Шар голубой

Встреча в эфире

Время идет - не видать пока
На траверзе нашей эры
Лучше занятья для мужика,
Чем ждать и крутить верньеры.

(с) О. Медведев

- Выруби свою шарманку, Панкрат, - раздраженно сказал навигатор. – Неужели нельзя хоть день провести в тишине?

- Не будь занудой, Берлов, - возразил связист. – Музыка облагораживает душу. Вот послушай – Флер ди на Эсперааанса…

- Лет май пипл гоу, Панкрат, надень наушники и не засоряй рубку. – подытожил капитан. – А ты, Берлов, убавь гравитацию. Башка трещит, сил нет.

- Будет сделано, мой капитан, - шутливо поклонился Панкрат и сделал вид, что убавил звук. Грузный Берлов занес большую ладонь над блестящей крышкой приемника. Панкрат заныл:

- Иван Терентич, скажи ему, испортит хорошую вещь.

- Прекратить оба, - рявкнул капитан и потер стянутый шрамом лоб. – Что вы как дети!

Недовольно ворча, бородатые «дети» вышли из рубки. Справочник Б. Бондарева, он же «полное Руководство по путешествиям в открытом космосе» поощрял пикировки как полезные для поддержания атмосферы. Обычно капитан Дзюба соглашался с экспертом, но боль весомее правил. По-хорошему следовало сходить в медотсек и отдаться в заботливые титановые манипуляторы доктора Д-382-ХС, ощутить, как в сосуды вползает датчик и светится сквозь черепную кость… Две таблетки адаптана – и все пройдет.

Капитан потянулся так, что хрустнули косточки, и поднялся из кресла. Стенные панели рубки пошли переливчатой рябью, панорама Москва-сити сменилась просторной гладью Балтийского моря. Говорят, так спокойней - не думаешь, что за тонкой перегородкой ждет жадная пустота космоса. Одним движением Дзюба убрал голограмму. Сияющая бездна открылась вокруг, лохматые звезды, бледные пятна газа, штрихи комет – не хватало лишь невесомости. Мириады неслышимых звуков вспыхивали и гасли, тоненькими иголками впивались в глазные яблоки и кончики пальцев, напоминали – секунда и живой разум, живое тело, мощный корабль со всеми приборами и устройствами превратится во вспышку плазмы. Достаточно одной ошибки. Но он, Иван Дзюба, ошибки не совершит.

Где-то там у Эпсилона Индейца в открытом космосе висит шлюпка. В ней четыре анабиозные капсулы. Четыре человека ожидают спасения. И дождутся. Но оставим личное, капитан.

…В той норе, во тьме печальной,
Гроб качается хрустальный
На цепях между столбов…

Звучно помянув Пушкина, Дзюба вернул на панели пасторальный пейзаж. До окрестностей упрямой желтой звезды оставалась неделя. До Земли – три с половиной парсека.

Узорчатая змейка тату свернулась вокруг запястья капитана, еле заметно пошевеливая хвостом. Зеленый позитив, оранжевая решимость, ни красных ни фиолетовых пятен. Все хорошо. А у Берлова? Где он нынче, на камбузе или в оранжерее? Осторожно двигая пальцами, Дзюба вывел на экран пульта изображение с камеры и увеличил до максимума. Задумчивый Берлов вручную проливал контейнеры с овощами. Тату, смешной попугайчик, красовался на мощной шее. Бурые перышки сосредоточенности, пестрый хохолок гнева, огнистые вспышки быстрых мыслей. Берлов в норме. И Панкрат как всегда в порядке – его тату третьим глазом сияло посреди лба и лучилось желтым довольством. Словно почуяв взгляд капитана, связист ухмыльнулся и помахал камере.

 Все свободное время Берлов возился с огородом. Комбинировал удобрения, световые и тепловые режимы, собственноручно сажал и сеял. К чану с булькающей биомассой он приближался осторожно – пахучая жижа поглощала органические отходы и выглядела так, словно намеревалась сожрать своего пастыря. Зато мясо вызревало что надо и молоко на вкус не отличалось от настоящего. Ну почти…

Камбуз Берлов тоже настраивал сам. В долгом полете все важно, от скверной пищи матросы, знаете ли, и бунтовать начинали. Поэтому – никакой уравниловки. Капитан человек простой, любит борщ и сладкие вафли, гурман Панкрат предпочитает японскую кухню. Самого навигатора устраивала любая еда – лишь бы с хлебом. И сервировочка, белая скатерть, цветы на столе. И лакомства, которые можно утащить в каюту и употребить в одиночестве, под книжки или кино. …Там же плюшки с корицей!

Тяжело топая, Берлов промчался по кольцу коридора в пищевой отсек. Сногсшибательный запах распространялся из камбуза, корабельный енот Мотька уже ошивался у двери, умильно складывая передние лапки.  Чудо-печка тихо попискивала, оставалось ещё секунд сорок. Довольный Берлов погладил бороду. Сколько он воевал со снабженцами в Лунограде, пробивая грамотную умную кухню с кофеваркой, вафельницей и мороженицей, сколько доказывал – на синтезаторе с гидропоникой два года не проживешь, нужно вкусненькое! Поднимает настроение, улучшает аппетит, опять же профилактика. На профилактике бюрократы сломались.

Печь заурчала, крышка духовки поехала вверх. Замечтавшийся Берлов взял прихватки, вгляделся – и уронил противень. Ушлый Мотька тут же ухватил булочку, выплюнул с визгом, и погнал её по коридору подталкивая то мордой, то лапами. Тату вздулась и запульсировала, Берлов понял, что попугай стал красным. Но ему было все равно. Навигатор поднял одну плюшку, выругался и отправился искать Панкрата. Ясно кто, даже камеры можно не проверять.

В тихой комнате тишиной и не пахло. Б. Бондарев в своем «Руководстве» поощрял хобби у дальнолетчиков и Панкрат творил в тихой все что хотел. Связь с Базой ожидалась ещё через час, проблем с волной не намечалось и это радовало. Если контакт пропадал надолго, Панкрат активировал чип, подключал светомузыку, падал в транс и резонировал с телепатом из Лунограда. Сеанс кончался судорогами, галлюцинациями, ещё день-два Панкрат странно слышал и плохо соображал. По счастью нужда в телеграммах возникала не часто.

Таких как он, баловали и берегли – без связиста корабль мог оглохнуть на месяцы. Поэтому тихая комната выглядела роскошно. Ковер из живой травы, стены с тропическими пейзажами, уютное кресло с виброспинкой и подставкой для ног, личная кофеварка, в которой Панкрат ничтоже сумняшеся заваривал экзотические чаи. Плитку лунного улуна, собранного вручную на плантации Моря Ясности, связист берег на обратный путь, но сегодня не удержался. Фоном играл космический белый шум – один из приемников круглосуточно «серфил» окружающее пространство. Три других ловили Солнечную систему, три пары наушников лежали на пульте.

Корабельная правда

…Давно забыли друг друга
Твои седые барбудос…

(с) Адриан и Александр

Створки входного шлюза распахнулись бесшумно. Помещение не реставрировали, на стенах сохранились следы от лазеров и царапины от осколков, на полу – подозрительные бурые пятна. Туристам сделалось неуютно, какая-то малышка в мультяшном комбинезоне сморщила личико, собираясь заплакать, но не успела. Вспыхнул свет, из динамиков грянул гимн витальеров и каперов. Седобородый осанистый капитан в мундире, отделанном золотыми пуговицами, вышел навстречу гостям:

– Добро пожаловать, дамы и господа! Фрегат А-класса «Хелена» и пиратский капитан Арчибальд к вашим услугам. Во время экскурсии вы сможете узнать подлинную историю корабля, все подробности участия экипажа в борьбе за независимость и демократию на планете…

– И про подвиг Верного Генри тоже расскажут? – пискнула голенастая школьница, покраснев от собственной смелости.

– Конечно, юная леди, – густым басом подтвердил капитан. – В кают-компании мы увидим пробоину, которую героический юнга закрыл своим телом, – он погиб, спасая товарищей. Но всему свой черед. В орудийном отсеке, дамы и господа, вы ознакомитесь с вооружением фрегата, в навигационной полюбуетесь на приборы, в трюме на контейнеры для перевозки провизии осажденным повстанцам, на капитанском мостике – покрутите настоящий штурвал, в кубрике испытаете на себе прелести невесомости. На камбузе вам предложат легкий ланч, приготовленный по старинным рецептам лучшими поварами нашего кафетерия. По окончании экскурсии вы сможете приобрести сувениры, памятные значки и билеты на ночную дискотеку «Дорога в космос». Настоятельная просьба, господа и дамы, – будьте бережны с корабельным инвентарем и покрытием внутренних помещений, нелегальные сувениры запрещены! Прошу за мной.

Капитан тронул пусковый медальон, внутренние створки шлюза разъехались, открывая увешанные трофеями стены. Галдящие туристы двинулись следом за экскурсоводом. Щелкали гаджеты, голографируя подсвеченные витрины, эфесы древних клинков, следы взрывов и мужественный профиль бывшего звездолетчика. Подростки крутили браслеты, торопливо диктовали комменты и ставили лайки. Разряженные старухи громко шептались, делясь воспоминаниями – кто сновал, словно птичка, на флаере, подвозя повстанцам провизию и горючее, кто, не покладая рук, трудился в госпитале, а кого соблазнил сам команданте в ночь перед разгромом десанта Конфедерации… «У Хорхе всегда был хороший вкус» фыркнул про себя Арчи, изображая приветливую улыбку. «Этим клушам он и посуду на камбузе не доверил бы».

Экскурсия ползла медленно, словно минутная стрелка перед атакой. Туристы восхищались, ахали, охали, взволнованную малышку стошнило в симуляторе невесомости, старуха в белом споткнулась на лестнице, но была подхвачена мужественной рукой капитана. Пробоина вызвала ожидаемый ужас, штурвал – восторг. Ланч подали на длинной стойке, гости жадно набросились на еду – угощение включалось в цену билета. Долговязый, модно одетый турист воровато оглянулся и поманил к себе капитана на два слова. Понимающе улыбаясь, Арчи долго кивал, затем вывел гостя наружу, в коридорную нишу.

– Вот сэр, подлинные раритеты, не мусор из лавочки. Я вижу, вы хорошо разбираетесь в настоящих вещах, сэр.

Никому из ценителей древностей до сих пор не приходило в голову, что в боевом лазере нет патронов, стеклянная посуда в невесомости чертовски опасна, а кортики и эполеты отменили ещё при батюшке Императоре. Старьё за гроши скупалось в трущобах, заказывалось у местных умельцев. А туристы платили за рухлядь настоящими голденами – из принципа капитан не брал ни инфов, ни кредов (Арчи помнил, как лопались банки, а золото остается золотом).

Напоследок пришлось сняться со всеми желающими, на групповой голограмме и по отдельности. Девицы в прозрачных топиках так и жались к герою пышными бюстами, старухи скалили белоснежные зубы, а у мужчин делались на редкость глупые лица. Арчи терпел. Экскурсии это не страшно. Дискотеки, где он по контракту должен был появляться не менее двух раз за вечер, раздражали его куда больше.

Выпроводив последнюю на сегодня группу, старый боцман снял карнавальный мундир и прошелся по кораблю – не нашкодили ли туристы. Случалось, ляпали граффити на стенах, крали муляжи из специально приоткрытых витрин, ухитрялись даже процарапывать плексиглас, выводя бессмертное «здесь был Джонни». Но в этот раз запакощенные тысячами ног коридоры «Хелены» сверкали, как новенькие, сенсоры работали безупречно, в кондиционированном воздухе ощущалась чуть слышная морская свежесть – как любил _тот_ капитан. Арчи сплюнул и беспомощно выругался – идиоту ведь ясно, честным людям не место в политике. Но команданте Хорхе был уверен, что с несправедливостью надо бороться там, где можешь до неё дотянуться.

Когда заключили перемирие с разгромленной и униженной Конфедерацией, именно Хорхе, в те дни ещё капитан «Хелены», предложил Совету – разоружаться всем. И повстанцам и федератам и витальерам и отчаянным каперам. Кто не хочет жить в мире, пусть валит на четыре стороны – космос большой, планет много. «Хелена» тогда носилась по всей системе, вылавливая упрямцев. Канониры наводили орудия на корабли бывших товарищей, веря – это всё ради светлого будущего. Потом неподкупного Хорхе выбрали первым президентом вольной планеты. Он успел открыть небо, гарантировать детям чистый воздух, а старикам продуктовые пенсии.

Через сто сорок четыре дня президента подорвали вместе с флаером. Ни один из законно избранных не вышел больше к народу без персональной охраны – кишка тонка. Но воздуха вправду стало хватать на всех, без работы народ не сидел, а если кого и высылали на рудники, так ведь не топили в горячем озере и в открытый космос в скафандре без троса не отправляли, как при батюшке Императоре. Жить стало лучше – а если кому жить тошно, так это его проблемы. Зато у деток есть жрачка, гаджеты, флаеры, непрозрачные стены в собственных комнатах, дискотеки по выходным. Своих детей у боцмана не было и он не жалел об этом.

Неприкасаемые

Неприкасаемые

— Одному человеку для деградации достаточно нескольких лет. При условии, что он белый лист бумаги. Известно, что дети, которые попадали в младенчестве к волкам или обезьянам, а такие случаи отмечены в Индии и Африке, через несколько лет безнадежно отставали от своих сверстников. Они становились дебилами. Дебил — это…

 — Я помню.

— Прости. Их не удавалось вернуть человечеству. Они даже ходили только на четвереньках.

— А если взрослый?

— Взрослого волки не возьмут.

— А на необитаемый остров?

— Варианты различны, но человек неизбежно деградирует… степень деградации…

Старик взглянул на Олега, тот кивнул. Он знал это слово.

— Степень деградации зависит от уровня, которого человек достиг к моменту изоляции, и от его характера. Но мы не можем ставить исторический эксперимент на одной сложившейся особи. Мы говорим о социуме. Может ли группа людей в условиях изоляции удержаться на уровне культуры, в каковой находилась в момент отчуждения?

К. Булычев, «Поселок»

Снился дождь – нездешний, свежий. На планете с красивым именем Амфитрита вода с неба струилась, лилась и капала четыреста дней в году из четыреста сорока одного. В промозглой сырости плодились бесчисленные грибки, и водоросли, любой забытый кусок хлеба тотчас превращался в неаппетитную кашицу, любая царапина начинала гноиться. А Павлышу мнился совсем другой дождь – пронизанный буйным солнцем, заблудившийся в тополиных дорожках Нескучного сада. Марина, скинув мокрые босоножки, с хохотом прыгала через лужи, белый шарф вздрагивал за плечами, словно крылья совы. Он бежал следом, придерживая локтем неудобную дамскую сумочку, задыхаясь от счастья. В пузырящихся ручьях отражались глупые тучи, по аллее с веселым визгом носились дети, впереди было целое лето… Марина вернется из экспедиции через год, он на два месяца раньше. И каждый день будет ходить в парк, есть мороженое, сидеть на древней скамеечке у ещё более древней библиотеки. Ждать. Её.

Запахло кофе – сосед Павлыша, экзобиолог Жанно, всегда отвлекался от джезвы, и благородный напиток бездарно выкипал на горелку. Тотчас по коридору прошуршал гусеницами каютный робот, спеша ликвидировать непорядок. Павлыш понял, что уже проснулся, и медленно сел на постели. Приступать к делам ему не хотелось. На Ракушке (так шутники называли РА-58347, наблюдательную станцию на планете) работы набиралось немного. Десяток штатных сотрудников, заезжие наблюдатели раз в году, на полтора месяца лета. С бесконечными насморками и простудами могла справиться и медсестра и госпитальный робот. Дело было в другом.

Зарядка взбодрила доктора. Смахнув с лица щетину, он принял душ, надел свежий светлый костюм, старательно затянул галстук. Кто бы поверил… В кармане пиджака жалобно пискнул анализатор. Павлыш высадил устройство на тумбочку и поменял батарейку, потом пошарил в одежде, выгрузил два цветных камешка, универсальный нож с шестью лезвиями, шоко-тоник, старинный латунный ключ, шалфейный леденец и пуговицу. Привычка набивать ерундой карманы была неистребима, даже психотехники оказались бессильны. Доктор Китайчик, с которым довелось поработать в ледяных пустынях Титана, немало потешался – на абсолютно пустой планете, в корабле, где каждый винтик и каждый фантик подвергают учету и полной утилизации, Павлыш все равно находил пестрый мусор. И доставал его в нужный момент.

Завтрак накрыли в кают-компании. Мидзуэ, единственная женщина, психолог и по совместительству повар на Ракушке, настояла, чтобы команда трижды в день собиралась за столом, обмениваясь новостями. Сама она щебетала как птичка, щедро разбрасывала сверкающие улыбки, а иногда, забывшись, даже мелко кланялась собеседнику. Порой от смеха миниатюрной японки веяло жутью, но если бы не её заботы, экипаж давно пришлось бы менять.

За столом собрались почти все, только метеоролог Вяйнемяйнен с утра в сотый раз налаживал атмосферные зонды, да простуженный пилот Костя отлеживался в изоляторе. Вернуть больного в строй было часовым делом, Павлыш просто не стал настаивать. Стряпня Мидзуэ как всегда была выше всяких похвал. Четверг объявили днем английской кухни, на барной стойке царили овсянка, пышный омлет с беконом, крохотные сэндвичи, булочки с джемом и сахарной пудрой, груши с прозрачной, тающей во рту кожицей. Впрочем, ели без аппетита.

Молодой Якоб Шидловски сидел вместе со всеми, как подобает гостю корабля. Он улыбался, раз за разом заполняя тарелку, смешно коверкал слова, подбирая комплименты для поварихи, он был сама любезность. Но никакой кондиционер не мог справиться с запахом тухлой рыбы, исходящим от нескладного тела, с липкой вонью бурых волос покрытых водорослями-симбионтами. Пальцы Якоба поросли скверными бородавками. Мутные глаза слезились. Безупречные белые зубы дико смотрелись в перекошенном рту. И самое отвратительное – это был человек. Землянин. Точнее, потомок землян.

Колонистов на Амфитрите оказалось почти две тысячи, не считая детей. Как они поселились в дальнем углу галактики, какой корабль сумел доставить их на планету без малого триста лет назад – установить так и не удалось. Скорее всего один из доживающих свой век частных шаттлов – тогда было модно грузиться в звездолет и лететь на поиски счастья. Многих счастливчиков находили потом вмерзшими в стены кают. Упрямые, нелюдимые муннайты исповедовали веру отцов-основателей, членов древней христианской секты. Вера запрещала им строить каменные дома, пользоваться орудиями сложнее топора и мотыги, учить детей чему-то кроме счета и грамоты, есть пищу, к которой прикасались неверные… Список запретов был долог, как зеленая борода патриарха Кеннета, главы несчастной общины.