Сеть

ГЛАВА 1. Капсула

Женский голос напевает песню. Тихо, ласково, почти неслышно. Мягкий, родной, он проникает в самую глубину, и меня охватывает непонятное щемящее чувство. Хочется смеяться и плакать одновременно. Хочется вскочить и прижаться к...

Я распахиваю глаза.

Ровный серый цвет. Механический женский голос, холодный и ровный, как и каждое утро последних шести лет.

«Доброе утро, гражданка Неймира. Ваш текущий рейтинг: 55. Уровень: серый. Лимиты на сегодня: синтетический завтрак — 1 порция, вода — 0,7 литра, гигиенические процедуры — 12 минут. Температура в секторе: плюс 17 градусов. Влажность: 64%. Желаем продуктивного дня».

Сон уходит, оставляя после себя только это чувство — тепло где-то в груди, которое тает с каждой секундой. Чей это был голос? Я не знаю. Я никого не помню.

Лежу на спине, чувствуя каждым позвонком жестковатый матрас капсулы. Стены в метре от лица. Потолок — в полуметре. Моя комната. Моя клетка. Мой дом.

Серый, как всё в этом мире. На потолке нет трещин — капсулы регулярно проверяют. Ничего не должно ломаться. Ничего не должно портиться. Даже люди не должны портиться, но с этим у системы пока не очень получается. Я вижу это каждый день на работе.

Капсула — это ячейка в сотах. Четыре квадратных метра, которые государство предоставляет мне. Я плачу за нее своим трудом и лояльностью. Здесь есть всё необходимое: кровать-пенал шириной семьдесят сантиметров, откидной столик, совмещенный с терминалом, мини-душ размерами с телефонную будку, биотуалет, который пахнет химией, даже если чистить его каждый день. И окно. Окно — это громко сказано. Щель под потолком длиной метр и шириной в ладонь. За ней — стена соседнего здания в трех метрах. Вид из моей капсулы — серая бетонная поверхность с потеками ржавчины. Когда идет дождь, по ней текут грязные ручьи. Я часто смотрю на них перед сном. Это единственное движение в моей жизни.

Я серая. Это не только цвет моей одежды и стен вокруг — это мой статус. Серые — ценные винтики огромной системы. Достаточно ценные, чтобы нас кормить, поить и давать крышу над головой. Но всего лишь винтики. А винтики не должны хотеть лишнего. Лишнее не положено людям с рейтингом ниже 60.

Я наконец открываю глаза полностью. Серый свет проникает сквозь узкое окно-щель. За ним — стена соседнего здания. Огромные человейники, километры одинаковых домов с такими же узкими окошками-щелями. В каждом — такие же капсулы. В каждой — такой же серый человек.

Тело ломит. Странно, почему его всегда ломит по утрам? Кровать вроде удобная — высокотехнологичный пластик, повторяющий форму тела. Наверное, дело не в кровати. Дело в том, что даже во сне я не расслабляюсь до конца. Привычка, выработанная годами.

Я сажусь, свешиваю ноги. Пластиковый пол холодный даже через тонкие носки. На экране терминала мигает моя статистика:

*Сон: 4 часа 32 минуты (недостаточно, рекомендуется 7-8 часов). Качество сна: 41% (ниже нормы). Пульс: 68 ударов в минуту (в норме). Кислород в крови: 97% (в норме). Калорий израсходовано за вчера: 2100 (в пределах нормы).*

Система заботится обо мне. Система следит за каждым моим вздохом. Система никогда не спит. И я должна быть благодарна. Многие серые живут в старых общежитиях, где терминалы не обновляли лет десять. У меня есть всё необходимое. Я должна помнить об этом.

Душ.

Втискиваюсь в кабинку размером с гроб. Нажимаю кнопку. Из насадки сверху вырывается тонкая струя теплой воды. Теплой — первые две минуты. Потом пойдет холодная, если не уложиться в лимит. Я укладываюсь. Я всегда укладываюсь.

В приюте за превышение лимита воды ставили в угол без еды. Я быстро училась считать секунды. Сейчас я делаю это автоматически, даже не задумываясь.

Волосы намыливаю за десять секунд. Тело — еще за двадцать. Ополаскиваюсь. Вода становится холодной ровно в тот момент, когда я выключаю. Система точна до секунды. Экономия ресурсов — святое. Я понимаю. Ресурсов мало, людей много. Надо экономить. Система справедлива.

Вытираюсь полотенцем размером с небольшой платок. Оно впитывает ровно столько влаги, сколько нужно. Ни капли лишнего. Тоже экономия.

Одежда висит на единственном крючке: серая униформа, стандартный комплект. Куртка из синтетической ткани, дышащей ровно настолько, чтобы не задохнуться. Штаны с тремя карманами — для пропуска, для личных вещей (если бы они у меня были), для ничего. Ботинки на тонкой подошве — ходить можно, бежать неудобно. Бег привлекает внимание. Бег подозрителен.

Я одеваюсь медленно. Спешить пока рано. Время есть.

Подхожу к маленькому зеркальцу над умывальником. Смотрю на себя.

Худощавая девушка с ярко-зелеными глазами смотрит в ответ. Зелень — единственное цветное пятно во всем моем облике. Все остальное — разных оттенков серого. Волосы темные, стянутые в тугой хвост. Так их не надо расчесывать. Так они не мешают. Скулы, темные круги под глазами, бледная кожа. Я выгляжу ровно на столько, на сколько нужно. Не привлекаю внимания. Идеально.

На левом запястье — чип. Маленькая выпуклость под кожей, которую я чувствую всегда. Он там с рождения. Его не снять. Если попытаться — сработает сигнал, и через пять минут прибудет патруль. Чип знает всё: где я, что я ем, сколько сплю, с кем разговариваю. Он передает данные в систему в реальном времени. Я никогда не одна. Со мной всегда чип. Это безопасно. Если со мной что-то случится, система узнает первой и пришлет помощь. Я должна быть благодарна.

ГЛАВА 2. Архив

Рабочий день течет медленно, как синтетический кисель из утреннего пайка.

Задание за заданием. Запись за записью. Люди жалуются, люди боятся, люди мечтают. Я помечаю, фильтрую, отправляю. Опасное — на контроль. Безопасное — в архив. Сомнительное — на дополнительную проверку.

К обеду голова начинает гудеть. Не от усталости — от однообразия. Но я не жалуюсь. Жаловаться — минус рейтинг. Да и на что жаловаться? У меня есть работа. Теплое помещение. Регулярное питание. Я должна быть благодарна.

Обеденный перерыв — сорок пять минут. Ни больше ни меньше. Система рассчитала: этого достаточно, чтобы поесть и восстановить силы для дальнейшей работы. Ровно столько, чтобы не оставалось времени на лишнее.

Вход в столовую — узкие турникеты. Прикладываешь браслет, система списывает одну порцию из твоего дневного лимита, пропускает внутрь.

Очередь. Всегда очередь.

Люди стоят молча, глядя в пол или в свои браслеты. Никто не разговаривает. Никто не смотрит друг на друга. Дистанция — строго полметра. Если подойти ближе — могут засчитать попытку контакта.

Очередь движется медленно, но ровно. Как конвейер. Шаг, стоп. Шаг, стоп. Шаг, стоп.

У раздачи стоят автоматы. Никаких живых людей. На конвеерной ленте выезжают стандартные подносы: серая паста, стакан воды, синтетическая добавка «витамин». Иногда, если повезет можно взять «усиленный паек» — порция чуть больше и с ароматизатором «мясо». Не сегодня.

Зал столовой огромный, на тысячу мест. Столы на шесть человек, пластиковые стулья, привинченные к полу. Чтобы нельзя было передвинуть. Чтобы нельзя было сесть ближе.

Я нахожу свободное место. Сажусь. Ем. Мы не смотрим друг на друга. Мы не говорим. Звук только один — тихое чавканье сотен ртов, пережевывающих синтетическую пасту. Иногда кто-то кашляет. Иногда роняет ложку. Звук падающего металла режет тишину, и все на секунду поднимают головы, потом снова опускают.

На стенах — экраны. Круглосуточно показывают новости Системы. «Рейтинг растет. Преступность падает. Будьте благодарны». Диктор с идеальной улыбкой вещает о достижениях. Мы едим и слушаем. Или не слушаем — просто звук, фон, белый шум.

Доедаю за десять минут.

Рядом, через два стула, женщина ест и плачет. Без звука. Просто слезы текут по щекам и капают в серую пасту. Она не вытирает. Она вообще никак не реагирует. Просто жует и плачет.

Я отворачиваюсь.

Здесь не принято замечать чужие слезы.

***

Остается тридцать пять минут сидеть и смотреть в стену. Можно поспать, положив голову на стол. Многие так делают.

Я подхожу к окну. Отсюда, с сорок седьмого этажа, открывается вид на весь сектор. Серые здания, уходящие в бесконечность. Ровные линии, одинаковые круги, геометрия, доведенная до совершенства. Где-то там, внизу, моя капсула и миллионы таких же серых, как я.

А дальше, за кольцом серых кварталов — Грязная зона. Ее видно даже отсюда: пятна ржавчины на карте города, хаотичная застройка, темные провалы вместо окон. Там нет геометрии. Там нет порядка. Там живут пятна.

Там холодно, грязно, опасно. Там нет регулярных пайков и теплых капсул. Там люди умирают от болезней, потому что медицина для них слишком дорога. Там дети рождаются с рейтингом 30 и умирают с ним же, потому что выбраться невозможно.

Город устроен как мишень для стрельбы — кругами.

В самом центре «Сияющий центр», «Сердце системы». Там живут сияющие. Самые чистые, самые правильные, с рейтингом выше 80. Там небо будто скребут стеклянные башни, там настоящие парки с настоящими деревьями, там еда не из тюбиков, а с тарелок. Там солнце бывает чаще, потому что купол над центром прозрачнее — экономия на всем городе, но для них экономить не принято.

Я никогда не была в центре. Даже близко не подходила. Серым вход туда запрещен. Только по специальным пропускам, а у меня его, конечно, нет.

Вокруг центра — Серый пояс. Наш круг. Самый большой, самый населенный. Бесконечные человейники, заводы, офисы. Здесь всё работает как часы — потому что часы могут сломаться, и тогда систему чинить некому будет. Здесь мы живем, работаем, умираем. Здесь мой дом.

А дальше — Грязная зона. Третий круг. Кварталы пятен. Там нет капсул, там разваливающиеся дома довоенной постройки. Там нет центрального отопления — зимой люди греются кострами. Там нет регулярной раздачи еды — люди выживают кто как может. Там рейтинг ниже 30, а значит, человек уже не совсем человек. Почти пятно. Почти никто.

Многие пятна работают на грязных производствах — сортировка отходов, уборка за серыми и сияющими, опасные работы, на которые система не хочет тратить серых. Они получают баллы, но мало. Очень мало. Подняться выше почти невозможно.

А еще дальше, за всеми кругами — Стена. А за стеной — пустота. Стертые. Что там — никто не знает. Говорят, смерть. Говорят, хуже смерти. Говорят, свобода. Но кто проверял?

Я отворачиваюсь от окна и возвращаюсь к столу.

Работа ждет.

***

ГЛАВА 3. Файл

Новый сектор оказался в другом конце Серого пояса. Добираться дольше — сорок семь минут вместо тридцати пяти. Но рейтинг вырос на три единицы, и я теперь могу позволить себе этот маршрут. Система справедлива: больше пользы — больше привилегий.

Сектор 12 встретил меня запахом старой бумаги и пыли. Странно, я думала, в мире давно всё оцифровано. Оказалось, нет. Самые старые записи, самые секретные документы хранятся в физическом виде — так надежнее.

Мое новое рабочее место — огромный зал без окон. Ряды стеллажей уходят в темноту под потолок. Между ними узкие проходы, в которых с трудом разойдутся два человека. Воздух сухой и теплый — чтобы бумага не портилась.

Коллег здесь немного. Человек десять на весь этаж. Мы работаем в разных концах зала и почти не пересекаемся. Иногда вижу вдали серые фигуры, скользящие между стеллажами. Иногда слышу шаги. Но никто не здоровается, не заговаривает. Здесь так же, как везде: разговоры отвлекают. Разговоры опасны.

Моя задача — разбирать старые дела. Ящик за ящиком, папка за папкой. Проверять, нет ли ошибок в оцифровке. Сверять с оригиналами. Иногда находить то, что не должно было сохраниться.

Первые дни я просто привыкала. Ритм работы здесь медленнее, чем в отделе коррекции. Никто не гонит, никто не считает задания. Начальник заглядывает раз в день, молча кивает и уходит. Остальное время я одна среди бумаг.

В перерывах я выхожу в маленькую комнату отдыха. Там есть стол, два стула и автомат с синтетическим чаем. Иногда там сидят другие. Мы едим молча, глядя в свои планшеты или в стену. Никто не заговаривает первым. Я тоже молчу.

***

На пятый день я нашла окно.

Оно было в конце длинного коридора, за которым, казалось, ничего нет. Просто тупик. Но если свернуть за угол и пройти между шкафами с документами, открывается маленький закуток. Там, высоко под потолком, узкое окно-щель, как в моей капсуле.

Я встаю на ящик и смотрю.

Отсюда видно весь город. Настоящий обзор — не то, что из моего окна с видом на стену.

Стекло мутное, в разводах, но сквозь него угадываются очертания.

В центре, далеко-далеко, поднимаются башни Сияющего кремля. Они отражают даже тот скудный свет, что просачивается сквозь купол.

Смотрю на Грязную зону и чувствую, как щемит в груди.

Там мое детство.

Мы жили на окраине Грязной зоны, в доме, который построили задолго до Системы. Пять этажей, облупившаяся краска, лестница без перил. Квартира на четвертом — две комнаты, вода из колонки во дворе. Туалет тоже на улице.

Отец работал дворником в секторе серых. Каждое утро, затемно, он садился в переполненный транспорт для пятен — старые ржавые вагоны, которые везли рабочую силу на другой конец города. Час тряски, давки, затхлого воздуха. Потом — смена. Двенадцать часов.

Он подметал улицы. Те самые, по которым ходили серые, спеша на работу. Собирал мусор, который они бросали мимо урн. Стряхивал пыль со скамеек, где они сидели в редкие минуты отдыха.

Руки у него были в мозолях — от метлы, от совка, от тачек с мусором. Но руки были чистые. Он мыл их перед тем, как войти в дом. Это был ритуал.

— Нельзя нести грязь туда, где чисто, — говорил он.

Я думала, он про наш дом. Теперь думаю, он про меня.

Иногда, очень редко, он приносил находки. Кто-то из серых обронил книгу. Кто-то выбросил старый журнал с картинками.

Когда он видел меня, он улыбался. Всегда улыбался, как бы ни устал, как бы ни болела спина после двенадцати часов с метлой.

— Неймира, — говорил он, садясь на табуретку — Иди сюда, рассказывай, что сегодня узнала.

Я прижималась к нему, чувствуя запах свежего воздуха и листвы. Для меня это был запах отца. Запах дома. Запах любви.

Моя мама была врачом. Она работала в медпункте для рабочих. Маленькая комнатка в подвале. Оборудование — стол, кушетка, коробка с просроченными бинтами. Лекарства — только самые дешевые, синтетические, которые почти не помогали.

Она принимала всех, кто приходил. Шестнадцать часов в сутки, без выходных, без права на ошибку. Если пациент умирал — могли обвинить, понизить рейтинг. Если отказывалась принять — тоже.

Руки у нее всегда были красные, потрескавшиеся, в мозолях. От постоянного мытья с дешевым мылом, от холода, от усталости. Но когда она брала меня за руку, я чувствовала только тепло.

Иногда, вечером, когда мы сидели при свечах (электричество часто отключали), мать напевала какую-то песню. Тихо, почти без слов. Мелодия была странная — не такая, как те, что крутили по городскому радио. Более живая, более теплая.

— Что это? — спросила я однажды.

— Колыбельная, — ответила мать. — Мне моя мама пела.

— А твоя мама где?

— Далеко, — она отвернулась. — Очень далеко.

Я не стала спрашивать больше.

Отец в такие моменты смотрел в окно. Там, за грязными стеклами, виднелись огни Серого пояса. Ровные, геометричные, правильные. А еще дальше, в самом центре, слабое свечение центра.