Сердце Во Тьме

Пролог

Ветер на затерянном побережье Северной Шотландии не просто дул — он выл. Его голос, пронизывающий до костей, был сплетен из древних песен о кораблекрушениях и стонов потерянных душ. Он швырял в лицо ледяные брызги соленой воды, словно слезы тех, кто нашел свой конец в черной, безжалостной пучине у подножия утесов. Он был не просто стихией; он был первым стражем, живым и дышащим предупреждением для любого, кто осмелится нарушить покой Усадьбы Блэкторн.

А сам дом… Он стоял на самом краю света, на скале, изъеденной временем и ветром, как гнилой зуб, впившийся в воспаленную, багрово-сизую десну неба. Его готические шпили, острые как бритва, не просто пронзали низкие, свинцовые тучи — они, казалось, с наслаждением рвали их в клочья, и из ран на землю проливался холодный, пронизывающий дождь. Стены, сложенные из черного, отполированного дождями и веками камня, поглощали не только солнечный свет, но и саму надежду, обращая ее в прах и тлен. Воздух вокруг был густым и тяжелым, пахнущим влажным камнем, прелой листвой и чем-то еще… чем-то медвежьим, сладковатым, словно аромат увядающих лилий на давно заброшенной могиле.

Местные, с их лицами, высеченными ветром из старого дерева, шептались в темноте пабов, затушевывая свои страхи виски. Они говорили, что земля, на которой стоит Блэкторн, проклята еще со времен друидов, что сам камень здесь стонет по ночам, а в полнолуние из-под земли просачивается туман, принимающий формы тех, кто когда-то сгинул в этих стенах. Они обходили это место за много миль, крестясь и бормоча заклинания, старые как сами холмы.

Но для Элианы Локхарт все эти истории были лишь шепотом прошлого. Для нее, с ее душой, израненной городскими огнями и предательством, пахнущим дешевым одеколоном, Блэкторн был не проклятием. Он был убежищем. Последним пристанищем, унаследованным от незнакомой тетушки, чье лицо она едва могла вспомнить.

Стоя у массивных, почерневших от времени дубовых ворот, она не чувствовала страха. Лишь леденящую дрожь предвкушения. Ветер играл прядями ее черных волос, выбившихся из строгой прически, и она откинула их со лба длинными, изящными пальцами. Ее глаза, цвета весенней мишуры, слишком большие и глубокие для этого бледного, уставшего лица, скользнули по фасаду, выискивая жизнь в слепых окнах, похожих на пустые глазницы. Она чувствовала тяжесть ключа в кармане плаща — старинного, железного, холодного, как поцелуй смерти. Он ждал. Дом ждал.

«Убежище», — снова мысленно повторила она, заставляя себя поверить в это.

Но глубоко внутри, в самом потаенном уголке ее существа, где прячутся первобытные инстинкты, что-то шевельнулось и замерло. Что-то холодное и липкое, как паутина. Это было не убежище. Это была ловушка. И самая страшная ошибка в ее жизни только начинала разворачивать свои лепестки, черные как ночь и пахнущие грехом. Дверь в ее прошлое захлопнулась, а эта, перед ней, вот-вот откроется. И за ней ее ждало не тихое одиночество, а нечто, что дышало, желало и наблюдало за ней из густой тьмы зазеркалья.

Глава 1. Приют в Пасти Тьмы

Колеса ее старого «Ягуара» с хрустом, напоминающим ломающиеся кости, продавили хрупкий гравий подъездной аллеи. Это была не дорога, а шрам, гноящаяся рана, зияющая на теле спящего леса. По обе стороны ветви столетних дубов, скрюченные агонией веков, тянулись к земле, как костлявые руки утопленников, молящих о пощаде. Они сплетались над головой в зловещий, плотный туннель, почти не оставляя просвета для умирающего света. Свет фар, жалкие лучи в этом царстве тьмы, выхватывал из мрака призрачные очертания гигантских папоротников, покрытых холодной, словно слезы мертвеца, росой. Воздух был густым и влажным, обволакивающим, как саван. Он пах прелой листвой, влажной, почти живой землей, и чем-то еще… чем-то металлическим, словно сталь и озон после грозы, с едва уловимой, сладковатой ноткой разложения.

Элиана выключила двигатель. Звук затих, и тишина обрушилась на нее не как отсутствие шума, а как живое, дышащее существо. Она была оглушающей, давящей, пульсирующей в такт собственному бешеному сердцу. Это был шепот — не листьев, а самого дома. Скрип древней древесины, похожий на стоны, отдаленные, шаркающие шаги наверху, которых не могло быть, едва уловимые шорохи за спиной, от которых по коже бежали ледяные мурашки, заставляя сосцы напрягаться под тонкой тканью блузки. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в длинных, изящных пальцах, все еще сжимавших ключ зажигания. Ее отправили сюда под чужим именем, как хранительницу этих проклятых камней, но с каждой секундой она все яснее чувствовала себя марионеткой, чьи нити держала невидимая, могущественная рука, готовая в любой миг дернуть их, сломав ей хребет.

Сама Элиана была воплощением той хрупкости, которую так жадно пожирает тьма. Ее фигура — тонкая, почти воздушная талия, за которой следовали соблазнительные, плавные изгибы бедер, — казалось, была создана для того, чтобы за нее держались в пылу страсти или ломали в приступе ярости. Длинные волосы цвета воронова крыла, тяжелые и густые, как ночь, волнами спадали на ее спину, оттеняя фарфоровую, почти болезненную бледность кожи. Но в этой хрупкости таилась сталь. Сталь — в ее глазах. Глазах цвета первой весенней листвы, ярких и ясных, словно два отполированных изумруда, затерянных в снегу. В них плескался отблеск неугасимого внутреннего огня, упрямства и той самой незаживающей раны, что загнала ее в это гиблое место — тень трагедии, унесшей ее семью и оставившей лишь горсть пепла и вопросы, от которых кровь стыла в жилах.

Она вышла из машины, и холодный, влажный воздух обжег ее щеки, словно поцелуй призрака. Подняв воротник пальто, она подошла к массивной дубовой двери, украшенной сложной, пугающей резьбой: существа с когтями и клыками, опутанные ветвями плюща, чьи цветы больше походили на запекшиеся капли крови, стекающие по дереву. Дверь была не заперта. Со скрипом, от которого заныли зубы и сжалось все внутри, она отворилась, впустив ее в зев чудовища.

Пахло пылью веков, прогнившим деревом и… ладаном. Слабый, но устойчивый, навязчивый аромат, словно кто-то недавно, отчаянно пытался очистить воздух от невидимой скверны, забить ею дьявольское зловоние. Прямо перед ней зияла пустота просторного холла, поглощающая свет из открытой двери. Высокий потолок терялся в клубящихся тенях, с которых свисали гигантские паутины, украшенные, как жуткие кружева, бусинами конденсата. По стенам, обшитым темным, почти черным деревом, висели портреты предков — мужчины и женщины с бледными, надменными лицами и глазами, полными холодного, нечеловеческого высокомерия. Их взгляды, масляные и живые, провожали Элиану, скользя по ее спине, по изгибу шеи, по округлостям груди ледяными, похотливыми пальцами.

Она осторожно сделала шаг вперед. Скрип половиц под ее каблуками прозвучал, как выстрел в гробовой тишине, эхом разнесся по залу, призывая что-то спящее.

И тут тишина взорвалась.

Не звуком, а присутствием. Оно пришло не извне, а изнутри, рождаясь в самой сердцевине ее сознания, в самых потаенных уголках ее тела — тяжелое, древнее, всепоглощающее. Волна чужого сознания, темного и могучего, как океанская глубина, накатила на нее. Она была физической, осязаемой. Элиана почувствовала, как по ее коже пробежал разряд электричества, от которого заныли соски и сжалось низ живота — невыносимое, запретное напряжение смеси ужаса и странного, извращенного возбуждения. Ее отбросило к холодной стене, сердце бешено заколотилось в груди, громко, как барабанная дробь перед казнью. В висках стучала кровь, а в ушах стоял оглушительный гул.

И тогда, сквозь этот гул, прорвался голос. Не звук, а вибрация, пронизывающая каждую клеточку, сотканная из тьмы и шепота столетий. Он был низким, бархатным, как сама ночь, и в нем таилась опасность, от которой перехватывало дыхание и предательски теплело между ног.

«Наконец-то… Я ждал. Долго ждал. Моя хранительница. Моя погибель. Моя… Элиана».

Она вскрикнула, но звук застрял в горле. Это было не в комнате. Это было внутри нее. И он знал ее имя. Настоящее имя. Игра началась. И ставкой в ней была ее душа.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в ее черепе, обволакивая сознание, как плющ обвивает гробницу. Низкий, бархатный, с примесью шипящего шепота, словно чешуя скользит по влажному камню в глубине склепа. В нем не было прямой угрозы. Было нечто более пугающее — холодное, всевидящее любопытство, подобное взгляду хищника, который рассматривает новую, изящную диковинку в своей клетке, прежде чем решить: играть с ней или разорвать.

Элиана не смогла ответить. Горло сжал спазм, пересохший от древнего ужаса. Она не просто слышала его. Она чувствовала его. Чувствовала каждую частицу этого чужеродного присутствия. Оно было повсюду — в самом воздухе, который стал густым и тягучим, как сироп, в стенах, впитывающих ее страх, в ледяной пыли под ее ногами. Оно было самим домом, его каменным сердцем и темной душой.

Глава 2. Шепот в бархате тьмы

Комната, в которую она вошла, была не убежищем, а еще одной ловушкой, пусть и позолоченной. Потолок тонул в клубящейся, почти жидкостной тени, из которой, казалось, вот-вот проступят очертания чьих-то лиц. Воздух был густым и тяжелым, как вдыхание самого времени; он пах старыми, рассыпающимися в пыль книгами, засохшими травами вроде полыни и чертополоха, и едва уловимым, но пьянящим ароматом амбры и чего-то дикого, звериного — его запах. Он висел здесь, невидимый и вездесущий, как дым от тлеющих углей, пропитывая собой шелк обивки, дерево панелей, самые поры кожи.

Элиана бросила сумку на персидский ковер, истонченный до прозрачности, и звук упал в гробовую тишину мертвым грузом. Она дрожащими, почти синими от холода пальцами провела по резному, ледяному на ощупь изголовью кровати из черного дерева; гигантская спинка была увенчана изображением спящей горгоны, чьи змеиные волосы извивались по бархатным подушками цвета запекшейся крови, словно живые, готовые впиться в ее шею в любой миг. В огромном трюмо с потрескавшимся, как паутина судьбы, зеркалом ее отражение было бледным пятном, испуганным призраком, затерявшимся в этом царстве вечного мрака. Собственные глаза, изумрудные и слишком большие, смотрели на нее с немым укором.

Она подошла к окну, обхватив себя за плечи, пытаясь согреться в платье, которое вдруг показалось ей смехотворно тонким, почти невещественным. За свинцовыми стеклами, покрытыми паутиной причудливых морозных узоров, будто вырезанных ледяным скальпелем, бушевала ночь. Луна, полная и неестественно большая, висела в разорванных, клочковатых тучах, отливая болезненным, фосфоресцирующим светом. Он серебрил верхушки скрюченных, почти сломанных деревьев, превращая их в скелеты, застывшие в предсмертной агонии, их ветви-пальцы тянулись к ее окну в немом ужасе. Ветер выл, протяжно и безутешно, и Элиане почудилось, что в этом вое, пронизывающем стены, есть слова. Ее имя, произнесенное на языке бури.

Элиана…

Она отшатнулась от окна, сердце уйдя в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Это был не голос в голове, а настоящий, физический шепот, идущий из угла комнаты, где тени были особенно густы, маслянисты и, казалось, шевелились, дышали, принимая на мгновение форму высокой, знакомой фигуры.

Внезапно она почувствовала это снова — то самое присутствие. Оно сгустилось за ее спиной, наполнив комнату до краев, вытеснив собой весь воздух. Пространство заколебалось, зарядилось статическим электричеством, от которого зашевелились волосы на ее руках и затылке, а тонкая ткань платья прилипла к влажной от страха коже. Оно было не просто сзади. Оно было везде. Оно обволакивало ее, как саван, касаясь мысленными щупальцами самого нутра.

Она медленно, с трудом, словно противясь давлению целого океана, повернулась, и каждый позвонок в ее спине хрустнул от напряжения.

Комната была пуста. Но у зеркала трюмо стоял он.

Каэлан.

Не его отражение. Он сам. Его плотская, невыносимо реальная форма, от которой воздух становился гуще меда и горче полыни. Он не смотрел на нее.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, сливаясь с тьмой так, что лишь мерцание рун на его скулах, похожих на тайные письмена из другого мира, выдавало его присутствие.

Он был без камзола, лишь в простой черной рубашке из тончайшего батиста, расстегнутой настолько, что открывала мощную шею, ключицы и часть грудной клетки, где под бледной, испещренной темными, пульсирующими узорами кожей, угадывалась игра мышц. На его теле блики от несуществующего камина танцевали зловещий танец, отливая перламутром на его мертвенной коже. Он казался воплощением ночи, ее живым, дышащим сердцем, и в его позе была расслабленная мощь хищника, знающего, что добыча уже в клетке.

Его золотые глаза с вертикальными зрачками были прикованы не к ней, а к зеркалу, к ее бледному, искаженному ужасом отражению, застывшему в стекле, как бабочка на булавке. Его собственная фигура в зеркале была искажена, испорчена — тени липли к нему, как живые, голодные твари, а его глаза горели в отражении с удвоенной, адской силой, как два расплавленных солнца, готовых испепелить все на своем пути.

— Тебе не по себе, — произнес он, и его голос был как бархат, обернутый вокруг отточенного лезвия, вонзающийся прямо в сознание. Он не спрашивал. Он констатировал, словно врач, ставящий смертельный диагноз.

Его тихий голос заполнил собой каждую молекулу воздуха, проник под кожу, коснулся самых потаенных, темных струн ее души. Он медленно повернул к ней голову, и его шея издала едва слышный хруст.

— Дом чувствует твой страх. Он пьет его, как вино. Он обостряет все чувства. Делает вкус… ярче. Он питается им. Как и я, — его губы, эти тонкие, опасные лезвия, изогнулись в едва заметной, многообещающей улыбке, в которой не было ни капли тепла.

Он сделал шаг к ней. Не по полу, а так, словно пространство сжалось, подчиняясь его воле, и расстояние растворилось в дымке. Теперь он был в двух шагах. Элиана непроизвольно отступила, чувствуя, как по ее спине, под тонкой тканью платья, пробегает ледяная дрожь, а затем ее сменяет волна жара. Его тепло, то самое, противоестественное и манящее, обожгло ее, как дыхание печи. Запах амбры, дорогой кожи и чего-то дикого, ночной грозы, ударил в голову, вызвав пьянящее головокружение. Ее тело отозвалось на эту близость предательским, постыдным трепетом — низ живота сжался от сладкого спазма, смешанного со страхом и порочным любопытством, а соски затвердели, болезненно упираясь в ткань платья, жаждая прикосновения, которого она так боялась.

Глава 3. Кровавые чернила для нашей истории

Сон, если это можно было назвать сном, стал полем боя, где ее разум был беззащитен перед вторгающейся тьмой. Элиане снились шепчущие стены, чьи голоса были похожи на скрип старых деревьев и плач младенцев, прикосновения из теней — холодные, липкие, оставлявшие на ее коже змеящиеся узоры инея, что жгли как раскаленное железо. И глаза. Все те же золотые, расплавленные глаза, которые пожирали ее целиком, заглядывая в самую душу, выворачивая наружу все потаенные страхи и желания. Она проснулась с беззвучным криком, застрявшим в пересохшем горле, вся в холодном, липком поту, который заставил ночную рубашку прилипнуть к спине и груди. Лунный свет уже сменился серым, больным рассветом, который с трудом пробивался сквозь вековую грязь и паутину на свинцовых стеклах, окрашивая мир в цвет пепла. Комната была ледяной, дыхание вырывалось из ее губ облачком пара, и каждый вдох обжигал легкие холодом.

И она поняла — поняла кожей, спиной, каждым нервом — что не одна.

На прикроватном столике из черного, отполированного временем дерева, где вчера вечером не было ничего, кроме слоя пыли, теперь стоял изысканный серебряный поднос с причудливой черной гравировкой. На нем — фаянсовая тарелка тончайшей работы с идеально нарезанными экзотическими фруктами неземных оттенков: мякоть цвета сирени, дольки, отливавшие перламутром, ягоды, черные как сама ночь. Они источали неестественно сладкий, почти удушающий аромат, перебивавший запах тлена. Рядом стоял высокий, хрустальный бокал на тонкой ножке, заполненный густым, темно-рубиновым вином, почти черным в этом тусклом свете.

Но что заставило ее кровь похолодеть и сжаться в жилах, так это главный предмет, лежащий между тарелкой и бокалом.

Кинжал.

Он был древним, кованым из темного, поглощающего свет металла, с рукоятью, выточенной из черной, отполированной до блеска кости, в которую были вплетены тончайшие, как паутина, серебряные нити, повторяющие те самые загадочные руны, что украшали кожу Каэлана. Лезвие было отполировано до зеркального, слепящего блеска, и в его поверхности она увидела свое искаженное, бледное отражение — испуганное дикое животное в клетке. Он лежал там, безмолвный и совершенный, как приглашение к пиру. Или как орудие предстоящей казни.

Дрожащей, почти не слушающейся рукой Элиана потянулась к бокалу, не чтобы выпить, а чтобы ощутить его реальность. Запах вина ударил в голову, опьяняющий и отталкивающий — это был не виноград, а что-то терпкое, металлическое, с примесью темных, незнакомых специй и… теплой, медной крови. Ее желудок сжался. Она отшатнулась, как от ужа, опрокинув бокал. Бордовые, почти черные капли, густые, как сироп, медленно растеклись по полу, впитываясь в жадные, пористые доски, словно они были живыми и жаждущими, оставляя после себя лишь липкий, сладковато-гнилостный запах.

Ей нужно было выбраться. Сейчас же. Она накинула на плечи тонкий платок, не дававший никакого тепла, и, игнорируя леденящий душу холод, вышла в коридор.

Днем Блэкторн был не менее жуток, чем ночью, он лишь менял маски. Длинные, бесконечные коридоры тонули в мертвенном полумраке, а редкие факелы в ржавых железных держателях отбрасывали прыгающие, уродливые тени, которые казались живее и осознаннее, чем сама Элиана. Воздух, пыльный и затхлый, теперь нес и другие, скрытые ранее ноты — влажной, холодной земли из зияющей пасти подвала, горькой полыни, растущей у самого фундамента, и все тот же пьянящий, звериный мускус Каэлана. Он висел повсюду, как невидимые, липкие паутины, опутывая ее, проникая в легкие с каждым вздохом.

Она бродила по лабиринту, ее шаги эхом, предательски громким, отдавались в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем невидимых часов. Взгляд невольно притягивали портреты. Теперь, при скупом, больном свете дня, она разглядела их лучше. Все они — и мужчины в камзолах прошлых эпох, и женщины в пышных платьях — имели черты, отдаленно, но неумолимо напоминающие Каэлана: те же высокие, точеные скулы, тот же властный, резко очерченный подбородок, тот же разрез глаз. И на всех, даже на самых старинных, написанных, казалось, века назад, были изображены эти странные, мерцающие при движении узоры на коже, будто проклятие рода. Но на одном портрете, в самом конце самого темного коридора, ее сердце замерло, а дыхание перехватило.

На нем была изображена женщина. Молодая, с волосами цвета воронова крыла, ниспадающими тяжелыми волнами на плечи, и глазами цвета весенней листвы — яркими, ясными, полными той же смеси упрямства и грусти. Ее собственные глаза. Ее черты, будто списанные с натуры. Она была облачена в роскошное платье викторианской эпохи из темно-бордового бархата, а ее изящная, бледная рука с длинными пальцами лежала на плече мужчины… мужчины с мертвенно-бледной кожей, острыми скулами и горящими золотыми глазами. Каэлана. Он выглядел точно так же, как сейчас — тот же гипнотический взгляд, та же загадочная полуулыбка, те же руны на коже.

Внизу, на потускневшей латунной табличке, было выгравировано имя, от которого у Элианы похолодела кровь: «Леди Элеонора Локхарт. 1872 г.»

Локхарт. Ее фамилия. Ее кровь.

Все смутные легенды о ее семье, о пропавших без вести предках, о странной болезни, преследующей их род, о темном наследии, о котором шептались на похоронах… все это обрушилось на нее с новой, сокрушительной силой. Она была не случайной жертвой, не невольной хранительницей. Она была звеном в цепи, последней песчинкой в часах, отсчитывающих время до чего-то ужасного и неизбежного. Ее привели сюда преднамеренно. Ее выбрали. И побег был уже не вариантом. Это была судьба, написанная ее собственной кровью на стенах этого проклятого места.

Глава 4. Плоть и руны

Ощущение его пальцев на ее талии не покидало ее весь день, словно невидимые тиски, впивающиеся в плоть. Оно горело на ее коже как клеймо, как обещание и угроза, а призрачное тепло от рукояти кинжала, спрятанного теперь в складках ее платья, пульсировало в такт бешено колотившемуся сердцу, напоминая о смертоносном выборе. Бежать? Куда? Этот дом был лабиринтом из кошмаров и обманных зеркал, а ее проводник — сам Минотавр, в чьих глазах плескалась вся тьма этого мира.

Голод, острый и животный, в конце концов заставил ее покинуть комнату. Она спустилась по главной лестнице, чьи ступени, казалось, втягивались под ее ногами, словно языки гигантской хищной пасти, жаждущей поглотить ее. Внизу, за аркой с облупленной штукатуркой, ее встретил новый, изощренный кошмар.

Гостиная Блэкторна была царством тлена и былой, извращенной роскоши. Бархатные портьеры, когда-то алые, как свежая рана, ныне истлели до цвета запекшейся крови и висели клочьями, сквозь которые проглядывали зарешеченные окна, затянутые паутиной. Мебель из черного дуба, тяжелая, громоздкая, с грифонами вместо подлокотников, была покрыта саванами пыли, а в камине, достаточно большом, чтобы зажарить быка, лежала груда холодного, маслянистого пепла, пахнущая сожженными костями и ладаном отчаяния. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, с примесью воска и чего-то старого, забытого в склепе.

Но самое ужасное были стены.

Они не были просто оклеены обоями или обшиты панелями. Они были испещрены резьбой, кропотливой и безумной. Та самая резьба, что украшала дверь, здесь расцветала пышным, чудовищным цветом. Сцены охоты, где обезумевшие жертвы с выпученными от ужаса глазами и перекошенными ртами бежали от тварей с когтями, горящими зрачками и слишком длинными языками. Ритуалы, где фигуры в капюшонах склонялись над алтарями, на которых лежали обнаженные тела с искаженными от экстаза или агонии лицами, их позы одновременно отвратительные и соблазнительные. И повсюду — эти руны. Они не просто были вырезаны. Казалось, они дышали. Они пульсировали в такт мерцающему свету канделябров, отливая темным багрянцем, словно под кожей камня текла кровь, питающая этот кошмар.

И посреди этого ада, этого музея пыток и порока, стоял он.

Каэлан. Он был облачен в простые черные брюки и рубашку из тончайшего батиста, но даже это не могло скрыть его чудовищной, хищной грации. Рубашка была расстегнута, открывая гладкую, бледную, как мрамор, кожу грудной клетки и живота, испещренную теми самыми татуировками-шрамами. При свете огня они казались живыми — тонкие серебристые линии переплетались и двигались, как паразиты под кожей, реагируя на его настроение, на ее присутствие, создавая гипнотический, отталкивающий узор. Его волосы, чернее полночной бездны, были слегка растрепаны, и одна прядь спадала на высокий лоб, оттеняя безупречный овал лица и эти гипнотические глаза — двойные солнца затмения, горящие в полумраке.

Он не смотрел на нее. Он смотрел на портрет над камином — тот самый, с Элеонорой, ее двойником из прошлого.

— Она не выдержала тишины, — произнес он, и его голос был низким, задумчивым, словно разговор с самим собой, с эхом веков. — Вернее, того, что скрывается за тишиной. Голоса в стенах, шепот предков… они свели ее с ума, прежде чем я успел забрать ее душу. Жалкая трата прекрасного сосуда.

Элиана сглотнула ком в горле, ее пальцы непроизвольно сжали складки платья, нащупывая спрятанный кинжал.

— Забрать душу? — ее собственный голос прозвучал хрипло. — Для чего?

Наконец-то он повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, всевидящим, физически осязаемым. Он скользнул по ее лицу, по трепещущей шее, задержался на округлостях груди, скрытых тканью, будто сдирая с нее одежду одним лишь усилием воли. Она почувствовала себя абсолютно обнаженной, уязвимой и порочно возбужденной от этого пронизывающего взгляда. Жар разлился по низу живота, сладкий и стыдный.

— Этот дом, Элиана, — не просто тюрьма. Это живой, дышащий организм. И ему, как и мне, нужна пища. Энергия. Сила, что заключена в душах твоего рода. Локхарты… вы всегда были ключами. — Он сделал шаг к ней, и пространство между ними сжалось. Запах его — дикий, древесный, с примесью дыма и темной, пьянящей магии — ударил в ноздри, затуманивая разум, вызывая головокружение. — Ключами, что могут либо усилить проклятие, вписав свою кровь в его историю, либо разорвать его, заплатив самую высокую цену.

Он оказался так близко, что она чувствовала исходящее от него пекло. Запах его — дикий, древесный, с примесью дыма и темной магии — ударил в ноздри, затуманивая разум.

— Элеонора пыталась сбежать. Ее брат, твой прапрадед, попытался уничтожить меня священным огнем. Они оба стали частью этого дома. — Он плавным, почти небрежным жестом указал на стену, испещренную резьбой. Его длинный ноготь блеснул в свете свечей, как лезвие. — Ты можешь услышать их, если прикоснешься к камню. Их шепот… их мольбы… их последние стоны. Они вплетены в самую ткань этого места. И теперь, — его рука поднялась, и он почти, почти коснулся ее щеки, заставив ее вздрогнуть от электрического разряда страха и желания, — твоя очередь вписать свою главу в эту летопись ужаса.

Элиана, ведомая нездоровым, почти самоубийственным любопытством и леденящим душу ужасом, сделала шаг к стене. Ее рука, бледная и почти прозрачная на фоне темного, словно впитавшего в себя всю ночь, резного камня, медленно поднялась. Кончики ее тонких пальцев, дрожа, едва коснулись шершавой, холодной поверхности.

И мир взорвался в агонии.

Глава 5. Слова, написанные кровью

Библиотека была не комнатой, а бесконечным лабиринтом, уходящим в самое сердце тьмы. Стеллажи из черного, отполированного временем и отчаянием дерева, вздымались ввысь, теряясь в паутине теней, которые не просто лежали, а шевелились, перетекали, словно стаи нетопырей, готовые свалиться на нее с высоты. Бесчисленные тома в переплетах из потертой кожи, пергамента и странной, пульсирующей плоти, испещренных тиснеными символами, мерцали в призрачном свете одинокого светильника на столе. Его абажур, желтый и пергаментный, был сделан из высушенной и растянутой человеческой кожи, отбрасывающей на стены жуткие, извивающиеся силуэты, повторяющие сцены с резных стен.

Воздух был густым и тяжелым, как вдыхание савана. Он пах пылью веков, сушеными травами вроде полыни и белены, ладаном отчаянных молитв и… медью. Свежей, теплой кровью. Этот насыщенный, металлический запах исходил от книги, что лежала перед Элианой. Ее обложка из черной, зернистой, словно кожа рептилии, плоти была неприлично теплой на ощупь, и под ее дрожащими пальцами она чувствовала слабую, но отчетливую ритмичную пульсацию, как будто держала в руках живое, бьющееся сердце, вырванное из груди.

Слова на странице, казалось, плавали и двигались, извиваясь как черви. Генеалогическое древо Локхартов было не просто чернильной росписью. Имена и даты были выведены веществом, которое со временем потемнело до ржаво-бурого цвета, но в жирных, замысловатых завитках букв Элиана с леденящим душу ужасом узнавала ту самую текстуру и тот же сладковато-металлический запах, что исходил от пролитого вина в ее комнате. Это была кровь. Кровь ее предков, впитанная пергаментом, ставшая чернилами для ее собственного приговора.

Она лихорадочно перелистывала страницы, ее пальцы оставляли на полях влажные следы. Легенды, заклинания, ритуалы. Проклятие Блэкторна не было наказанием — оно было голодом. Древним, ненасытным голодом Сущности, прикованной к этим камням первым Локхартом, гордым алхимиком, который попытался украсть ее силу для вечной жизни. Он проиграл. И с тех пор каждый Локхарт, рожденный с «меткой тени» — с этими роковыми глазами цвета весенней листвы — был обречен стать жертвой, топливом для вечного существования и Сущности, и ее Тюремщика.

Каэлан.

Он не был монстром в привычном смысле. Он был первым. Тем, кого алхимик пытался поработить. Теперь он и тюремщик, и часть тюрьмы. Его плоть срослась с камнем, его душа сплелась с голодной Сущностью Блэкторна в один узел вечных мук. И единственное, что могло ненадолго ослабить эти оковы, дать ему вкус былой свободы и силы… была душа и кровь Локхарта. Чистая, родственная, проклятая кровь.

Элиана отшатнулась от стола, как от раскаленного железа. Ее тело затряслось от судорожных рыданий, смешанных с истерическим, горьким смехом, от которого сводило челюсти. Ее жизнь, ее потеря семьи, ее одиночество… все это было не случайностью. Это был тщательно спланированный, многовековой ритуал. Подготовка идеальной жертвы, лишенной корней и надежды, эмоционально опустошенной, идеальной для поглощения.

Внезапно, без единого прикосновения, книга сама перелистнулась на последнюю страницу. Шорох был похож на шепот умирающего. Там не было текста. Там было изображение. Идеально выписанное, фотографически точное, словно сделанное рукой гениального и безумного мастера. На нем была она, Элиана, стоящая в центре зала с резными стенами. Но она была не одна. Позади нее, обняв ее, прижимаясь к ее спине всем телом, стоял Каэлан. Его голова была склонена к ее шее в почти любовном жесте, а его руки с острыми ногтями обнимали ее талию, но выражение его лица было не хищным, а… одержимым. Полным благоговейного трепета и жажды. А ее собственная голова была запрокинута, обнажая горло, на губах играла улыбка чистого, безудержного экстаза, а глаза сияли не изумрудным светом, а тем же демоническим золотым огнем, что и у него. И на ее коже, от шеи и ниже, по всему обнаженному телу, цвели и переплетались те самые темные, пульсирующие руны, что были на нем.

Под изображением была одна-единственная фраза, выведенная свежей, алой, почти жидкой кровью, которая медленно проступала на пергаменте, словно ее только что нанесли:

«И станет Плоть Единой, и Голод утолится, и Тень обретет форму вновь.»

И тут же, как эхо, прямо в ее сознании, прозвучал его голос, насыщенный темной нежностью и торжеством:

— Нравится наше будущее, моя невеста? Оно так близко… Я чувствую твой страх. И твое желание. Они плетут для нас один и тот же гобелен.

Она взвизгнула, не своим голосом — хриплым, полным животного ужаса, и рванулась к двери, но массивные дубовые створки, казалось, вросли в каменную кладку. Засов, тяжелый и железный, был на ее стороне, но нечто иное удерживало дверь. Тени. Они сгустились вокруг косяка, плотные, вязкие, как жидкий асфальт, пульсирующие зловещей жизнью и источающие ледяной холод, который обжигал кожу.

Каэлан стоял в другом конце библиотеки, прислонившись к стеллажу с томами, чьи переплеты были сшиты из человеческой кожи. Он выглядел иначе — более реальным, более плотским, словно сама тьма сконденсировалась в его облике. Его черты, и без того безупречные, стали еще резче, еще скульптурнее, будто выточенными рукой безумного бога. Руны на его коже светились ровным, призрачным серебристым светом, и в его золотых глазах, этих расплавленных солнцах, плескалась не просто хищная усмешка, а нечто более древнее и страшное. Голод. Но не только к крови. К покорности. К душе. К теплу живой плоти.

На нем не было рубашки. Лишь черные брюки из тончайшей шерсти, низко сидящие на точеных бедрах, подчеркивающие каждую линию его мощного телосложения. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое витражное окно, разбитое и покрытое вековой грязью, освещал его торс. Он не был просто мускулистым. Он был скульптурным, как изваяние падшего архангела, созданного для соблазна и разрушения. Каждая мышца, каждый рельеф пресса, каждый изгиб мощных плеч и грудной клетки был выточен с неестественной, пугающей красотой. Шрамы-руны, словно живые змеи, спускались с его висков, оплетали шею, мощные плечи и грудную клетку, сходились на плоском, напряженном животе и терялись в соблазнительной тени под поясом брюк. Они пульсировали в такт его дыханию, словно по ним текла не кровь, а чистая, первозданная магия.

Глава 6. Сердце Тени и Шепот Предков

Ночь после поцелуя стала для Элианы изощренной пыткой, сотканной из плоти и памяти. Ее губы все еще горели, будто он оставил на них невидимую пеплом, а на коже, куда ложились его пальцы, будто выжжены невидимые траектории, по которым бежал ток запретного влечения. Узор на шее пульсировал, откликаясь на каждый виток страха и — что было неизмеримо хуже — на каждую предательскую, яркую вспышку воспоминания о его теле, прижатом к ее, о железной мускулатуре его торса, о твердом, требовательном желании, впивавшемся в ее мягкость. Она чувствовала себя расчлененной заживо: разум метался и кричал о бегстве, а плоть, пробудившаяся от вековой спячки, жаждала новой дозы запретного огня, требуя повторения того унизительного, порочного экстаза.

На рассвете, когда серый, больной свет только начал пробиваться сквозь грязь на окнах, ее разбудил звук. Не скрежет и не вой, а тихая, мелодичная, бесконечно печальная колыбельная. Женский голос, чистый и нежный, словно шелест шелка на гробу, доносился из-за стены. Из той самой стены, где висел портрет Элеоноры.

Элиана, ведомая отчаянной надеждой и инстинктом выживания, прижалась ухом к холодным, шершавым обоям, пахнущим пылью и грустью. Шепот стал четче, обретая форму слов, вплетающихся в ее сознание.

«…в сердце тьмы, в зените ночи… где спит тот, кто старше камня… ключ в крови, дверь в плоти… найди Сердце, дитя мое, пока он не сделал его частью себя… пока твоя воля не растаяла в его…»

— Элеонора? — прошептала Элиана, ее собственный голос показался ей чужим.

«Он не просто хочет твою душу… он жаждет твоего согласия… чтобы пройти Обряд Слияния… обрести плоть, воплотиться вновь в этом мире… вырваться из этой каменной утробы… Сердце Тени — это ядро его силы, сгусток древней магии… отдели его, и он снова станет пленником, призраком в стенах… найди Склеп… под часовней… там, где кости Локхартов шепчут правду сквозь вечный сон…»

Голос стал затихать, растворяясь в стене, как чернила в воде. «Он идет… Чувствую его гнев…»

Элиана отпрянула от стены, как от раскаленной докрасна плиты. В доме воцарилась мертвая, давящая тишина, но теперь у нее был план. Уродливый, опасный, пахнущий кровью и предательством, как сама тьма. Резать не его плоть, а саму его сущность. Убить демона в его сердце.

Она вышла в коридор, намеренно направляясь в ту часть дома, которую инстинктивно избегала — в заброшенное восточное крыло, где, по слухам, находилась семейная часовня. Воздух здесь был другим — не просто затхлым, а спертым, густым, как в запечатанном склепе, с явным привкусом тлена и окисленной крови. Стены покрывала черная, склизкая плесень, образующая сложные, пугающие узоры, напоминающие искаженные лица, застывшие в вечной агонии. Под ногами на каменных плитах не гравий хрустел, а что-то мелкое, хрупкое и белое. Она наклонилась, и с тихим вскриком отшвырнула прочь подобранный предмет — это была крошечная, идеально сохранившаяся косточка пальца. Детского пальца. Она боялась думать, что еще найдет.

Часовня оказалась не комнатой для молитв, а зияющим провалом в полу, гнилой раной в теле дома. Полусгнившие половицы разошлись, обнажая крутую, уходящую в непроглядный, животный мрак лестницу из грубого, неотесанного камня. Запах, поднимающийся оттуда, ударил в нос — густой, сладковато-тошнотворный дух разложения, смешанный с запахом влажной глины и остывшего пепла. Это и был вход. Врата в склеп.

Сжав в потной, но твердой руке костяной кинжал, рукоять которого отзывалась на ее прикосновение тревожным, живым теплом, она начала спускаться. Камень под ногами был ледяным и скользким от влаги, ее пальцы цеплялись за выступы, поросшие чем-то мохнатым, холодным и шевелящимся. Свет скудного утра быстро исчез, поглощенный тьмой, и ее окружала абсолютная, слепая, давящая теснота подземелья. Лишь руны на ее шее и причудливые узоры на кинжале отливали слабым, фосфоресцирующим зеленоватым светом, достаточным, чтобы разглядеть лишь пару ступеней вперед и нависающий над головой каменный свод, с которого свисали бледные, слепые корни, словно жилы самого Блэкторна. Где-то в глубине что-то капало, и каждый звук эхом отзывался в гробовой тишине, будто шаги приближающейся судьбы.

Внизу открылось обширное, дышащее смертью подземелье. Склеп. Сводчатый потолок, сложенный из грубого, почерневшего камня, терялся в клубящейся вышине, и с него, словно сталактиты, свисали бледные, переплетенные корни и толстые слои паутины, шевелящиеся от невидимых сквозняков. Вокруг, в глубоких арочных нишах, стояли гробы. Но не простые, а будто сотканные из кошмаров. Некоторые были вырезаны из черного дерева, отполированного до зеркального блеска, в котором отражались ее испуганные черты. Другие — грубо вытесаны из глыб неотесанного камня, испещренные мхом и лишайником. А иные… иные словно были вылеплены из спрессованной, потрескавшейся глины и поблескивающих в полумраке костей, словно сам склеп породил их из своей утробы. Воздух не был пустым — он звенел от тишины, но не безмолвной, а многоголосой. Шепот. Десятки, сотни шепотов, доносящихся из-за каменных плит. Шепот костей. Шепот Локхартов, чьи души навеки вплетены в ткань этого места.

«Обман… все обман… красота его — самая страшная ложь…»

«Сердце… оно бьется… слышишь? Оно здесь…»

«Она пришла… последняя… последняя кровь…»

«Не верь Тюремщику… он прекрасен, как падение, и опасен, как сама бездна…»

Элиана шла меж ниш, ее сердце колотилось, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Каждый шаг отдавался эхом, смешиваясь с шепотом предков. Она искала что-то, что могло бы быть этим Сердцем — ядром его силы. В конце зала, на невысоком каменном подиуме, стоял массивный саркофаг из черного, отполированного базальта, покрытый такими же сложными, пульсирующими рунами, что были на Каэлане. На крышке была высечена фигура рыцаря в доспехах, но его шлем был гладким, безликим, а в руках он сжимал не меч, а два сплетенных, извивающихся змеиных тела, чьи головы впивались друг в друга.

Глава 7. Обряд Крови и Звездной Пыли

Оставшись одна в склепе, Элиана застыла, пригвожденная к месту свинцовой тяжестью произошедшего. Воздух был густым и спертым, пахнущим озоном после бури, сырым камнем и чем-то медвяно-сладким — ее собственным страхом, смешанным с эссенцией власти Каэлана. Ее тело, еще трепещущее в после накопившем шоке, было живой картой его одержимости. На бледной, почти фарфоровой коже проступали синяки в форме его длинных, изящных пальцев — фиолетовые и лиловые пятна на плечах, бедрах, груди. Тонкие, как паутинка, царапины от его заостренных ногтей сочились не кровью, а каплями смолянистой тени. И главное — тот темный, пульсирующий узор, который он выжег на ней своим прикосновением. Он покрывал ее теперь почти полностью, словно кружевной саван, сплетенный из живой тьмы. Каждый завиток этого адского тату струился под кожей, сходясь на самом сокровенном месте, в сложную, гипнотическую розетку, которая горела ледяным огнем при каждом унизительном и сладостном воспоминании о его вторжении. Она чувствовала его внутри — не просто память, а чужеродную энергию, колдующую в ее глубине.

Воздух в склепе не просто застыл — он сгустился, стал осязаемым. Шепот, прежде бывший лишь фоновым шумом, теперь обрушился на нее настойчивым, многослойным хором. Он лился из самых стен, из трещин в саркофаге, из самой тьмы под сводами.

«Встань, дитя Погибели… Его плоть стала твоей плотью, его ярость — твоей силой. Встань и сразись…»

«Сердце… оно бьется за Камнем Скорби… Чувствуешь его зов? Оно стучит в такт твоей новой крови…»

«Он ослаб… Слияние ослабило узы. Его сила теперь в тебе, в твоей утробе, в твоей душе… Используй это… Отомсти…»

«Камень Скорби». Элиана подняла глаза к саркофагу, и зрачки ее, расширенные тьмой, сузились. Ее взгляд, отточенный новым, звериным восприятием, выхватил из полумрака деталь, ускользавшую прежде. Одна из плиток пола перед гробницей была иной — не серого, а глубокого, впитывающего свет обсидиана, и на ее отполированной поверхности был высечен тот же проклятый символ, что и на крышке: безликий рыцарь, обвитый шепчущими змеями.

Собрав всю свою волю, она поднялась. Мышцы ног дрожали, протестуя, между бедер саднило и пылало, но сквозь боль пробивался новый, чужеродный огонь в ее груди — коктейль из ее собственной, выстраданной ярости и той первозданной, демонической мощи, которую Каэлан в нее влил. Она подошла к плите, и руны на ее запястьях и предплечьях вспыхнули ядовитым лиловым светом, отзываясь на близость источника. Она нажала ладонью на холодный камень.

Раздался низкий, каменный скрежет, от которого зашевелились волосы на затылке. Плита съехала в сторону, открывая не просто лаз, а узкую, уходящую в самое нутро земли шахту. Оттуда ударил поток воздуха — не сырости и тлена, а ветра с примесью озона, расплавленного металла и чего-то невыразимо древнего, прахо-подобного. Это был не запах ее мира. Это было дыхание иного измерения.

Не раздумывая, охваченная слепой решимостью, она начала спускаться по ржавым, ледяным на ощупь железным скобам, вбитым в стену. Внизу ее ждало не подземелье. Ее ждало Пространство между мирами.

Она стояла в сердце безумия. Это была сфера из переливающегося, живого черного бархата, усеянная не звездами, а мириадами крошечных, горящих глаз, которые следили за каждым ее движением, мигали, шептались. В центре этого кошмарного собора, в пустоте, парило Сердце Тени. Вблизи оно было чудовищным — размером с ее туловище, пульсирующий, живой ком клубящегося мрака. Сквозь его полупрозрачную, как черный дым, поверхность проступали искаженные силуэты — лица, руки, застывшие в вечном крике. Она увидела бледное, прекрасное лицо Элеоноры, искаженное мукой; знакомые черты своего отца; череду незнакомых женщин, чьи глаза, однако, были точной копией ее собственных. Все они беззвучно кричали, и их безмолвный вопль звенел в ее костях.

— Тронуть его — значит прикоснуться к самой сути его существа, — прозвучал голос. Он не вибрировал в воздухе, а возникал прямо в сознании, в самой ткани реальности вокруг нее. — Разрушить — разорвать проклятие, но и уничтожить всех, кто в нем заточен. Включая ту, что ты носишь в себе. Включая тебя саму.

Из тени за пульсирующим Сердцем материализовался страж. Сердце Элианы упало. Он был похож на Каэлана — те же божественные, резкие черты лица, тот же высокий стан, покрытый темными рунами. Но его кожа была как отполированный до зеркального блеска обсидиан, отражающий искаженные лики в Сердце. Его длинные волосы были белыми, как прах, и развевались в несуществующем ветре. А глаза… глаза были белыми, без зрачков, и светились холодным, мертвенным светом, словно два осколка полярной звезды, вмурованных в лик ночи. Хранитель Склепа. Первая душа, которую поработил Каэлан. Его бывший друг, его первая жертва, его вечный страж. И теперь он стоял на пути Элианы — ее искупление или ее окончательная погибель.

— Он любит тебя, — произнес Хранитель, и его голос был подобен скрипу расколотого саркофага, полному древней, неизбывной скорби, которая висела в воздухе тяжелым, сладковатым запахом тления и ладана. Его обсидиановая кожа отливала в свете пылающих звезд-глаз, подчеркивая каждый мускул на его торсе, каждую руну, что казались выжженными изнутри. — Такой же болезненной, всепоглощающей любовью, с какой ненавидит все живое. Любовью, что ломает кости и выжигает души. Ты — единственная, кто за долгие века смог проникнуть сквозь броню его бессмертия и задеть то, что осталось от его души. Это сделает тебя либо величайшей жертвой, либо величайшей угрозой. И он еще не решил, что ему сладостнее.

Глава 8. Корона из Шипов и Зеркальный Туман

Их пробуждение не было нежным. Оно было шоком для системы, грубым возвращением в реальность, что теперь была перекроена заново. Элиана открыла глаза, и мир предстал перед ней в новом, искаженном свете. Опочивальня, некогда холодный и безмолвный склеп, теперь жила и дышала. Стены из черного, отполированного временем камня Блэкторна пульсировали мягким, ритмичным светом, словно гигантское каменное сердце. По их гладкой поверхности, подобно золотым молниям, застывшим в породе, пробивались тонкие, мерцающие прожилки — отголоски ее света, насильно вплетенного в древнюю, мятежную тьму. Воздух был тяжелым и густым, пахнущим озоном, влажной землей и чем-то новым — их общим потом, смесью человеческого страха и демонического мускуса.

Она лежала на гигантском ложе, сплетенном из черных корней и устеленном мхами, испускавшими фосфоресцирующее сияние, и бархата цвета воронова крыла. Ее тело, все еще испещренное сияющими рунами, которые теперь переливались, как перламутр, было приковано к телу Каэлана не только его объятием. Тонкие, как паутинка, но невероятно прочные щупальца чистой тени, струящиеся и живые, связывали их в самых интимных точках. Они исходили из самых темных, самых глубоких рун на его бедрах, животе, груди и вплетались в ее сияющие узоры, образуя причудливый, пульсирующий симбиоз. Каждая такая связь дышала, передавая незримую энергию, создавая единый, замкнутый контур магии.

Сам Каэлан спал, и это зрелище было почти пугающим. Его лицо, обычно маска холодной насмешки или ненасытного голода, застыло в непривычном покое. Длинные, смоляные ресницы отбрасывали тени на резкие скулы, а губы, обычно поджатые в усмешке, были расслаблены. Но даже в объятиях Морфея его инстинкты владельца не дремали: его мощная рука, пальцы которой украшали тонкие, острые ногти, собственнически лежала на ее бедре, и кончики этих пальцев впивались в ее кожу, оставляя крошечные, алые вмятины, словно он на подсознательном уровне боялся, что его вечный дар сбежит.

Элиана попыталась пошевелиться, сделать всего лишь полусантиметровое движение. Мгновенно теневы́е усики натянулись, словно струны, причиняя острую, щемящую боль, за которой, унизительно и сладостно, последовала волна теплого, глубокого удовольствия, исходящего прямо от него. И сквозь эту физическую связь хлынули его сны. Не образы, а ощущения: свист клинков в древних битвах, леденящий холод каменного саркофага, в котором он провел столетия, вкус праха на губах… и под всем этим — глубокий, почти детский, животный страх. Страх вечного одиночества.

«Связь должна стабилизироваться, — прозвучал в ее разуме знакомый скорбный голос Хранителя, будто доносящийся сквозь толщу стен. «Вы стали единым существом в двух оболочках. Вы — парадокс. Симбиоз. Насильственное разделение сейчас разорвет не только магию, но и саму ткань ваших душ. Это убьет вас обоих.»

Внезапно Каэлан дернулся, его тело напряглось, как у дикого зверя, почуявшего опасность. Его золотые глаза вспыхнули, мгновенно анализируя ситуацию, оценивая ее выражение, натянутые усики между ними. Он не отстранился. Наоборот, его рука скользнула с ее бедра выше, к изгибу ее талии, грубо притягивая ее ближе. Теневые связи загудели, передавая мощную, почти наркотическую волну голода и желания, исходящую из самой сердцевины его существа.

— Утром ты выглядишь еще порочнее, моя Королева, — его голос был хриплым от сна, но в нем уже извивалась знакомая, ядовитая насмешка. Он наклонился, и его губы, обжигающе горячие, прикоснулись к ее плечу, не целуя, а как бы пробуя на вкус. — Наша общая плоть жаждет повторения ритуала. Закрепления союза.

Но прежде, чем он смог продолжить, по дому прокатился звук, от которого кровь стыла в жилах. Это был не вой твари и не скрежет камня. Это был чистый, как слеза, и холодный, как ледяная гробница, колокольный звон. Он исходил не из часовни, а из самых основ усадьбы, из ее фундамента, будто звонило само сердце тьмы.

Каэлан замер. Все его тело, секунду назад расслабленное и жаждущее, превратилось в сжатую пружину. Мышцы на спине и плечах напряглись до предела. В его глазах, всегда таких уверенных, мелькнуло нечто, чего Элиана не видела никогда — не ярость, не голод, а чистая, безудержная тревога.

— Моргана, — прошипел он, и имя это повисло в воздухе ядовитым облаком. Тени вокруг них сгустились, стали острыми, режущими, наполненными враждебностью.

— Кто это? — выдохнула Элиана, чувствуя, как по их связи бежит ледяная, черная река его древней, застарелой ненависти. Это чувство было таким же острым и реальным, как его прикосновение.

— Моя сестра, — его губы искривились в уродливой, безрадостной гримасе. — Та, что когда-то предпочла пресмыкаться перед древнейшими Тенями, а не повелевать ими, как это делаю я. Она — Смотрительница Зеркал, Певица Забвения. И ее визит… — он повернул к ней свой взгляд, и в нем плясали черные огоньки, — означает, что наш брак не получил благословения Старейшин Бездны.

Он резко, почти грубо поднялся с ложа, и теневые усики, связывавшие их, с болезненным, хрустящим щелчком, похожим на ломающиеся кости, разорвались. Элиана вскрикнула — это было похоже на то, как вырывают часть ее внутренностей. На ее коже, в местах, где магические связи крепились к ее рунам, остались маленькие, дымящиеся ранки, из которых сочился черный, густой и едкий дымок, пахнущий гарью и пеплом.

— Оденься, — приказал он, его голос снова стал гладким, холодным и опасным, как отполированная коса. Он уже стоял, и его демоническая фигура, вся из мускулов и темной магии, казалась, заполнила всю комнату. — Тебе предстоит познакомиться с семьей. И поверь мне, они куда менее гостеприимны, чем я.