Шах и мат. Любовь Сатарова

ГЛАВА 1

Шах и мат. Любовь Сатарова.

Восемь месяцев спустя...

Самолёт делает довольно жёсткую посадку, и спустя несколько минут салон притихшими людьми заполняется скрипучим голосом пилота, который объявляет стандартное приветствие пассажирам.

Надев солнцезащитные очки, сложив в клатч телефон с наушниками, покидаю своё кресло, едва не забыв ручную кладь.

За стеклом терминала раскалённый август.

Солнце печёт, и воздух густой, расплавленный, обволакивает кожу влажным удушающим коконом.

И мысленно хвалю себя за решение надеть хлопковый сарафан.

В зоне вылета верчу головой в поисках свободного такси, но взглядом натыкаюсь на бывшего водителя. Бедром прислонившись на крыло белого «порше», он мониторит свой телефон.

Это неожиданно. И странно.

Насколько мне известно, мужчина у нас уже полгода не работает.

Пока его внимание сосредоточено на мобильнике, мне удаётся незамеченной прошмыгнуть через пешеходный тротуар к машинам с шашками. Ловлю себя на мысли, что двигаюсь как шпион из дешёвого триллера — плечи сжаты, шаги быстрые и беззвучные.

Периферийным зрением замечаю, что Ярослав поглядывает на запястье с часами и озирается по территории аэропорта. Ему идёт льняной костюм цвета слоновой кости, лёгкая небритость и отросшие взъерошенные волосы.

В общем, бывший шофёр по всем фронтам преобразился.

Однако я чётко и недвусмысленно выразила просьбу — никого за мной не отправлять, не встречать и не распространяться о моём визите.

Но родня упрямо сделала по-своему, проигнорировав мои пожелания.

Жаль.

И внутренний барьер вырастает мгновенно, ещё больше отрезая настоящее от прошлого.

Я делаю знак таксисту, который стремительно подъезжает. Водитель выскакивает из автомобиля, поспешно хватая мою ручную кладь, и с требованием разместиться на заднем сиденье как можно скорее.

В итоге Ярослав замечает меня и вглядывается, видимо пытаясь понять мотивы моих действий.

Их нет. Просто я так чувствую.

Не реагирую на его выгнутую бровь и вопрошающий взгляд. Объясняться с ним не намерена.

Сообщив адрес иностранному водителю, принимаю вызов от Марианны.

— Милая, привет. С возвращением, — в её тоне смешивается радость и лёгкое напряжение.

— Привет, Мари. Спасибо, — отвечаю сдержанно, и голос звучит сухо.

— Всё в порядке? Ярослав звонил...

— Всё хорошо. Но я же ясно сказала: без машины и встреч.

— Ладно, родная. Не кипятись, мама хотела как лучше, — произносит она осторожно. — Как прошёл полёт?

— С пользой. Слушала онлайн-конференцию.

— Такая умничка. Люссия готовит умопомрачительный ужин. И все твои любимые блюда, — уголки губ приподнимаются в мимолётной улыбке. Я соскучилась по шедеврам нашего повара. — Давно мы ее такой оживлённой не видели.

— Не стоило беспокоиться.

— Ещё как стоило. Мы же тебя целую вечность практически не видели. И соскучились до боли, — мягкие нотки на том конце провода действуют успокоительным.

— Мари, ты прекрасно знаешь, что всё взаимно.

— Кстати, мама... — начинает сестра, и я моментально напрягаюсь.

— Стоп. Не нужно, Марианна.

Именно эти слова служат для нас красным сигналом — опасной и запретной зоной.

— Давай как в старые добрые времена?! Ужин, уютный вечер. Поболтаем спокойно.

— Не могу дать конкретики. У меня запланирована встреча, — и в данную минуту я подаю на неё заявку, оплачивая первоначальный взнос.

— Уже? Ты же только с трапа сошла.

— Так вышло.

— Ну хорошо. Василина, так до этой загадочной встречи — уйма времени, — настойчиво продолжает гнуть своё, очевидно, она не отстанет. — Мы давно не виделись. Видеосвязь не считается. И не передать, как мы по тебе соскучились. Прошу тебя, пожалуйста...

Я не могу сестре отказывать. Мы сплотились с ней и поддерживали друг друга, пока переживали трагедию.

— Уговорила. Скидывай адрес, — капитулирую, понимая, с кем придётся столкнуться, а значит запастись неимоверным самообладанием необходимо.

Но я действительно тоскую по братику и сестре, несмотря на каждодневные переписки и дозвоны.

— Отлично! Я люблю тебя. Обожаю тебя.

— Я тоже, дорогая.

*****

Сняв номер в самой дешёвой гостинице, раскидываю вещи по полкам, затем иду принимать душ. Жара безжалостная, кондиционер в комнате не работает, и смыть дорожную пыль хочется.

Включив холодный напор, не мешкаясь встаю под жалящие струи и такие освежающие.

Восемь месяцев... Восемь чертовых месяца ада.

И даже в самом страшном кошмаре представить не могла, через какие испытания придётся пройти нашей семье.

Встряхиваю головой. Сейчас не время думать об этом. Не перед ужином.

Только навязчивые мысли запустили эффект домино, цикл воспоминаний транслируется кинофильмом.

Он умер. Совсем внезапно. С вопиющей несправедливостью.

Отец. Папочка.

Слёзы отсутствуют, они высушены.

Я их выплакала над его кроватью, на кладбище и могильным гробом, а потом ещё несколько месяцев.

В тот самый день. Якобы отправившись по рабочим моментам. Они полетели в Испанию с определёнными целями.

В тот день, когда мы с Марианной посетили оперу, предки целенаправленно улетели для прохождения позитронно-эмиссионной томографии всего тела и дополнительной сдачи анализов.

Так как обследования российских клиник выявили рецидив, редкую онкологию у отца.

Синхронный первично множественный рак — рак поджелудочной железы и печени. Неоперабельный. Прогрессирующий.

Со всеми сопутствующими болезнями: сахарный диабет. Панкреатит. Необъяснимая потеря веса и так далее.

И тогда началась борьба за жизнь. В одиночку.

Я ведь знала. Предчувствие чего-то страшного и надвигающегося царапала подкормку сознания.

Но вытесняла тревогу. Не желая обращать внимания. Эгоистично думая только о себе. О том, чем гордиться сложно.

А они скрывали всё от нас. До последнего момента. Пока метастазы не достигли пика.

ГЛАВА 2

Мне разрешили увидеть его, когда спустили в холодильник.

Стальная, тяжелая дверь отворилась, выпустив струю воздуха, смрадившего могильной обречённостью — металлом, стерильностью и тишиной, плотной и тлетворной.

Он лежал на ледяном ложе с закрытыми веками, которые уже никогда не дрогнут от смеха.

Его лицо с правильными чертами, неузнаваемо-белое, восковое, было разглажено рукой небытия. И от этой стылой, скульптурной красоты становилось жутко и дико.

— Па-па… — звук застрял не в горле, а где-то в разорванной диафрагме, выдохнулся стоном. Я медленно приближалась к нему, и пол казался зыбким, и ступни словно проваливались. — Папочка… Милый мой… — Осторожный шёпот трещал, как тонкий лёд, после которого началась немая агония. Крик, который не мог вырваться наружу целиком, остался где-то глубоко, и давящим камнем.

Вернись! Ты должен дышать! Посмотри на меня. Посмотри, папуль.

Безумный монолог стучал в висках, но губы лишь беззвучно шевелились.

Всё внутри обрывалось и плыло в бездну. Мгновения нашей жизни — его руки, крепкие и надёжные, подбрасывающие меня к потолку, запах его одеколона в воскресное утро, тепло ладони на голове — всё это пронеслось не кадрами, а окровавленными осколками. Они резали изнутри.

Я смотрела на прекрасное лицо и не могла соединить в голове несовместимое: вот он, самый родной человек. И вот он — уже усопший. Мертвец. Боже, как же это непостижимо.

Мозг отказывался принимать азбучную истину вселенной: эти глаза больше не откроются. Никогда.

Это «никогда» гудело в ушах чёрным набатом. И этот погребальный звон оглушал.

Он никогда не прижмёт к себе, не потреплет по волосам, не выскажет иронии и словесной поддержки.

Не поцелует в лоб перед сном. Конец поцелуям. Конец всему, во что верила. И «папочка» не сорвётся с губ.

Я захлёбывалась, задыхалась, в полную грудь, но лёгкие не раскрывались. Слёзы текли ручьями, горячими и безудержными, смывая внешний мир, но не обжигающую горечь. Я касалась его руки — пальцы были неестественно холодными, жёсткими и твердыми.

И этот запах… Сладковато-приторный, противный, чужой — запах распада, въедался в ноздри, в волосы, в саму душу.

От этого всего, от клокочущего, животного ужаса поднималась тошнота.

Инстинкт оказался сильнее разума.

Рыдая, я приподнимала холодные плечи отца, уткнувшись лицом в грудь, в прохладную ткань больничной рубашки, искала признаки тепла, тень знакомого запаха табака, его до боли родного аромата — а находила только абсолютную безысходность.

Грань боли не просто зашкаливала — она ломала пополам, ослепляла и потрошила.

Он умирал один. Остался один на один со своей болезнью, в то время как она вынашивала убийство.

Она не позволила нам прошептать ему самое главное. Она украла не просто отца. Она украла последнее «прости», последнее «спасибо», последнее «я люблю тебя сильнее всех на свете».

Именно там, под мертвенно-белым светом ламп морга, среди тишины, нарушаемой только гулом холодильных установок, во мне что-то умерло и родилась ненависть.

Я отреклась от неё. Теперь эта женщина — только Русанова Лидия.

Чужой человек в чёрном платье. Мать Марианны и Демида. Но не моя. Моя мать умерла в тот же день, что и отец.

Я ненавидела её и презирала. Яростно и всепоглощающе.

За внутреннюю тьму, ставшей моей ямой и моей сутью.

За цели и ориентиры, которые потеряла, и находилась в вакууме бессмысленности.

За утраченную веру. Ведь тогда я поняла, что предательство и предатели способны нести лишь близкие и родные.

На похоронах присутствовало много людей. Их лица плыли калейдоскопом отрепетированных масок — прилично-скорбные, натянутые.

Они жали руку, говорили какие-то слова, но их глаза были такими пустыми, а мысли уже там, за дверью, о делах, ужине с партнёрами, курсе доллара.

Они выражали соболезнования, а за порогом тут же стирали его из памяти, подобно случайному эпизоду.

Их жизнь текла как ни в чём не бывало. Моя застыла, пригвождённая к этому гробу, к этой могильной сырости.

И тогда, в самый пик этого леденящего одиночества, сквозь тупую боль всплыло единственное живое имя. Аким.

Я ждала его. Безумно, упорно и с последней надеждой. Ждала в больнице, когда часы тянулись годами.

Ждала мужчину во время всей унизительной борьбы с бумагами и равнодушными взглядами. Ждала, когда священник говорил слова, а я смотрела на тёмный гроб, ненавидя его полированную безупречность.

Ждала Акима, когда земля с глухим, окончательным стуком посыпалась на крышку — и казалось, она засыпала меня заживо.

Ждала на поминках, вглядываясь в дверь каждый раз, когда она открывалась. Я смотрела в пустоту до рези в глазах, до галлюцинаций, мне чудился его силуэт в каждом присутствующем. Но Сатаров не пришел.

Жестоко отсутствовал.

Он оставил меня. Бросил в самое пекло, отступил, когда всего лишь требовалось его молчаливое присутствие. Он предал не только меня. Он предал папину память, их многолетнюю дружбу.

А потом нам нанесли новый удар — циничный и добивающий.

После похорон, когда душа вывернута наизнанку, дно достигнуто и казалось, хуже уже быть не может, нам равнодушно сообщили: семья Русановых — банкроты.

Банки и кредиторы, как истинные алчные стервятники, налетели на имущество, нажитое годами.

Счета выпотрошили до нуля. Резиденция, машины — конфисковали, пустили с молотка под какофонию незнакомых терминов.

Осталась лишь трёхкомнатная квартира, доставшаяся Лидии по наследству.

Всё ушло. Каждая копейка. На лечение, на клиники, на заграничных и многообещающих специалистов, которые в итоге лишь разводили руками. Даже этот последний, чудовищный транзит его тела из Испании, даже панихида — для кого-то стало средством дохода. Все хотели только одного: содрать с нашего горя максимальную цену.

Я глотаю воздух, но он не идёт.

В горле — судорожный, болезненный ком, грозящий разорвать гортань. Губы прикушены до крови, во рту — вкус меди и соли, а перед глазами пляшут чёрные, беспощадные мушки. Я здесь не для сантиментов. Не для прошлого.

ГЛАВА 3

Воздух в светлой столовой слишком вязкий. Атмосфера за столом искрит тихим напряжением, которое я невольно впитываю губкой и отвечаю на него внутренним сопротивлением.

— Как дела, Василина? — Всё же эта женщина обращается ко мне вопреки договорённости.

Мне тяжело. Невыносимо. Весь фокус внимания пытаюсь удержать на Демиде и Марианне. Концентрируюсь на рассказах о новой школе братика, командировках сестры.

Но тонкий, знакомый до боли профиль сбивает с прицела, отвлекая навязчивыми мыслями.

Она и Демид живут в особняке. Не таком помпезном, как наш прежний. Но дом просторный, со всем необходимым, выдержанный в безупречном современном стиле.

Каким образом он ей достался? Откуда у неё средства на его содержание, на небольшой штат персонала? Впрочем, если честно, мне уже неинтересно.

— Нормально, — глухо отвечаю, бесцельно копошась вилкой в тарелке. Хотя я с утра только одну чашку кофе пропустила, но в горло ничего не лезет.

Она постарела. Высохла.

Седые пряди настойчивее пробиваются сквозь укладку, а морщины, будто ножом, прорезались глубже и стали многочисленнее. Зелёные глаза, когда-то яркие, потускнели; взгляд — угасший. Синие тени под ними кричат о бессонных ночах. Но внутри меня — ни капли жалости. Ничего. Полная пустота. Она никого из нас не пожалела. Отобрала у отца последние крохи времени.

— Ты так изменилась.

— Ничего особенного. Просто состригла волосы.

— Тебе идёт, — оставляю её оценку без комментариев. В её мнении я не нуждаюсь. — Я знаю, что ты работаешь. Но так и не поняла кем. Надеюсь, не оставила свои увлечения?

— Если бы я хотела, чтобы ты знала, тебе не пришлось бы спрашивать.

— Селина, — Марианна накрывает своей ладонью мою руку. Её прикосновение обжигает, как раскалённое железо. — Пожалуйста, не будем...

— Всё, что было связано с прошлой жизнью, я оборвала. Начисто. Никаких увлечений. Хобби. Как и подруг. Друзей. У меня никого нет, — выкладываю, не разрывая с ней зрительного контакта. — Проблемы с доверием, знаешь ли.

— У тебя есть мы. Но понимаю, что всё... Всё навалилось одновременно, и принять это довольно сложно.

— Понимаешь. Серьёзно?! — Срывается смешок с губ. — Как по-моему, всё очень просто.

— Василина, — сестра мечет тревожный взгляд от меня к Лидии, её щёки пылают алыми пятнами.

— Мари... Я здесь ради тебя и Демида. И этого достаточно. Но отвечать на её вопросы не горю желанием.

На девайсе загорается уведомление. Читаю, отписываюсь о скором прибытии одним движением пальца.

— Марианна. Всё в порядке, — её голос, когда-то певший колыбельные, ласковый и до невозможного любимый, теперь царапает барабанные перепонки наждачной бумагой, впиваясь под кожу.

— Я не сомневаюсь, — переключаюсь вновь на неё. Взгляд в упор, вкладываю в него холод и презрение. — Уверена, и спишь спокойно.

— Родная... — Это слово режет слух. Режет всё внутри.

— Нет. Не нужно так говорить, — отодвигаю приборы, опуская руки.

Внешне я спокойна. Но под гладью самообладания бушует хаос, клокочет горечь. Как она может? Как?

Она смотрит на меня с мольбой, а в моём сердце — ни единого отголоска. Ни звука. Клянусь, я никогда не думала, что всё обернётся именно так.

— Не смей меня называть родной, — бросаю твёрдо, впиваясь ногтями в ладони под столом.

— Не будь такой жестокой, Василина.

— Жестокость — это твоя тема. Разве нет?

— Этот груз...

— С меня достаточно, — резким движением швыряю салфетку в тарелку и встаю с кресла.

Больше не могу. Дышать с ней одним воздухом — кощунство. Каждая секунда отравляет, каждое мгновение здесь — предательство памяти.

— Лина, не нужно, — Мари вскакивает следом.

— Василина, ты ничего не знаешь. Когда-нибудь я всё расскажу...

— Послушай, Лидия, — её имя слетает, словно плевок. — Я не хочу тебя слушать. Я не хочу тебя знать. Ничего не изменилось с того дня в больнице. Я по-прежнему ненавижу тебя. И время не поможет. Общаться с тобой — выше моих сил. Мари, мне пора.

— Василина! Успокойся. Сестрёнка, ты слишком сурова. Несправедлива. Каждый шаг имеет причину. Мама может всё объяснить.

— Расписать убийство отца — в подробностях? — вырывается из меня.

— Она же наша мама! — Марианна отшатывается, словно от пощёчины, и глаза её расширены от ужаса.

— Была. До того дня, — чеканю, не щадя её чувств, не оставляя места оправданиям.

— Ты вынесла ей приговор, не видя всей картины. И именно не зная всех подробностей. По сути, ничего не зная, — тихо говорит Марианна, и её голос плещется болью.

— Его смерть — вот и вся суть. Если ты продолжишь в таком же духе, если продолжишь её защищать... Мы перестанем общаться, — шепчу поспешно.

— Это ультиматум? — спрашивает она осторожно, и я чувствую, как трещина проходит между нами.

— Да. Он самый.

Она молчит. Мы измеряем друг друга взглядами — её умоляющим и растерянным, моим непоколебимым.

— Что ж... Ладно, — выдыхает она спустя минуту с видимым усилием над собой. — Давай успокоимся. На сегодня и правда достаточно. Завтра, после встречи с душеприказчиком, предлагаю увидеться. Не хочу оставлять тебя одну.

— Спишемся. Демид? Попрощаемся, малыш?

Он сразу не отвечает. Его большие глаза блестят влажным блеском, губы дрожат, и личико смертельно бледное.

— Я не хочу, — качает головой.

Чёрт. Кажется, я его напугала.

— Почему, братик?

— Где моя Василина? Куда ты дела мою сестру?! — кричит он неожиданно, вскакивая настолько резко, что стул с грохотом опрокидывается на паркет.

Прежде чем я успеваю найти слова, он разворачивается и бежит прочь. Приглушённые, разрывающие душу рыдания быстро растворяются в глубине чужого и безупречного дома.

Прости меня, родной. Эгоистичная сестра из меня вышла.

— Мари, передай Лусии благодарность от меня. Ужин идеальный, — произношу севшим голосом. — Я пошла.