Сжечь мосты

Пролог

Ветер здесь всегда пахнет по-разному. Сегодня, например, он пахнет свободой и чуть-чуть железом, наверное, от старого понтонного моста внизу. Я стою на краю обрыва, и мне кажется, что если сделать шаг, то не упадёшь в воду, а взлетишь над Енисеем. Ветер насквозь продувает мою ветровку, треплет волосы, лезет в глаза, но я только сильнее сжимаю кисть.

Я пишу реку, но ничего не получается. Краски слишком блёклые, чтобы передать этот свинцовый блеск воды и синеву льда у берегов.

- Линка, отойди от края, сдует же, - слышу я сзади спокойный, чуть хриплый голос отца.

Он стоит чуть поодаль, опираясь спиной о сосну, и смотрит не на меня, а туда же, куда и я, на другую сторону. В одной руке у него дымящаяся сигарета, которую он, кажется, забыл затянуться, в другой помятый термос с кофе. Папа всегда плохо умел отдыхать, даже здесь, на природе, он выглядит так, будто решает в уме сложную задачу. Но сегодня он улыбается.

- Не сдует, - отзываюсь я, макая кисть в воду. Вода в банке уже стала серой, как небо, - Я держусь.

Папа тушит сигарету о ствол, прячет окурок в карман куртки (никогда не бросает мимо урны, даже в лесу) и подходит ближе. Я чувствую запах табака и его одеколона. Он встаёт у меня за спиной, и мне сразу становится теплее, потому что он закрывает меня от ветра.

- Покажи-ка, - кивает он на холст.

Я морщусь. Показывать не хочется, мазня же. Но папа не искусствовед, он смотрит по-своему. Он долго молчит, разглядывая мои попытки поймать течение. Я уже хочу закрыть холст спиной, но он вдруг кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.

- Никогда не позволяй никому заставить тебя перестать рисовать, Линка, - говорит он тихо, но так, что я слышу каждое слово сквозь шум ветра, - Слышишь? Это твоя сила. Когда всё рушится, когда кажется, что земля уходит из-под ног... ты просто бери кисти и рисуй. Обещаешь?

Я поднимаю голову и смотрю на него. В его глазах тот самый свет, который я всегда боялась потерять. Тёплый, уверенный, принадлежащий моему папе.

- Обещаю, пап. А с чего вдруг такие речи? - хмыкаю я, - День рождения у меня через месяц, а не сегодня.

Он улыбается, легко щипает меня за щёку холодными пальцами.

- Просто напомнил. Идём, художник. Пока ты тут ветер ловишь, шашлык остынет.

Тот день я запомнила до секунды. Запах дыма, папин смех, когда он уронил кусок хлеба в золу, и то, как солнце всё-таки пробилось сквозь тучи перед закатом и раскрасило реку в розовый.

Мы не знали тогда, что это был последний тёплый день. Последний, когда он был просто моим папой, а не человеком с потухшим взглядом, который сутками пропадает в городе, пытаясь залатать дыры в деле, которое кто-то ловко и подло пустил ко дну.

Три года спустя.

Московский коридор Академии живописи, ваяния и зодчества - это отдельный вид испытания. Длинный, холодный, с мраморными полами, по которым эхом разносится каждый звук. Здесь пахнет воском, старой пылью и деньгами. Очень большими деньгами, запертыми за тяжёлыми дверями мастерских.

Я стою у расписания, вжав голову в плечи. Пальто у меня дешёвое, китайский пуховик, купленный ещё в Красноярске на распродаже. Он меня, конечно, греет, но здесь, в этом дворце, я чувствую себя в нём голой. Все эти блондинки с идеальными укладками и парни в кашемировых шарфах смотрят сквозь тебя.

Я в который раз прокручиваю в голове папины слова. «Твоя сила». Легко сказать, когда ты стоишь на обрыве над родной рекой. А когда ты одна в огромном городе, а дома отец еле держится на плаву после разорения...

Я не замечаю их. Просто краем глаза вижу движение, а в следующую секунду в плечо врезается что-то тяжёлое и твёрдое, как камень.

Удар такой силы, что я делаю шаг в сторону, едва не поскользнувшись на гладком полу. Папка с этюдами вылетает из рук, с гулким шлепком падает на пол, и несколько листов выскальзывают наружу, веером рассыпаясь по мрамору.

- О, тормознутая, - слышится ленивый смех сбоку.

Я поднимаю глаза.

Их четверо. Дорогие стрижки, дублёнки, наглые, сытые лица. Тот, кто в меня врезался, стоит ближе всех. Высокий, с тёмными волосами и глазами такого цвета, что непонятно, то ли серые, то ли голубые, но очень светлые. Красивое лицо, опасное. Такое, какие рисуют на обложках, но в жизни от них хочется держаться подальше. Он даже не смотрит на меня толком. Просто скользит взглядом по моему дешёвому пуховику, по дешёвым краскам на пальцах, по рассыпанным рисункам. В его глазах лёгкая, почти скучающая насмешка.

Он не извиняется. Ни звука. Просто отводит взгляд, будто я пустое место, и идёт дальше. Компания течёт за ним, даже не глядя под ноги. Один из них, светлый, наступает прямо на мой набросок углём, оставляя на нём грязный след подошвы.

- Эй! - вырывается у меня, но голос звучит тихо и жалко.

Они уже далеко. Только эхо шагов в коридоре.

Я стою на коленях посреди этого роскошного холла и собираю рисунки. Рисунки, которые рисовала дома в кухне, пока отец пил чай и делал вид, что всё налаживается. Руки дрожат, но скорее не от холода, а от злости. На них, на себя, на это проклятое пальто.

«Когда всё рушится - рисуй».

Встаю, прижимаю папку к груди и делаю глубокий вдох. В коридоре академии шумно, но мне кажется, что я слышу только ветер. Тот самый, с обрыва.

Здесь будет тяжело. Очень тяжело. Но я всё равно буду рисовать. Я обещала.