Шах и мат. Любовь Сатарова

ГЛАВА 1

Дверь захлопнулась за ней с приглушённым, но роковым щелчком.

Звук, короткий и бесповоротный, как щелчок предохранителя, отдался эхом в гробовой тишине кабинета. Точка. Приговор вступил в силу.

Я застыл, впитывая тишину. Ждал, пока её шаги не растворятся в безмолвии коридора, пока не стихнет сдавленный шум механизма лифта. И только тогда, через силу, будто разгибая сведённые судорогой мышцы, разжал пальцы.

На тёмной коже кресла зияли четыре безобразные вмятины — глубокие, рваные, будто следы когтей. Я смотрел на них со странным, почти клиническим любопытством, пока в ушах снова не зазвучал её голос, бивший по нервам наотмашь.

«Меня просто выворачивает от твоей показной порядочности».

Гребанные слова повисли в воздухе, отточенные и беспощадные.

Они били не в гордыню — они вонзались в самое нутро. В вечно сочащуюся рану, которая никак не заживала.

Я подошёл к панорамному окну, и мир предстал в своей равнодушной красе.

Закат догорал багровым пеплом, кляксами растёкшимся по грязно-сизому горизонту. Город внизу зажигал свои бездушные огни, мириады звёзд в бетонных стенах.

У каждого здесь своя драма, своя война, и своя тихая гибель.

«Порядочность». Какое жалкое, какое лицемерное слово. Оно ничего не значило ни в тот злополучный день, ни сейчас.

Я сомкнул веки, и из-под них проступил её образ. Стойкая. Сильная. Не с иссечённой болью, с глазами и голосом, полным жгучей ненависти.

А та. Та, что явилась ко мне тогда, одурманенная наивной, хрупкой надеждой.
С тем самым «небом в глазах», которое мне предстояло разбить в дребезги собственными руками.

Тогда это казалось единственным выходом. Багир только что узнал приговор — жестокий.

Без права на вето.

Мы сидели в этом же кабинете, в той же темноте со светом настольной лампы. Нераспечатанная бутылка коньяка стояла нетронутой — слишком яростный спор между нами завязался.

«Она не переживёт этого, Аким, — голос моего друга, моего названого брата, был тихим и страшно спокойным. Спокойствием человека, уже обречённого. — Она сильная, но её сила — в открытости. А этот мир… он её сожрёт с потрохами в первый же день, как только я закрою глаза. Ей нужна броня. Ей нужен… ты».

Я изначально отказался. Резко и грубо.

Потому что уже видел этот путь во всей его неприглядной ясности. Видел ту ловушку, в которую мы загоним её сами. И свою роль — роль палача, холодного стратега, который будет ломать её душу ради спасения её же жизни.

Но Багир был непреклонен. Он не просил — он завещал. Последним шёпотом, как искупление вины за то, что оставляет её одну, за их несбывшиеся планы с Лидией.

«Ты единственный, кому я доверю её жизнь. Не счастье — жизнь. Потому что счастье… его, возможно, и не существует в той суровой реальности, куда ей предстоит шагнуть».

И он был прав. Хотя отчасти.

План был простым и чудовищным в своей изощрённости.

Сначала — оттолкнуть. Заставить возненавидеть так сильно, чтобы презрение стало её опорой, её топливом на первое время.

А потом, спустя положенный срок, — предложить сделку.

Я согласился. Потому что был должен ему всем. И из-за неё. Потому что даже тогда, вышвыривая её за дверь той убогой квартиры и глядя вслед её шатающейся походке, потерянной фигуре в темноте, чувствовал, как внутри разрывается на части что-то впервые ожившее во мне, кричащее от бессилия и стыда.

Я соглашался не на сделку. Я подписывался под собственной, растянутой на месяцы казнью. Под медленным удушьем от вины и необходимости быть тем, кого она презирает больше всех на свете.

Сегодняшняя встреча дошла до кульминации этого маскарада. Я отыграл свою роль безупречно — непоколебимая скала, бесстрастный расчёт.

Я держался до самого конца. Сносно. И всё же... до того, пока она не спросила, глядя прямо в душу:

«Ты сейчас сказал правду? Всю?»

В этот миг вся моя хлипкая конструкция — карточный домик из контроля и цинизма — рухнула с оглушительным треском.

Сквозь руины хлынуло похороненное заживо: призрак её сломленного взгляда, привкус её губ, на которые у меня больше не было права, оглушительный рёв собственного предательства.

Я сказал правду. Всю, какую только мог выговорить. Ту, что не впишется ни в один бизнес-план, ни в какую стратегию. Ту, что свелась к жалкому, человеческому: «Я устал врать».

И это моя единственная, крошечная победа в долгой войне с самим собой. Безоговорочная капитуляция.

Внезапная вибрация мобильного разорвала тишину. На ослепительном экране — «Адель».

Я не стал поднимать, не видел смысла.

Мы всё уже обсудили. Наши переговоры были ещё более бесстрастными, чем сегодня с Василиной.

Адель — великолепный стратег. Она поняла всё с полуслова, просчитала выгоды и потери, кивнула.

Наш брак давно превратился в успешный совместный актив. Его ликвидация была лишь вопросом времени и удобного момента. Никаких слёз, никаких претензий.

Только лёгкая, едва уловимая усмешка в уголках её губ, когда я сказал, на ком женюсь.

«Интересный реванш, Аким, — подвела она итог. — Надеюсь, она разобьёт тебе сердце так же профессионально, как ты когда-то разбил её. А потом моё. Это было бы… поэтично. И справедливо».

Возможно, она права.

Я отвёл взгляд от окна, и он наткнулся на серебряную ручку, одиноко лежащую на столе.

Подарок от Багира. «Пиши свою судьбу сам», — сказал он, вручая её.

Горькая, чёрная ирония.

Я не писал свою судьбу. Я лишь ставил подписи под приговорами.
Сначала — под её. Теперь — под своим.

Год. Она думает, это срок нашей сделки.

Для меня это срок приговора.

Год, чтобы сделать её неуязвимой.
Год, чтобы передать ей всё, что знаю, вложить в неё всю свою мощь, превратить в настоящую королеву, способную править одна.

ГЛАВА 2

Семьдесят два часа тишины с её стороны. Ни звонка, ни письма, никакого знака.

Стандартная тактика, но на этот раз обернувшаяся против меня — выждать, заставить нервничать противоположную сторону. Именно так я всегда действовал с оппонентами.

Но я чувствовал, что наступила та самая пауза перед прыжком, когда противник собирает силы, оценивает обстановку и выбирает точку для удара.

Я не нервничал. Я знал, что Василина согласится на сделку. И потому ждал.

А она не подвела.

Первым сигналом стал звонок от моего юриста, Ростислава. Его обычно невозмутимый голос звучал так, будто ему только что сообщили о падении фондового рынка.

— Аким Артурович, ко мне записалась на приём Русанова Василина Багировна. На завтра, десять утра. Формально — для консультации по вопросам наследования.

— И?

— Она прислала заранее список вопросов. Аким… они не про наследство. Они про структуру холдинга «Сатаров-Консолидейт», про механизмы принятия решений в совете директоров, про долю миноритариев и процедуру их выкупа. Это вопросы стратегического инвестора или враждебного поглотителя. Не наследницы.

Уголок моего рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, гримаса одобрения. Наконец-то.

— Прими её. Отвечай на всё, что не нарушает конфиденциальность. И составь для меня меморандум: на что она не спросила, но должна была. Мне интересен круг её интересов.

— Понимаю. И… как себя вести?

— Как с будущим председателем совета директоров. Она им и станет.

Я положил трубку. Игрушка, которую я бросил ей в виде обещаний, была поднята. И она немедленно превратила её в оружие.

Василина не металась в истерике. Она пошла к моему юристу, чтобы изучать мою империю. Чтобы понять, во что именно ввязывается и где могут быть её собственные рычаги.

Вторым ударом стал звонок от управляющего её отцовским особым активом — небольшого, но кристально чистого венчурного фонда «Русанов Кэпитал», которым Багир баловался, как хобби. Управляющий, старый ворчун и гений финансов Марк Ставрицкий, был, казалось, в ярости.

— Сатаров, что вы там наговорили этой девочке?!

— Добрый день, Марк. Что случилось?

— Случилось! Юная леди явилась сюда с двумя аудиторами! Не вашими, не нашими — какими-то левыми ребятами из международной сети! Устроила полноценный due diligence! Сидит третий день, копается в каждом контракте за последние пять лет, требует пояснений по каждой инвестиции! Она что, не доверяет мне? Багир доверял!

«Юная леди». Он ещё до конца не осознавал, с кем имеет дело.

— Марк, успокойтесь. Она имеет на это полное право. Это её фонд теперь. Отвечайте на все вопросы. И… передайте ей от меня: если найдёт хоть одну нестыковку, я уволю виновного лично. Даже если это вы.

В трубке повисло молчание, а потом раздался протяжный, понимающий выдох.

— А-а-а… Так вот какая игра. Понял. Будет сделано. Хотя, чёрт возьми, она уже нашла пару «нестыковок». Мелких, однако… цепкий взгляд у неё. Прямо как у Багира в молодости.

Третий сигнал пришёл не как звонок, а как тихое, но заметное изменение в информационном поле. Моя служба безопасности доложила: активность вокруг Василины резко возросла. Но не со стороны конкурентов. Со стороны нее самой.

Через старые связи отца она начала собирать досье. Не на врагов. На меня. На моих ключевых партнёров. На Адель.

Она проводила разведку, демаскируя и себя, и свои намерения. Это уже никак не смахивало на пассивную жертву.

И сегодня, ровно через семьдесят два часа, она прислала ответ.

Курьер доставил толстый конверт из плотной, дорогой бумаги. Внутри лежал договор.

Проект брачного контракта. Составленный не моими юристами, а, судя по всему, той самой международной фирмой, аудиторов которой она наняла для фонда.

Закончив совещание, я сел в кресло и в предвкушении приступил к чтению. По абзацам. Смакуя каждое предложение.

Уже первые строки произвели неизгладимое впечатление и заставили меня вскинуть брови.

Шедевр цинизма и стратегической мысли… Она принимала все мои условия: год, публичный брак, покровительство. Но оборачивала их в броню своих прав, что у меня невольно перехватило дыхание.

Пункт 3.1. Стороны сохраняют свои добрачные фамилии. Брачный союз не влечёт за собой изменения гражданского статуса фамилий в каких-либо документах, за исключением случаев, прямо предусмотренных законодательством и не подлежащих изменению по соглашению сторон.

Тем самым будущая супруга отрезала символическую возможность поглощения. Русанова оставалась Русановой. Это не просто союз, а альянс равноправных династий.

Пункт 4.2. С момента заключения брака Василина Русанова получает право беспрепятственного доступа ко всем не конфиденциальным отчётам и планам развития холдинга «Сатаров-Консолидейт», а также к еженедельным брифингам совета директоров в статусе наблюдателя.

Пункт 7.1. Для обеспечения личной безопасности и независимости на отдельный, блокированный счёт Василины Русановой, не подпадающий под режим общей совместной собственности, переводится сумма, эквивалентная 5% от оценочной стоимости её наследственной доли на момент подписания. Счёт контролируется исключительно ею.

Создание себе финансового плацдарма — важная составляющая, за что ей можно пожать руку. К тому же не на мои деньги — на свои, но выбивая их авансом. Чтобы ни на секунду не зависеть даже от меня.

Пункт 9.3. Публичные проявления «семейных» отношений ограничиваются заранее согласованным графиком мероприятий. Вне указанных мероприятий стороны ведут раздельный частный образ жизни, что не подлежит огласке или обсуждению в СМИ.

Она очерчивала границы. Чётко, жёстко. Покупала мой статус, но не покупалась сама. Ни на йоту.

Выше всех похвал, малышка.

Пункт 9.4. На период действия настоящего договора стороны обязуются соблюдать супружескую верность.

Я уже мысленно одобрил ее ход. Но это только начало абзаца.

Любые измены, ставшие достоянием общественности и/или нанесшие ущерб репутации одной из сторон, считаются существенным нарушением условий и дают пострадавшей стороне право на односторонний расторжение договора с сохранением всех приобретённых прав и компенсацией репутационных потерь.