухими суставами. Под ногтями — тёмные полоски, которые не уходят даже после мытья, если человек много работает с тканью, золой, водой.
Елена отметила всё автоматически. И ещё — взгляд. Женщина смотрела снизу вверх, почтительно, но не раболепно. В этом взгляде было ожидание приказа и страх: что, если великая княгиня сейчас закричит, упадёт в истерику, начнёт биться?
Елена не закричала.
Она просто посмотрела на неё так, как смотрят врачи на родных пациента, когда нужно сразу понять: кто перед тобой — помощник или помеха.
— Воды, — сказала она. Голос звучал низко, хрипло, но уверенно.
Женщина вздрогнула — не от грубости, от неожиданности. Возможно, она ждала рыданий, молитв, бессвязных слов.
— Сейчас, Ваше Высочество! — она метнулась к столику.
Елена проводила её взглядом и заставила себя не торопиться. Сейчас важно не выдать себя. Любая лишняя резкость, любой вопрос не в тему — и вокруг начнут смотреть иначе.
«Сначала — факты. Где я. Кто я. Что произошло. Кто рядом. Какая роль от меня ожидается».
Женщина принесла стакан — не стеклянный, а тонкий фарфор, с позолотой по краю. Вода была прохладная. Елена сделала маленький глоток, потом ещё один — медленно, чтобы не вызвать рвоту. Горло немного отпустило.
— Как… — она сделала паузу, — где…?
Слово «где» прозвучало бы слишком опасно. Она не закончила.
— Вы в своих покоях, Ваше Высочество, — поспешно сказала женщина, будто оправдываясь. — В Павловске. Доктор приказал, чтобы вас не тревожили. Вы… вы очень долго были без сил.
Елена кивнула, будто знала это и раньше.
Павловск. Уже не юная невеста в Петербурге. Уже опыт, уже годы. И… дети. Дочери. И одна умерла. Только что.
Внутри поднялась тяжесть — чужая, но настоящая. Тело помнило. Сердце реагировало.
«Это не мои воспоминания, но это мои ощущения. Я в этом теле. Мне придётся это прожить».
Она сжала пальцы под одеялом — так, чтобы движения не увидели.
— Сколько… времени? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал как от человека, который в лихорадке терял счёт дням. Это было естественно.
— Три дня, Ваше Высочество, — ответила женщина и опустила глаза. — После… после похорон вы упали в обморок. И доктор сказал — горячка.
Три дня. Это давало объяснение переменам, которые неизбежно заметят.
Елена сделала ещё один глоток воды.
— Кто вы? — спросила она.
Женщина быстро подняла глаза.
— Я Анфиса, Ваше Высочество. Я при вас… давно. По белью, по порядку, по комнате. Вы меня знаете.
Елена кивнула снова, будто вспомнила. И мысленно повторила имя: Анфиса. Зафиксировать.
— Доктор был? — спросила Елена, уже переходя к нужному.
— Был. И сейчас в доме. Он велел, как только вы очнётесь… — Анфиса сглотнула, — сообщить.
— Сообщите. Но пусть войдёт один. Без толпы.
Анфиса ещё раз дёрнулась — «толпы» от великой княгини звучало непривычно, но в этом была не грубость, а точность. Она кивнула и исчезла за дверью.
Елена осталась одна.
Она слушала тишину. В этой тишине были звуки дома: где-то далеко скрипнула дверь, негромко стукнули дрова в камине, за стеной шуршали шаги. Всё это было живое, бытовое, не дворцовое в кино, а настоящее.
Она медленно подняла руку и коснулась виска. Кожа тёплая. Пульс частый, но не опасный.
«Горячка — удобное слово. Здесь им можно объяснить почти всё. Значит, мне дали шанс».
Она оглядела комнату внимательнее.
Мебель тяжёлая, тёмная, с резьбой. На столике — серебряный поднос, на нём пузырьки с настойками, небольшой стакан, ложка. Рядом — ткань, вероятно, компресс. У стены — ширма. На кресле — сложенное тёмное платье, будто приготовленное заранее. На спинке — шаль, тонкая, тёплая. На полу — ковёр, густой, с узором, по которому ступать мягко.
И главное — предметы религиозные. Небольшая икона в углу, лампада, которая пахла маслом. Молитвенник на столике, аккуратно закрытый.
Елена почувствовала холодок: здесь от неё ждут не просто «держаться», а быть определённой женщиной — верующей, благочестивой, спокойной. Прежняя хозяйка тела, судя по всему, действительно была такой. А она… она не была. Но она умела играть роль. И сейчас игра была вопросом безопасности.
«Не спорить. Не рушить. Сначала — соответствие. Потом — действие».
Дверь тихо открылась.
Вошёл мужчина лет пятидесяти. Сухой, аккуратный, в тёмном сюртуке, с белым галстуком. Волосы убраны, на висках седина. Лицо умное, но уставшее. Он держался уверенно, но в движениях была осторожность человека, имеющего дело с высокими особами.
— Ваше Императорское Высочество, — произнёс он тихо и наклонил голову. — Слава Богу. Как вы себя чувствуете?
Елена посмотрела на него прямо.
Она чувствовала слабость и головокружение. Но она также чувствовала, что её взгляд стал другим — более собранным, более холодным. Она должна была смягчить это, иначе он заметит.
Она слегка опустила ресницы, будто устала.
— Слабость… — сказала она честно. — И сухо во рту. Это пройдёт.
Доктор чуть моргнул: он ожидал другого ответа. Но профессионализм взял своё.
— Я бы предпочёл, чтобы вы ещё сутки не вставали, — сказал он, подходя ближе. — Горячка отняла у вас силы. Вам давали настой… и компрессы. Вы были очень… — он не договорил, но смысл был очевиден.
Елена кивнула.
— Скажите, доктор… — она сделала паузу, подбирая слова так, чтобы звучать как женщина своего времени, но думать — как врач, — что это было? Я… потеряла сознание после… всего. Это опасно?
Он вздохнул, как человек, которому не хочется говорить правду, но приходится.
— Опасно не столько это, сколько ваше истощение, Ваше Высочество. Годы тревог… — он снова не договорил. — Вам нужен покой. Меньше слёз, меньше волнения. И… — он осторожно посмотрел на неё, — молитва.
Елена едва заметно сжала губы. Не от раздражения — от того, что «меньше слёз» звучит в мире, где у женщины умер ребёнок, почти жестоко. Но она не позволила эмоции выйти наружу.
— Молитва будет, — сказала она ровно. — Но мне нужен порядок. Скажите: у меня нет температуры?
Доктор снова моргнул, удивлённый точностью.
— Сейчас — нет. Небольшая слабость и… дрожь. Но это от истощения.
Елена кивнула и мысленно отметила: вероятно, лихорадка была психосоматической или от обезвоживания, возможно, от лечения. Но сейчас не время.
— Доктор, — сказала она тихо, — я хочу знать… что вы делали, когда она болела.
Слова прозвучали спокойно. Но в комнате стало холоднее.
Доктор опустил глаза. Он понял, о ком речь.
— Ваше Высочество… — начал он.
— Я не обвиняю, — перебила Елена, и сама услышала в голосе то, что помогало ей на скорой: железная сдержанность, когда внутри всё рвётся. — Я хочу знать. Чтобы понимать. И чтобы… — она на секунду прикусила внутреннюю сторону щеки, — чтобы это не повторилось.
Доктор вздохнул. Он говорил осторожно, подбирая выражения.
Он перечислил — средства, которые применяли, компрессы, отвары, растирания, кровопускание «по необходимости», проветривание «с осторожностью», опасение сквозняков, страх «простудить ещё сильнее». Он говорил как человек своего времени — уверенно и спокойно.
Елена слушала и одновременно чувствовала, как внутри поднимается профессиональная злость. Не на него — на эпоху. На бессилие знаний. На то, что здесь «сквозняк» страшнее грязных рук.
Она держала лицо неподвижным. Только пальцы на одеяле сжались чуть сильнее.
— Благодарю, доктор, — сказала она наконец. — Теперь мне нужно, чтобы вы сделали другое. Не для меня. Для дома.
Доктор насторожился.
— Ваше Высочество?
— Я хочу, чтобы в детских комнатах… — она сделала паузу, — была чистота. Не просто «прибрано», а чистота. Бельё кипятить. Полы мыть чаще. Руки мыть перед тем, как касаться детей. Я знаю, вы скажете — это лишнее. Но это будет.
Доктор открыл рот, но Елена подняла руку, мягко останавливая.
— Я прошу не спорить. Я приказываю как хозяйка дома. Вы можете считать это прихотью после горячки. Мне всё равно. Это будет.
Он замолчал. Потом склонил голову.
— Как пожелаете, Ваше Высочество.
Елена ощутила первую маленькую победу. Не над человеком — над беспорядком мира.
Доктор ушёл.
Анфиса вернулась с подносом: лёгкий бульон, чуть соли, кусочек белого хлеба, вода. Елена ела медленно, как человек, который знает: после истощения нельзя набрасываться. Она отмечала вкус — насыщенный, домашний, но без привычных специй. Соль грубее. Хлеб плотнее.
Анфиса смотрела на неё украдкой, будто ждала, когда великая княгиня заплачет. Елена не плакала. Она чувствовала, что если позволит себе — это будет не тихая слеза, а лавина.
После еды она попросила привести в порядок её волосы. Анфиса принесла гребень, тёплую воду, полотенце. Расчёсывание было долгим, медленным. Волосы — густые, светлые, тяжёлые. Они пахли мылом и чем-то травяным.
Елена закрыла глаза и попыталась почувствовать себя в этом теле. Высокие скулы. Другая линия челюсти. Плечи — тоньше. Талия — уже.
«Она была красива», — мелькнуло спокойно. И тут же — другая мысль, сухая, почти горькая: «Красота не спасает».
Анфиса осторожно закрепила волосы, уложила их гладко. В зеркало Елена посмотрела только на секунду. И увидела лицо, которое знала по портретам. По бабушкиному альбому. По вырезкам, где говорилось о великой княгине. Только теперь оно было живым.
Внутри что-то дрогнуло.
Не мистически. Не романтически.
Почти физиологически — как если бы мозг, наконец, связал два образа в один.
К вечеру ей позволили встать.
Она опустила ноги на пол — и ощутила холод от пола даже через толстые чулки. Пол был чистый, натёртый, но холод поднимался от него вверх, в кости. Анфиса подала халат — тяжёлый, тёплый, из плотной ткани.
Елена медленно прошла к окну. Шаги были осторожные: тело ещё слабое, голова чуть кружилась. Она держалась прямо, как будто привычка этой женщины жила в позвоночнике.
Анфиса отдёрнула занавесь.
За окном был парк. Деревья стояли голые, чёрные на фоне бледного неба. Снег лежал ровным полотном. Вдалеке виднелась дорожка, по которой кто-то шёл — маленькая фигура в тёмном, и рядом — ещё одна, пониже.
Елена прищурилась.
Дети.
Её сердце толкнуло в груди так резко, что она почти схватилась за подоконник.
«Дочери. Живые. Здесь. Это важно».
Анфиса тихо сказала:
— Маленькие гуляют с няней. Их не пускают к вам… доктор запретил. Они очень просились.
Елена медленно выдохнула.
— Завтра, — сказала она. — Завтра приведите их. Но только после того, как у них вымоют руки. И пусть няня тоже вымоет.
Анфиса снова вздрогнула от странности приказа, но кивнула.
Елена смотрела на парк и одновременно думала: с чего начать.
Сначала — узнать всё, что можно, не задавая подозрительных вопросов. Письма. Дневники. Домашние книги. Распорядок. Список людей.
Она повернулась.
— Анфиса, — сказала она ровно, — принесите мне бумаги. Мои письма. Мои записи. Всё, что было в кабинете. И… — она на секунду сделала вид, что вспоминает, — хозяйственные книги поместья. Мне нужно видеть порядок.
Анфиса округлила глаза — едва-едва, но Елена заметила. Великая княгиня после похорон просит хозяйственные книги? Необычно.
Елена чуть приподняла бровь. Микрожест, который означает: обсуждения не будет.
Анфиса опустила взгляд.
— Сейчас, Ваше Высочество.
Когда она ушла, Елена осталась у окна.
Она ощущала запах снега даже через стекло — холодный, чистый, с примесью древесины. Где-то далеко, в доме, потрескивал камин. Внутри неё было странное состояние: горе — тяжёлое, чужое, но липкое; и одновременно — холодная ясность врача, который оказался в мире, где от его знаний может зависеть слишком многое.
Елена прижала ладонь к груди.
Там было сердце.
Чужое — и её.
Она тихо, почти беззвучно произнесла внутри то, что держало её, как костыль:
«Её не спасли. Значит, я должна спасать других».
И на этом решении, спокойном и жестком, она впервые за эти дни почувствовала: она не тонет. Она стоит. Пока ещё на дрожащих ногах — но стоит.

Глава 3.

Глава 3

Первое утро
Елена проснулась ещё до рассвета.
Не от звука.
От ощущения пространства.
В её прежней жизни утро всегда приходило резко — звонок телефона, сигнал вызова, голос диспетчера, шум коридора, шаги, свет ламп, запах антисептика. День начинался как толчок.
Здесь утро подступало медленно.
Сначала изменился воздух. Ночной холод, плотный и неподвижный, стал мягче. Потом в тишине появились тонкие звуки — не шум, а признаки жизни: далёкое потрескивание дров, глухой шаг по коридору, скрип дерева, которое реагирует на перемену температуры.
Она лежала неподвижно и слушала.
Матрас был плотный, набитый чем-то тяжёлым — вероятно, конским волосом или сухими травами. Не мягкость современного пружинного основания, а упругая, поддерживающая жёсткость. Подушка пахла чистым льном и крахмалом. Одеяло — шерстью, чуть грубоватой, но тёплой, настоящей, не синтетической.
Воздух в комнате был прохладный у лица и тёплый под одеялом — значит, печь топили ночью, но к утру жар ушёл вверх. Потолки высокие, тепло поднимается и рассеивается. Логично.
Она открыла глаза.
Свет был ещё серым, ранним. Сквозь щель между тяжёлыми занавесями пробивалась узкая полоса бледного утреннего неба — холодного, почти белого, с лёгким голубоватым оттенком. Такой цвет бывает только в морозную ясность.
Она медленно повернула голову.
Комната в утреннем полусвете выглядела иначе, чем ночью. Меньше золота, меньше торжественности, больше реальности.
Стены обиты тканью — плотной, тёмно-зелёной, с едва заметным узором. Не просто украшение — теплоизоляция. Правильно. На полу ковёр, толстый, с восточным рисунком, но не яркий, приглушённые оттенки — охра, тёмный бордо, глубокий синий.
Мебель массивная, тёмное дерево, тщательно отполированное. Ни одной случайной вещи. Всё расположено симметрично, выверено.
Запах — сложный. Тёплый воск свечей, древесина, слабая нота ладана, остаток лекарственных настоек, и ещё — чистое бельё. Много чистого белья. Его запах узнаётся сразу — влажный лён, крахмал, утюг.
Елена медленно вдохнула.
«Воздух сухой. Очень сухой. Для лёгких плохо. Надо будет подумать о влажности… если это вообще возможно».
Мысль пришла автоматически. Как диагноз.
Она села.
Тело ещё было слабым, но слушалось. Мышцы тонкие, но сильные — не спортивная сила, а выученная осанка. Она почувствовала позвоночник — ровный, устойчивый. Эта женщина привыкла держать себя.
Она спустила ноги с кровати.
Пол холодный. Сквозь чулки холод вошёл в стопы сразу — чистый, резкий. Она невольно поморщилась.
«Так и простывают… постоянно холодные ноги. Нужны коврики. Толще. Или тёплая обувь у кровати».
Она отметила это как пункт.
На спинке кресла лежал утренний халат — светлый, из плотной мягкой ткани, подбитый тонкой шерстью. Она надела его, и сразу стало теплее. Ткань гладкая, дорогая, но практичная.
Она подошла к зеркалу.
Утренний свет был честным.
Лицо бледное, почти прозрачное. Под глазами тень — не синяк, а усталость. Скулы высокие. Губы тонкие, естественного цвета. Волосы светлые, тяжёлые, густые, чуть волнистые, сейчас распущенные после ночи.
Она смотрела спокойно.
«Да. Это она».
Не удивление. Констатация.
Она подняла руку и коснулась щеки. Кожа прохладная, гладкая. Другая структура. Другая плотность.
«Мне сорок. Ей — меньше. Намного».
Странное чувство. Не радость. Не гордость. Просто факт: тело моложе, сильнее, здоровее.
В прошлой жизни у неё не было времени думать о внешности. Здесь — внешность была частью роли. Инструмент.
Она отвернулась от зеркала.
Дверь тихо открылась.
Анфиса вошла почти бесшумно, но Елена услышала раньше — по изменению движения воздуха. Женщина несла таз с водой. От него поднимался пар.
— Доброе утро, Ваше Высочество… — голос осторожный, будто проверяет, в каком состоянии хозяйка.
Елена кивнула.
— Доброе.
Она подошла к тазу. Вода тёплая, почти горячая. Рядом — кусок мыла, полотенце, кувшин для ополаскивания.
Она мыла руки долго.
Не демонстративно. Привычно.
Пальцы, ладони, между пальцами, запястья. Тщательно. До скрипа чистоты. Анфиса смотрела… и не могла скрыть удивления. Обычно умываются быстро. Здесь — будто обряд.
Елена заметила взгляд.
— Тёплая вода — благо, — сказала она спокойно. — Надо пользоваться.
Анфиса закивала, словно получила важную истину.
Одевание заняло время.
Сорочка — тонкий лен, мягкий, хорошо обработанный. Нижнее платье. Потом верхнее — тёмно-голубое, плотное, с длинными рукавами. Ткань тяжёлая, но ложится по фигуре красиво.
Пояс. Манжеты. Кружево у горла.
Она наблюдала за процессом внимательно.
Каждый слой одежды — как слой социальной роли.
Когда всё было готово, Анфиса принесла тонкую шерстяную шаль. Елена накинула её и почувствовала, как тепло равномерно распределилось по плечам.
Практично.
Коридоры дома были широкие и тихие.
Полы натёрты до мягкого блеска. Дерево тёмное, старое, плотное. Воздух чуть холоднее, чем в спальне — значит, отопление неравномерное.
Слуги двигались вдоль стен, почти прижимаясь к ним. Склоняли головы. Не смотрели прямо.
Елена отмечала всё.
Походку. Обувь. Чистоту одежды. Руки.
У одной служанки ногти с чёрной каймой. У другой — потрескавшаяся кожа на пальцах. У третьей — влажный подол платья.
«Моют пол холодной водой. Руки мёрзнут. Трещины. Инфекция через кожу. Потом кашель. Потом жар… цепочка очевидна».
Она остановилась.
Все замерли.
— Кто отвечает за прачечную? — спросила она.
Старшая горничная вышла вперёд.
— Я, Ваше Высочество.
— Воду для стирки греют достаточно?
— Как всегда…
— Этого недостаточно. Вода должна быть горячей. Бельё — кипятить.
Женщина растерялась.
— Кипятить… всё?
— Всё, что касается детей. И постелей.
Пауза.
— Поняла?
— Да… Ваше Высочество.
Елена пошла дальше.
Первое правило введено.
Детская находилась на солнечной стороне.
Свет уже заполнял комнату — мягкий, зимний, рассеянный. В воздухе пахло деревом, молоком и чем-то сладким — возможно, сушёные яблоки или травяной чай.
Две девочки сидели на ковре.
Одна — постарше, тёмные волосы, серьёзный взгляд. Вторая — младше, светлая, с быстрыми движениями, живыми глазами.
Они замерли, когда увидели её.
На секунду — страх. Потом — надежда.
— Мама…
Это слово ударило в грудь сильнее любого диагноза.
Елена подошла медленно. Опустилась на колени — платье тяжёлое, но она не подумала об этом.
Она обняла их.
Тела тёплые. Живые. Настоящие.
Запах — молоко, ткань, детская кожа.
Её глаза закрылись сами.
«Вот ради чего».
Она отстранилась и посмотрела на их руки.
— Мыли?
Девочки переглянулись.
Няня поспешно сказала:
— Конечно, Ваше Высочество…
Елена протянула руку младшей. Осмотрела ладони. Между пальцами. Под ногтями.
— Ещё раз, — сказала она спокойно.
Няня покраснела.
— Сейчас.
Девочки побежали умываться.
Елена встала.
— Окна открывать дважды в день, — сказала она няне. — Даже зимой. Ненадолго. Воздух должен двигаться.
— Но сквозняк…
— Ненадолго, — повторила она мягко. — Я покажу как.
Она смотрела на комнату.
Ковры толстые — собирают пыль. Игрушки тканевые — впитывают всё. Подушки — тяжёлые.
«Работы много».
Она провела ладонью по подоконнику. Пыль.
Она улыбнулась едва заметно.
«Начинаем».