Шатакараба. Школа адар

Глава 1. Дворец дождей

Дорогие читатели, добро пожаловать во второй том истории. Первый том почитать можно здесь: https://litnet.com/shrt/E7ek

Дворец дождей появляется в окрестностях Танги осенью или ранней весной. Он вырастает за пару часов до темноты, всякий раз на новом месте. Как только сумерки заволакивают землю, он исчезает — чтобы возникнуть вновь назавтра, через неделю или спустя полгода.

Дворец дождей красив, но мало кто восхищается его красотой. Каждый исследователь пишет в отчётах своё, сходясь с другими лишь в том, что Дворец дождей почти не опасен, если не задерживаться рядом надолго, и его никак не сломать — он заращивает повреждения, как растение или гриб, только гораздо быстрей. О нём строят гипотезы и сочиняют страшные сказки, но никто доподлинно не знает, правда в них или ложь.

Дворец дождей существует, и это единственное, в чём можно быть уверенным.

* * *

Додинар слонялся по школе, с нетерпением ожидая, когда можно будет выйти в город.

В честь осенних Кручин, праздника Времени, занятия отменили. Холлы и коридоры украсили жёлтыми лентами и причудливыми гирляндами, скрученными из свежей соломы. Они означали сплетение судеб живых и мёртвых, в прошлом и будущем. Многие ребята заготовили себе соломенных кукол-кручёнок, приодетых в цветные лоскуты. Сейчас ими хвастались, сравнивая, у кого вышло лучше, а вечером бросят в общий костёр, по старинному обычаю выпрашивая себе год счастливой жизни. Додинар не верил в подобную ерунду. Дремучие суеверия — нелепость для нынешнего просвещённого века. Дикость для будущих учёных и инженеров.

После полудня в столовой накрыли праздничный стол с фруктами, пирогами, орехами в меду и прочими сластями. Додинар немного покрутился возле него, ухватив того и другого, и гурьбой с одноклассниками вышел в город. Там компания рассыпалась. Кто-то отправился бродить по ярмарке и лавкам, тратить присланные родителями деньги. Другие — на театральную площадь. Сегодня там обещали музыкантов, жонглёров и кукольные спектакли, как всегда на праздник.

Город Танги блистал улицами, умытыми утренним дождём, хлопал флагами, болтал сотнями ртов. Разлетались блики от оконных стёкол и золочёных флюгеров. Звенели колокольчики, укреплённые над дверями, даря здоровье и богатство каждому, кто под ними проходил.

День обещал быть чудесным. Небо расчистилось и сияло. Трёхглавая горная гряда на горизонте вырисовывалась так ясно, будто была совсем близко. Жёлтые и красные листья деревьев трепетали от редкого ветра, превращая улицу в сказочную картинку, как на кручинной открытке. В кармане сюртука приятно теплел кусок тыквенного пирога, завёрнутый в плотную бумагу. Додинар шёл и насвистывал мотив прилипчивой песенки.

Башмаки несут меня

По дороге, по дороге.

Новый день и новый я

За порогом.

Он шёл не просто наугад. Свой редкий выходной он хотел провести на вокзале, встречая поезда.

Кто не любит поездов? Это чудеса современной магии и техники — последний звон научных достижений! Самое лучшее, что можно было придумать, чтобы опять связать пределы воедино. Додинар мог бесконечно смотреть, как движутся вынесенные наружу детали конструкции, похожие на острые коленки кузнечиков, разгадывать, как именно устроен тот или иной механизм или амулет. Слушать, как шумит двигатель, как стрекочут шестерни, как стучат по стыкам рельсов колёса. Видеть, как со свистом и шипением из трубы вырываются клубы пара.

Ему лишь однажды довелось прокатиться на поезде, когда он полгода назад ехал из своего предела в Лангвар поступать в школу. Додинар ночью не сомкнул глаз, предвкушая поездку, а потом все дни пути не отлипал от окна, прерываясь только на короткий сон. Одно дело читать про другие земли, и совсем иное — вот так видеть их за стеклом. Леса, поля, бескрайние зелёные холмы, покрытые дикими травами, а над всем этим небо. Такое же, как в обитаемых пределах, но всё-таки неуловимо другое.

Страшно ли было? Только самую чуточку, однажды, когда хтон, похожий на восьмикрылую бабочку-переростка, сел на барьер тоннеля. Его тонкие зазубренные ноги и круглые фасетчатые глаза, гроздьями покрывающие брюхо, пронеслись совсем рядом. Страшно представить, что могло случиться, если бы барьер из фалиндорова стекла не защищал людей. И как только человечество умудрялось выживать в древние времена, когда такие твари бродили совсем рядом?

Остальной путь проходил спокойно. Чудовища маячили вдалеке, похожие то на гигантскую черепаху на длинных тонких ножках, то на пухлое облако, то вообще непонятно на что, но на них обращали внимания не больше, чем на деревья или кусты. Маги-строители и разведчики новых территорий трудились не зря. Однажды придёт день, когда все земли до единой станут безопасными, и люди смогут жить и ходить, где захотят, а не только в тесноте пределов. Именно к этому стремилось человечество. Именно над этим работали лучшие маги-проходчики, расчищая земли, и инженеры, изобретая новую технику. Тёплая волна поднималась в груди Додинара от осознания того, что и он тоже сможет внести свой вклад в светлое будущее.

Оказавшись на вокзале, Додинар понял, что пришёл зря. Там всегда было полно народу, а уж сегодня, в праздничный день — и вовсе не протолкнуться. Как, скажите, разглядывать поезда и думать о будущем, если над ухом сопит какой-то толстяк, рядом щебечут весёлые подружки, а станционный смотритель во весь голос выкрикивает объявления: «Внимание! Прибывает поезд! Немедленно отойти от края платформы!». И перекрывая все эти звуки, ревёт в коляске младенец.

Пришлось уйти, но Додинар почти не расстроился. «Башмаки ведут меня по дороге». Разве они могли привести его к чему-то плохому в такой хороший день?

Скоро последние дома остались позади. Додинар миновал небольшую рощу и взошёл на холм. На летнюю Путаницу здесь устраивали маскарад и весь день плясали наперегонки, но сегодня тут было пусто — осенний праздник проходил в городе. Здесь же царило тягучее сонное настроение. По холмам прокатывался ветер, выворачивая травы на серебристую изнанку. Раздутая тень от дирижабля ползла по земле. В честь праздника к нему подцепили открытую гондолу, оснащённую пропеллерами, и всех желающих катали на небольшой высоте. Пассажиры размахивали флажками, цветами и лентами. Додинар тоже им помахал.

1.2

* * *

Вечерело. Тропа вскоре истончилась, затерялась, и Додинар просто шёл по траве, примятой недавними дождями. Он так увлёкся своими мыслями, что не сразу заметил, что кто-то бежит к нему, размахивая руками.

— Помогите! Помогите! — задыхаясь, кричал Лоччи, один из самых шебутных учеников класса. Вместе с другом Хорой они вечно влипали в какие-то глупые истории. Только их тут не хватало!

Додинар колебался всего мгновение, потом помчался навстречу. Их пути пересеклись на середине холма.

— Скорее! Там!

— Показывай!

Расспросы подождут — на месте разберутся. Лоччи кивнул и побежал в ту сторону, откуда явился.

— Не говори мне! Что я дурак. Сам знаю!

Лоччи задыхался, переходя то с бега на шаг, то снова на бег. Слова вылетали изо рта прерывисто и рвано вместе с сиплым дыханием.

— Мы искали Дворец дождей. Он же вечно где-то появляется, да? Вот почему бы не сегодня? Не здесь? — он снова перешёл на шаг, согнувшись и прижимая руку к боку, его слова стали еле слышны: — Хора втемяшил в свою дурью башку, что сможет пройти его насквозь.

— Что?!

— Тот, кто пройдёт через Дворец, обретёт магическую силу, секрет которой утратили триста лет назад. Не слыхал?

— Это какую же?

Лоччи махнул рукой.

— Да бред это всё. Я его отговаривал, а он: давай поспорим! Во дураки, а?

Додинар пожал плечами. Зачем подтверждать то, что и так очевидно?

— Мы пошли в рощу за Змеиным мостом, а там — Дворец, представляешь? Как будто нас ждал! Я-то не полез. А Хора — да.

Они перебежали через ручей по шаткому деревянному мостку. Что-то просвечивало сквозь облетающие кроны деревьев, отблёскивало красноватыми лучами заходящего солнца.

— Я его видел сквозь стену. Они там ваще прозрачные, — Лоччи говорил всё быстрее, будто боялся не успеть досказать, — а потом он исчез. Я бегал! Кричал! Звал его — Хора! Хора! А оттуда ни звука. Но он ещё там внутри! А скоро сумерки. Он же насовсем пропадёт!

Дворец дождей нависал трепещущей полупрозрачной громадой. Он складывался из вертикальных шестигранных кристаллов разной толщины и высоты, сливающихся в сплошную неровную стену. Поверхность колебалась, будто по ней стекала вода, но это только казалось. Всего лишь игра света и теней от опадающих листьев. Вечернее солнце окрашивало дворец янтарём. Ветер, проходя между трубками, то ли свистел, то ли хлюпал дождевыми каплями. Додинар приблизился, чтобы рассмотреть внимательней, и чихнул. Звук отразился влажным звоном.

В одном месте стеклянные трубки расходились в стороны, создавая проём. Именно здесь вошёл Хора.

— Стой! — Лоччи ухватил Додинара за сюртук, встревоженно заглядывая в глаза. — Ты что, собрался вот так зайти?

— А ты чего ждал? Надо искать.

— А вдруг ты тоже потеряешься?

Он был прав. Нужно как-то пометить дорогу. Додинар сунул руки в карманы, но там ничего, кроме пирога, не было. Ломать на крошки? Как в дурной сказке про итту-харов-людоедов? Ну а что, рыжий тыквенный пирог хорошо будет видно, главное, до сумерек успеть выйти и вывести бедолагу. В носу опять засвербело.

— Слушай. Я пойду внутрь, а ты стой у входа и пой песню. Чтобы я мог на слух понимать, как далеко ушёл.

— А если Хора там зовёт на помощь? Или кричит?

— Хм. Тогда делай два хлопка через равные промежутки.

Лоччи хлопнул.

— Да, вот так! А погромче можешь?

Конечно, он мог. И Додинар, не давая себе времени задуматься и поколебаться, вошёл во Дворец дождей. Хлопки звучали, как стук торжественных барабанов, когда корабль отважных исследователей — Додинар видел его перед самым отъездом в школу — отправлялся изучать новые земли. «Новый день и новый я за порогом».

1.3

Додинар будто очутился в другом мире. Лучи солнца, проходя сквозь стены, странным образом преломлялись, теряли яркость и свежесть. Внутри царил полумрак и прохлада. Мир снаружи превратился в цветные пятна, далёкие и странные. За стенами маячило искажённое стеклянными гранями лицо Лоччи. Тот два раза хлопнул. Руки соприкоснулись ладонями, но звук дошёл с замедлением, будто застрял в стеклянной стене. Или преодолевал слишком большое расстояние. Додинар опять чихнул и осмотрелся: очевидный проход был только один. Он отщипнул от пирога, бросил крошку и осторожно двинулся вглубь.

— Хора! Хора! — время от времени звал Додинар и прислушивался: не последует ли ответ.

— О-ра! О-ра! — откликалось эхо, дробилось, превращаясь то в шорохи, то в писк. Чих отдавался далёким громом. Хлопки и вовсе растворились в мутном стекле.

Ответа не было. Только однажды за толщей неровной стены мелькнул блёклый силуэт. Додинар закричал, застучал по стеклу. Человек за стеной — Хора? — растерянно оглянулся и ушёл куда-то в сторону. Додинар попытался пойти следом, но не смог. Лабиринт петлял и кружил, то плавно поднимаясь вверх, то заставляя перелезать через препятствия, а один раз даже взбираться по граням стеклянных трубок, как по узкой скользкой лестнице. Под ногами скрипела сухая хвоя, хрустели тонкие светлые веточки. Додинар присмотрелся и охнул: больше всего они напоминали птичьи кости. Рядом в стену вплавились тёмные перья и голова с раскрытым острым клювом. Мутные глаза пялились на Додинара. Если он не найдёт Хору, не будут ли где-то тут валяться и его кости? По спине скользнул холодок, приподнимая волосы на затылке.

— Додинар! — голос внезапно раздался совсем рядом.

Он побежал на зов и выскочил к наружной стене Дворца. В этом месте она растрескалась так, что получилась щель, узкая, зазубренная, даже руку не просунуть. Внизу маячили два встревоженных лица, искривлённых гранями.

— Хора! Как ты вышел? — Додинар прижался носом к стеклу.

— Да я и сам не понял! Беги на выход! Слышишь?

— Сумерки близко! — вторил ему Лоччи.

Додинар задрал голову: отсюда небо казалось свинцово-серым, будто затянутым дождевыми тучами. Алое ядро солнца за деревьями спускалось к горизонту. Лучи метались в стенах, беспорядочно отражаясь, преломляясь. Мешкать нельзя. Но не зря же он разбрасывал крошки!

Первая нашлась ровно там, где он её оставлял, в нескольких шагах позади, на развилке. Додинар пробежал по отмеченному тоннелю, успев мимолётно удивиться: вроде бы проход был шире.

Следующая крошка с яркой начинкой вместо того, чтобы отмечать направление, закатилась в угол. Пол оказался под наклоном. Таким ли он был раньше? Додинар огляделся по сторонам, пытаясь выцепить хоть одну примету. Кажется, тут он спускался, значит, теперь надо пролезть вон в то отверстие! Он подтянулся на руках, закинул колено и пополз по низкой норе. Всё больше крепла уверенность: тут точно было выше, раньше потолок лишь чуть-чуть заставлял его пригибаться. Но это та же самая дорога. Вон в полу вмурован черепок, похожий на крысиный, такое трудно забыть.

Спустя ещё пару крошек стало совершенно ясно: путь изменился. Очередной поворот обернулся тупиком. Посреди издевательски лежала корочка пирога. Сквозь неровное стекло в лицо било закатное солнце, раздроблённое на несколько ярких пятен. Каждое больше, чем наполовину закрыто горизонтом. Додинар снова чихнул и побежал назад. Он не мог — вот так — остаться здесь!

По лбу стекал пот, но в животе гнездился холод. Пальцы заледенели. Он протиснулся через высокую щель, кубарем скатился с выступа, больно ушибив спину. Он помнил это место! Помнил! Тут он с трудом забирался наверх! Так… Куда теперь? Очередной кусочек пирога размазался по форменным штанам, раскатился мелкими частицами под ногами. Туда! Хоть бы туда!

Последняя крошка оказалась замурована внутри толстенной стены.

Солнце подмигнуло сквозь стекло и упало за горизонт. Дворец дождей залили сумерки. В глазах потемнело.

1.4

* * *

Додинар очнулся на земле. Тело колотило ознобом, руки и ноги ослабли и еле двигались. Над головой висело бесконечное тёмное ничто. Он моргнул, раз, другой, по щекам сами собой скатились слёзы. Постепенно сквозь тьму начал просачиваться свет. Маленьких искорок становились больше, они ширились и мерцали. Звёзды?

Где это он?

Додинар попытался сесть, но мышцы плохо слушались. Он с трудом приподнял голову, потом сел, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение вызывало боль, будто тело стало невероятно тяжёлым. Приходилось напрягать все силы, чтобы заставить его шевелиться.

Что случилось?

Глаза немного привыкли к темноте, и он разглядел прозрачные стены. Высоченные сосны за ними изгибались и дробились на части кривым стеклом.

Он всё ещё во Дворце дождей. В хтоновом лабиринте, где кристаллические столбы вырастают там, где их только что не было. Путая. Пугая. Даже эта комната стала другой. Потолок опустился, стены сдавливали со всех сторон.

Додинар пополз на четвереньках, пока не стукнулся лбом о преграду, невидимую в темноте, и снова оглушительно чихнул, так что в глазах потемнело. Из носа текло. Колени болели, видимо, от прошлого падения. Он переборол головокружение и встал, придерживаясь руками за стену, и пошёл, ощупывая путь перед собой.

Под ногами что-то лежало. В темноте было трудно разобрать, но судя по форме — черепа и кости. Додинар дотронулся и потом долго пытался оттереть пальцы о край сюртука, будто смерть с них могла перейти на него. Некоторые кости были большими, и он старался не думать, чьи они, и только аккуратно перешагивал, пока не наткнулся на полусгнившую звериную шкуру. Она лежала оплывшим сугробом, и Додинар чуть не провалился в неё ногой, в последний момент успев отскочить и только слегка задев. Вонь поднялась удушливым облаком. Додинар зажал нос и боком-боком обошёл гадость вдоль стены.

Ловушка. Это ловушка! Он тут останется навсегда. Обессилеет, упадёт, истлеет.

Додинар метался в узких коридорах. Проходы путали и ветвились, то сужались, то раздавались вширь. Местами он протискивался боком, а потом тоннель стал таким низким, что пришлось ползти на животе, обдирая лопатки о жёсткие края, до тех пор, пока не ткнулся лбом в стекло. Тупик. Додинар задёргался. Назад? Нет, никак. Потолок крючьями цеплялся за одежду. Застрял! Теперь он точно останется здесь. Или стены сожмутся и раздавят! Тогда он будет, как та птица, вечно смотреть сквозь стекло мутными глазами. Додинар закричал, дёрнул единственно свободной рукой — и угодил локтем в широкую дыру. Оттуда веяло прохладным воздухом, холодило мокрую шею и бок — или так только казалось?

Додинар глубоко задышал. Успокоиться. Сейчас надо успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. Сердце колотилось, как бешеное. Горло сдавило спазмом. Спокойно! Это не конец. Выдох. Вдох. На новом выдохе он прижался к полу и осторожно толкнулся назад, упираясь ладонями и пальцами ног. Получилось чуть-чуть сдвинуться. Ещё немного. Ещё. Вот и боковой лаз. Додинар изогнулся и протиснулся в него — и вдруг заскользил, как с ледяной горки. Бух!

Внизу оказалось чуть свободней, и потому удалось подняться. Колени дрожали. Стволы сосен за стеклом, напротив, проявились чётче и ясней. Он просто приблизился к наружной стене, или… Так и есть. Небо начало сереть. Звёзды потускнели. Что случится, когда рассветёт? Дворец дождей снова переместится? От одной мысли ему подурнело.

Додинар побежал по коридору, спотыкаясь и оскальзываясь. И вдруг очутился у совсем прозрачной стены. Это же выход! Он сунулся наружу, внезапно потерял опору и кубарем скатился вниз. Тут же в панике зашарил вокруг, убеждаясь: под ним земля, жёсткая осенняя трава, сухая хвоя. Он отполз в сторону и только там позволил себе упасть без сил.

На пороге за его спиной лежал засохший кусок тыквенного пирога, но в предутренних сумерках его было почти невозможно различить. Скоро весь Дворец дождей задрожал, подёрнулся рябью, как будто по его стенам стекали струи воды, и исчез. Растаял в сером мареве.

Глава 2. Незнакомый Танги

Додинар лежал неподвижно. Лежал и дышал до тех пор, пока что-то не пробежало по щеке, не куснуло кожу. Он подскочил.

Муравей! Это всего лишь муравей.

Только теперь Додинар понял, как сильно замёрз. Ночь в лесу — это совершенно не то же самое, что солнечный вечер! Он заскакал, хлопая себя по бокам и плечам, и не сразу заметил, что чего-то не хватает. Дворца дождей рядом не было.

Вот и хорошо! Просто за-ме-чательно! Чтоб он ещё хоть раз сунулся к нему? Да ни за что! Легко отделался! Дворец же всегда появляется в окрестностях Танги, так? Осталось понять, где именно он очутился — и вперёд! К завтраку в школу Додинар уже не успеет, но может быть, к обеду? Тогда он пропустит только полдня. Вдруг его ещё и хватиться не успели, и даже не придётся объяснять, где он гулял всю ночь. О том, что его могло унести в другой предел, думать не хотелось.

«Новый день и новый я за порогом».

Небо продолжало светлеть. Скоро стало ясно, что вокруг дикий лес, заросший подлеском, неухоженный. То и дело приходилось перелезать через поваленные стволы, взбираться на пригорки, обходить провалы в земле и вывернутые с корнем деревья, похожие издалека на застывших хтонов из детской книжки с картинками. Ни прогулочных тропинок, ни указателей, ни кормушек для белок и птиц. Как далеко его выбросило? Неужели с другой стороны Танги? Там прямо к городу примыкал большой парк, переходящий в лес, но Додинар за полгода учёбы в нём ни разу не побывал.

Ничего. Рано или поздно он выйдет на дорогу или уткнётся в барьер. Главное — идти прямо и не паниковать. Говорят, все, кто заблудились, просто ходили кругами по одному и тому же месту. Говорят, надо намечать впереди приметное дерево или пень и идти к нему. Так он и делал.

В голове вертелись дурацкие мысли. Как скоро его станут искать? Наверное, уже ищут. А вдруг — у него заныло под ложечкой — его исключат за несоблюдение школьных правил? Ученики всегда должны ночевать в корпусе, без оговорок. В том числе те, чьи родители живут неподалёку. А мама-то, пожалуй, даже обрадуется. Она всегда хотела, чтобы он пошёл в школу Адар, а не в инженерную на хтоновых куличках. Для неё всё было хтоновыми куличками, кроме родного города и большого благополучного Рен-Донна. «Ты хочешь сказать, что в свои двенадцать можешь решить, как проживёшь всю жизнь?» — спрашивала она. Да что там — они с отцом даже назвали его в честь легендарного мага древности — чтобы он вырос таким же. Но отец хотя бы не давил. «Ты вправе идти за мечтой», — говорил он.

Додинар переупрямил маму не затем, чтобы вернуться, поджав хвост, всего через полгода.

Ветер усилился. Зловеще заскрипели сосны в вышине. С ветки с шумом слетела большая чёрная птица и закружила над головой. «А-ай! А-а-ай!» От её крика шёл мороз по коже. Додинар поёжился, мечтая оказаться в тепле. В довершение всего с неба посыпался снег. Он летел в лицо колкими крупинками, заставляя прятать ладони подмышками и вжимать голову в плечи. Пальто, забытое в корпусе, сейчас бы пришлось кстати.

Скоро Додинар совершенно замёрз. В носу свербило. Он чихал и никак не мог остановиться. Лес вокруг замер, будто испугался, только за кустами что-то ворочалось и трещало ветками. Додинар заметил сквозь заросли чей-то бок с тёмной свалявшейся шерстью и поспешил убраться прочь. Это, должно быть, кабан или медведь. Он не хотел встречаться ни с кем из них.

Додинар перелез через поваленное дерево, проломился сквозь спутанный подлесок и вдруг вышел на старую просеку, заросшую травой по грудь. Впереди маячил столбик. Это же указатель! Ну наконец-то! Теперь станет ясно, где он очутился!

Когда он подошёл ближе, приминая сухую траву с хрусткими ржавыми колосками, то понял, что это вовсе не указатель. Перед ним стоял столб с деревянной птичкой, укреплённой на верхушке, и без единой надписи. Шагах в пятидесяти в стороне угадывалась ещё одна. И ещё. Вот это раритет! Надо же, сохранились! Он такие только в музее видел, под стеклом. Это ж с каких времён они тут? Им же лет триста, не меньше! Значит, раньше по этому месту проходила ненадёжная граница между жилыми землями и дикими, хаосными.

Додинар разглядывал древний артефакт, стараясь запомнить каждую деталь. Он с трепетом погладил серую от времени фигурку и вдруг понял: птички смотрели клювами ему за спину. Значит, он движется правильно. Город где-то впереди! Он радостно кивнул сам себе и потопал дальше. И вовремя. В кустах позади что-то снова захрустело. К счастью, за птичек зверь не пошёл, так и остался за спиной, и Додинар выдохнул с облегчением.

Скоро он вышел на старую просёлочную дорогу. Ни фонарей, ни прохожих, ни указателей на ближайшие деревни. Только вдалеке под тучами угадывалась трёхглавая горная гряда, подсказывая: он всё ещё в Лангваре. Это ж как далеко его занесло? На дальний край предела? В любом случае оставалось одно: идти, пока не встретится кого-нибудь, кто подскажет путь. А там, глядишь, найдётся ближайшая станция. Любому ученику инженерной школы положен бесплатный билет. Должны пустить даже просто по значку. Додинар потёр окоченевшими пальцами металлический треугольник на отвороте форменного сюртука. На нём красовалась блестящая шестерёнка, покрытая оранжевой эмалью, — эмблема Тангской инженерной школы. Хорошо, что значок не потерялся, пока он ползал по Дворцу.

2.2

День перевалил за середину, когда наконец показались дома, огороженные бревенчатым частоколом, как на картинках в книгах. К этому моменту пальцы уже плохо слушались, ветер продувал насквозь. Снова посыпалась снежная крупа. Додинар ускорил шаг, почти побежал, но подойдя ближе, встал столбом.

Поселение было странным, не похожим ни на одно другое. Угрюмые стены без флагов и фонарей, без лент и соломенных кручёнок, будто вчера не было праздника. У прикрытых ворот — никого. Только брякали на ветру привешенные пластинки старинных защитных амулетов. Заброшенный посёлок? Тут что-то случилось? Додинар прислушался. Нет, изнутри явно раздавались голоса. Он поколебался и вошёл, иначе где ему узнать о станции? А ещё было бы неплохо согреться и попросить хоть немного еды. Ему нечем заплатить, но может, добрые люди помогут и так? Добрых — большинство.

На боковых столбах сидели птички, такие же, как в лесу, только крупней и детальнее сделанные: на груди узор из перьев, а в глазах чёрные камушки, отчего казалось, что охранные амулеты смотрят, как живые.

Сразу за воротами тянулась пара низких строений без окон, похожих на склады. За ними вразнобой стояли бревенчатые домики, какие бывают в деревнях — маленькие окошки со ставнями, треугольные крыши. Улица плелась между ними, как хотела, постепенно взбираясь всё выше к горе.

Додинар шёл на голоса и вскоре увидел людей. Мальчики его возраста сидели на корточках у ступеней высокого крыльца и о чём-то спорили. Нет, играли.

— Эй! Как кидаешь? Тут мой камень первым лежал!

— Пф! Был твой, стал мой!

— Врёшь! Дай сюда.

— Нишкни! Щас эта как услышит, всем надаёт!

Додинар вежливо кашлянул, но никто даже не повернулся. Один из ребят толкнул другого локтем, тот отшатнулся, в просвете мелькнули отчерченная на земле бороздка и горсть цветных камней.

— Щас я! — мальчик понизил голос, видимо, опасаясь «эту»: — Глянь как надо!

Он наклонился, упёршись левым кулаком, прицелился и метнул камешек. Тот ударился о землю, столкнув пару других, отскочил и лёг аккурат поперёк борозды.

— Во! Теперь ты мне должен!

Кто-то досадливо цыкнул.

Додинар устал ждать, когда его увидят, и подошёл почти вплотную.

— Ребят, подскажите, где тут ближайшая станция?

Мальчики повернулись и уставились на пришельца.

— Ты в Порядке? — поднялся с корточек один из них.

Он сунул руки за пояс широких штанов и смотрел с прищуром. Длинная чёлка упала на нос.

— Я-то в порядке. Только немного заблудился. Покажите, где станция у вас? Далеко?

Ребята переглянулись. Встали. Кто-то сгрёб в карман камешки.

— В порядке он!

Мальчик с чёлкой сплюнул и шагнул навстречу, это движение Додинару чем-то не понравилось. Он еле удержался, чтобы не попятиться.

— Гля, парни! Во цаца, а?

В один миг его окружили, беззастенчиво разглядывая одежду. Додинар сглотнул. Да, он успел порядком испачкаться и порвать рукав, но это ж не повод относиться к нему… вот так?

— Ребят, — повторил он, — в этом районе нет станции? Скажите, где она, и я пойду.

— Во расфуфырился-то, а?

— Ты откуда такой?

— Из Тангской инженерной школы.

Даже в таком глухом углу должны были про неё слышать. Не совсем же они дикие, да? Додинар на всякий случай ткнул пальцем в школьный значок на отвороте сюртука.

— Чё? — переспросил заводила и расхохотался. От него несло чесноком. — Ты где тут школу увидел?

Додинар поморщился и на всякий случай уточнил, проговаривая, как для детей:

— Не здесь, в Танги. Я инженером буду. Поезда строить.

— Жоха, гля! Он чудной какой-то.

— А шмотьё ничё так.

— Может, он того? Из города?

— Сам ты того! — Жоха отвесил щелбан приятелю. Тот зашипел, схватившись за лоб. — Обоз видел? Нет! Чего б он один припёрся?

Они говорили так, словно Додинара тут не было. Он попятился.

— Извините, я тогда пойду. Спешу. Мне на станцию надо.

Не стоять же тут с этими?

— Слышь, ты, Станция. А сыграй с нами.

Ребята обступили Додинара, кто-то ухватил за рукав и сунул в ладонь плоский камешек.

— Кидай!

— Я не хочу играть! Даже правил не знаю!

— Да тут всё просто!

Его подтолкнули к прочерченным на земле линиям.

— Я не буду играть! — Додинар выкинул камешек в сторону.

— Не попал! — расплылся в ухмылке Жоха, — Шмотки гони и иди куда хошь.

— Чт-то вы говорите?

— Шмотки, грю, гони! Давай сюда!

Додинар шарахнулся, но его схватили за руки.

— Вы чего? Это же моё!

— Сымай, сымай! Проиграл — плати!

Рукав затрещал. Додинар в ужасе дёрнулся, всё ещё не веря, что на него напали.

— Не надо!

— А чё ещё с тобой… — Жоха придвинулся вплотную, дыша чесноком и ещё какой-то мерзостью.

— Сымайте, парни.

Додинара с двух сторон потянули за рукава, стягивая одежду.

— Пустите!

Он заорал, изо всех сил рванулся и угодил лбом обидчику в лицо. Что-то хрустнуло. Кто-то позади заржал и осёкся.

— Ну ты! — Жоха вытер кровь с разбитой губы. — Во гад! — и саданул кулаком в живот.

Додинар охнул, согнулся. Второй удар угодил в лицо, и сразу ещё — под рёбра. Он не понял, как оказался на земле, скорчился, закрывая руками глаза. Пинки выбивали воздух, мешали вдохнуть.

— Н-на, гад! Н-на!

— Ты на кого полез, а?

Хлопнула дверь.

— Эт-то что тут такое? — раздался громкий голос.

Обидчики отскочили и притихли.

2.3

Додинар открыл глаза. На крыльце воздвиглась огромная женщина, краснолицая и страшная, в пёстрой одежде, с передником, присыпанным мукой.

— Паскуды! Вы что устроили?! — она вмиг оказалась внизу и затрясла за ворот Жоху и ещё одного парня.

Двое других попятились. Додинар осторожно поднялся.

— Я сказала сидеть тихо. А вы? Быстро взяли по коробу и вперёд!

На высоком крыльце стояли деревянные ящики с кожаными лямками. Додинар не заметил, когда они появились.

— Пока не остыло, пошевеливайтесь!

Мальчики вмиг похватали короба и помчались вверх по улице. Женщина повернулась к Додинару, бегло окинула его взглядом и гаркнула:

— А ты чё встал?

Додинар подпрыгнул от неожиданности.

— Особое приглашение нужно? Схватил и побежал! — Она сунула ему в руки короб.

Додинар замялся.

— Ну чего ты мечешься?

— А куда бежать?

— К шахтам! Там уже работники голодные ждут вас, растяп! — и вдруг отвесила ему пинок тяжёлым мужским ботинком. — Пшёл! Пшёл!

И он побежал. Куда ему было деваться?

Додинар очнулся только в конце улицы, навьюченный тяжёлым коробом. Дома закончились, дальше дорога забирала круто вверх. Мальчики вырвались вперёд, но встречаться с ними снова, а тем более идти рядом, не хотелось.

Додинар остановился и опустил ношу на землю. Внутри гулко брякнуло. Из-под холщовой крышки вырвался аромат горячей еды. Живот свело от резкой боли, а рот наполнился слюной.

Когда последний раз он ел? Почему он должен что-то куда-то тащить? Но взять нельзя, ведь в коробе чья-то еда. Он отнесёт всё, но после непременно выскажет, что об этом думает, и добьётся справедливости. Додинар встал с кряхтением, как дед. Бока ломило. Пульсировала болью скула — похоже, там наливался синяк. Что здесь за тёмный народ? Где видано, чтобы людей избивали и грабили посреди бела дня, прямо на улице? Глаза защипало от обиды и голода. Согнувшись под своей ношей и еле переставляя ноги, он плёлся непонятно куда.

Дорога довела до крутого подъёма и повернула, уводя в обход. Додинар взобрался по высеченным в горе ступеням и огляделся. Красно-бурые листья кустарников на склоне трепетали, отчего вся земля казалась застарелой, ржавой. Совсем чужой. Как будто Дворец дождей выбросил его за многие тысячи километров от входа. Нет. Этого не может быть. Додинар снова нашёл глазами знакомую трёхглавую гряду. Она оставалась на месте, незыблемая, основательная. Да и куда бы она могла деваться? А вот отблесков барьера из Фалиндорова стекла разглядеть так и не удалось. Но если солнце сплошь затянуто тучами, то и бликов не будет.

За следующим поворотом открылись деревянные строения, прилепившиеся к скале. Бревенчатый каркас, зашитый между опорами посеревшими от времени досками, широкие распашные ворота, узкая кривая лесенка, уходящая куда-то вбок. И цепочка столбиков с древними птичками выше по склону.

Детали складывались в общую картину. Нелепую, но до ужаса правдоподобную. Нет! У всего должно быть логическое объяснение. Настоящее, а не похожее на дедовские сказки. Додинар тряхнул головой. Короб на плечах с каждым шагом давил сильней, прижимал к земле, мешал думать. Додинар, пыхтя, добрался до ворот и вошёл.

— О! А вот и последний! — встретили его возгласом.

В полутёмном помещении пахло пылью, потом и чем-то горчащим, вязким — может, смазкой или машинным маслом? Сквозь крохотные окошки сочился слабый свет, проявляя штабеля ящиков в углу, грубо отёсанную скальную стену и уходящий вглубь горы тоннель. Свод поддерживали опоры, в темноту тянулись просмолённые тросы.

— Короб-то сымай. Чего встал столбом?

Додинара окружили бородатые мужики в чумазых робах. Он сгрузил ношу и с какой-то отстранённостью наблюдал, как они вытаскивают и делят еду. Что-то не складывалось. Что-то было не так с людьми, с посёлком, со всем этим местом.

— А ты чей будешь, малец? — кто-то глянул на него с прищуром. — Чёй-то я тя раньше не видел.

— Я…

Что ответить? Что заблудился и с радостью уйдёт, как только поймёт, куда? Спросить про станцию? Уж взрослые-то не могли про неё не знать, в отличие от этих, диких.

— Чужой он, дядь. Откуда-то прибился, — раздался из угла знакомый голос.

Жоха успел нацепить Додинаров сюртук и теперь щеголял драным рукавом и оторванной прямо посреди груди пуговицей. Додинар с каким-то мстительным удовлетворением заметил опухшую, с кровоподтёком, губу.

— Кривому ногу пришибло тележкой. Этот сёдня за него.

— Я из Тангской инженерной школы, — вопреки желанию Додинара в голосе прозвучала не спокойная гордость, а детская обида.

— Что?

— Из Тангской! — повторил он громче, чтобы они точно расслышали. — Инженерной!..

Его прервал хохот из нескольких глоток.

— Ну, малец! Ну, затейник! Из нашей Танги? Тут ерунды жанерной отродясь не водилось!

2.4

* * *

Танги. Этот жалкий шахтёрский посёлок — и есть Танги?! Не может быть!

Танги — столица предела, подвинувшая даже старый промышленный Лангвар. Это большой город, полный домов, скверов и площадей. В Танги известная на полмира инженерная школа, и ещё медицинская, и ещё… В Танги вокзал, театры и множество лавок с товарами со всего света. Танги освещается по ночам, чтобы всем было удобно добираться до дома в потёмках. В Танги цветная черепица на крышах, широкие окна из ровного гладкого стекла и золочёные колокольчики над дверями. А тут…

Бывают же места с одинаковыми названиями. Бывают же, правда?

Додинар ворочался на тонком тряпье, кинутом в угол. Руки и спина невыносимо ныли от толкания тяжёлых тачек, гружённых камнями. Вчерашний день и вечер никак не выходили у него из головы, царапал, терзал.

Грозная женщина оказалась матерью Жохи. Когда выяснилось, что Додинару некуда идти, она позвала его в дом ночевать. Возле печи громоздились кастрюли, плошки, крынки, по вечернему времени — пустые. За столом сидело ещё четверо детей, мал мала меньше. Никто друг с другом не разговаривал. Жоха молча работал ложкой, младшие ели так серьёзно, будто это было важнейшим делом их жизни.

Когда при раздаче еды дошёл черёд Додинара — самый последний — женщина выскребла со дна котелка пригоревшую крупу и плюхнула в миску перед ним. Порция была вполовину меньше той, к которой он привык. Хлеб нарезали на тонкие ломти и разделили, но ему не досталось.

— Благодарю, — сказал Додинар и приступил к еде. Крупа оказалась пресной и горчила.

— Ишь, вежливый какой! — хмыкнула женщина.

Она облизала половник и отставила вместе с котелком в сторону. Отломила от своей горбушки кусок и протянула Додинару:

— На, ешь. Умаялся весь.

Жоха зыркнул из-под чёлки.

— А мне-е?

— Чего мекаешь, как коза? Жри чё дали. Вам ещё посуду мыть.

Жоха что-то пробурчал под нос. Он уже заглотил свою еду и провожал каждый взмах ложки Додинара жадными глазами. Малыши тоже быстро управились с ужином и, не отрываясь, смотрели на кусок хлеба, оставшийся на столе. От голодных взглядов каша встала поперёк горла. Взяв корочку, Додинар поспешно затолкал её за щёку. Малыши сразу потеряли к нему интерес и укатились в угол, затеяв возню.

— Быстрей, — прошипел Жоха.

Додинар продолжил скоблить ложкой по дну, и только когда подобрал последнюю крупинку, поднялся из-за стола.

— Спасибо за еду.

— Ишь! — повторила женщина.

— Бери посуду и за мной, — недовольно скомандовал Жоха.

Во внутреннем дворе они оказались вдвоём. Давно сгустилась темнота, разбавленная лишь тусклым светом от окна, затянутого мутным козьим пузырём. В фонаре, который Жоха захватил из дома, коптила фитилём широкая жировая свеча. Огромная бочка с дождевой водой поблёскивала влажным боком.

Жоха зачерпнул воды грязной миской, потёр пучком травы и выплеснул на землю. Потянулся за другой, но остановился, пристально уставившись на Додинара.

— Остальное твоё. Делай давай!

Додинар, стоявший столбом со стопкой мисок в руках, осторожно поставил их на крыльцо и выпрямился, для храбрости сдвинув брови. Весь день он молча смотрел, как Жоха ходит в его сюртуке, но больше терпеть не мог.

— Отдай сюртук. Он мой!

— Чё?

Жоха оттянул ворот и почесал грязную шею значком. Значком инженерной школы Танги!

— Отдай! — Додинар подскочил и боднул Жоху в подбородок.

Тот налетел на бочку спиной, глухо хекнув. Додинар ухватил за ворот и со всех сил дёрнул, пытаясь стащить сюртук через голову. Жоха ловко извернулся. Больно саданул по уху так, что внутри зазвенело. Ворот затрещал, но значок держался крепко.

— Отдай! — Додинар рванул металлический треугольник. Тот выскочил из ткани, потянув за собой длинную нитку.

— Ах ты тля!

Жоха раскраснелся. Чёлка располовинила его лицо на тёмную и светлую сторону с горящим ненавистью глазом.

— Н-на!

Носок ботинка угодил в колено. Нога подкосилась, и Додинар рухнул на крыльцо. Миски с бряканьем разметались по земле. Второй удар пришёлся по многострадальным рёбрам.

Со стуком распахнулась дверь.

— Эт-то что вы устроили? Хоть одну кокните, из рук буд-те жрать!

— Мам! — возмутился Жоха. — Это не я первый!

— Помамкай мне ещё! С тебя спроса больше. Мне чё — стоять тут с вами, паразитами?

Додинар поднялся, неуверенно ступил на ногу — терпимо. Острые грани значка до боли вдавились в ладонь, но это была приятная боль. Она напоминала: этот мир, этот город, эта реальность — чужие. Скоро он уйдёт отсюда, вернётся домой.

Жоха подскочил вплотную и начал собирать посуду, яростно зыркая на него. Додинар быстро сунул значок за пояс, и, с опаской косясь на женщину, наклонился и поднял миску, лежавшую у ног.

Он долго тёр посуду бок о бок с Жохой, кожей ощущая исходившую от врага злобу. Тот не смел ничего поделать: его мать так и осталась на крыльце, с подозрением следя за обоими. Пальцы коченели от ледяной воды. Холод поднимался к локтям, обхватывал плечи — скоро дрожь уже сотрясала Додинара целиком. Он едва не выронил из негнущихся пальцев очередную миску, но всё-таки удержал и с незнакомым ему раньше мстительным удовольствием как бы нечаянно плеснул остаток воды Жохе на ноги. Тот вскинулся было, но стух под хмурым взглядом матери и только что-то прошипел. Так и закончился день.

Додинар вымотался так, что уснул, едва коснувшись головой пола, но ещё до рассвета подскочил от смутного кошмара. В нём были блуждания по кругу, разбросанные птичьи кости и холодное гладкое стекло, целый мир из холодного гладкого стекла. Додинар сел, сжимая в кулаке край худого одеяла, и тут же потянулся к значку. Он был тут. Тёплый треугольник с твёрдыми гранями. Настоящий. Не приснившийся. В тёмном углу комнаты раскатисто рыкнуло, всхрапнуло. Откуда-то прилетел сквозняк, скользнул вдоль влажной спины, мазнул по шее, руки сразу покрылись гусиной кожей. Додинар снова лёг, закутавшись, как сумел.

2.5

* * *

Додинар стоял у обочины, всматриваясь в лес. Придорожный куст ольхи с полуоблетевшими ржавыми листьями и мелкими чёрными шишками казался знакомым. Здесь он вчера вышел на дорогу или в другом похожем месте? Лес шумел, стеная бурыми кронами. Ветер снова нагонял облака, тяжёлые и безрадостные. Того и гляди опять просыплются снегом. Некогда рассусоливать, надо идти.

«Новый мир и новый я…» — бормотала в голове песенка, но теперь смысл слов казался зловещим.

Вот и просека. Цепь страж-амулетов делила её надвое. С этой стороны — старая Танги, нелепая, дикая, невежественная. С той — дорога обратно. И чем скорее он найдёт её, тем лучше.

Дворец дождей должен снова возникнуть где-то там. Может, вопреки обыкновению он уже стоит на поляне, мерцая переливчатыми стенами. Додинар отыщет его по своим следам, заново войдёт и дождётся сумерек. При мысли о стеклянном лабиринте и удушливом воздухе внутри на языке возник тошнотворный привкус. Но другого пути всё равно нет. Как Дворец перенёс его сюда, так и вернёт назад! Лучше не думать о том, что его может закинуть вообще куда угодно, в любое из времён. Эта мысль ходила по краю, но он старательно гнал её. Сейчас главное — добраться до Дворца.

Деревянная птичка смотрела немигающими выпуклыми глазами, напоминая: по ту сторону — неизведанное. В прошлый раз кто-то тяжёлый бродил в кустах, треща ломкими ветками. Просто хищный зверь или что-то похуже? Додинар не был уверен, хочет ли знать ответ.

Он сглотнул и переступил с ноги на ногу. Ржавые метёлочки сухой травы похрустывали и шелестели на ветру.

— А-ай! А-а-ай!

Большая чёрная птица с криком пролетела над головой и скрылась за верхушками деревьев. Подталкивала его? Или, наоборот, предостерегала?

Да сколько можно стоять! Весь день пройдёт, а он так и не сдвинется с места? А вечером придётся вернуться в посёлок к ненавистному мерзкому Жохе, разгуливающему в его сюртуке, как будто так и надо? Да ни за что! Злость на самого себя поднялась к горлу, заставила сжаться кулаки. Решил — значит надо делать! Нечего оглядываться назад! И Додинар переступил черту.

Сначала он твёрдо шагал, подпитываемый злостью, но скоро движения замедлились, сделались осторожней. Ему казалось: лес смотрит на чужака, лес слушает слишком шумное дыхание, чересчур громкие шаги. Лес хочет знать, зачем он явился. Додинар впервые порадовался, что светлая блуза замаралась и потемнела, делая его не таким заметным.

Затея идти по собственным следам оказалась совершенной глупостью. Как, скажите, искать вчерашние отпечатки во мху и палой хвое? Да и по этим ли местам он шёл вчера? Додинар огляделся, выискивая приметы. Через этот упавший замшелый ствол он вроде бы уже переступал, и россыпь поганок на тонких ножках тоже выглядела знакомой. А вон ту раскидистую рябину он совершенно не помнил, так же как и ковёр брусничника под ней с бусинами тёмно-красных налитых соком ягод. Додинар не рискнул сорвать ни одной.

Он шёл, надеясь увидеть меж стволов отблески стеклянных стен Дворца или хотя бы просвет, но чем дальше углублялся в лес, тем становилось темнее и глуше. Солнце, поманившее было призрачным теплом, скрылось за снеговыми облаками. Кроны сомкнулись. Сосновые стволы, покрытые длинными чёрными сучьями, качались и тёрлись верхушками, скрипели и стенали. Земля под ними заросла тонкими деревцами с царапучими ветками, густо переплетёнными между собой. Тут и там протянулись паутинные нити. Додинар вляпался в такую, не заметив, и потом долго тёр лицо, содрогаясь от отвращения. Теперь он уверился: дорога точно была не та.

Додинар был уже готов вернуться к поваленному дереву с поганками, чтобы попробовать пойти в другую сторону, как краем глаза заметил движение. Он замер, затаил дыхание. Это зверь? Или кто-то наблюдает за ним, чтобы… Чтобы что? Сейчас бы встретить человека, который смог бы помочь, проводить. Должны же бродить по заграничью маги, правда?

За сосной снова мелькнуло светлое. Додинар прокрался вперёд и вгляделся сквозь спутанный подлесок. Это и впрямь был человек, но странный, неуместный в этом лесу.

2.6

Он стоял спиной к Додинару. Узкие плечи, светлые взъерошенные волосы — мальчик лет двенадцати, как и он сам, в блузе, какие носят ученики инженерной школы. Сердце часто застучало. Кто-то тоже попал во Дворец, как и он? Теперь они смогут вместе искать дорогу домой! Вместе не так страшно. Вместе быстрей и надёжней!

Додинар шагнул. Мальчик вдалеке пошевелился, отступил.

— Стой!

Додинар побежал, проламываясь через тонкие ветки, отмахиваясь от паутины, и вывалился на поляну. Ноги по щиколотки ушли в холодную воду. Он скакнул на кочку, не удержался и соскользнул обратно.

— Ах ты ж!

Он отступил назад, на сухое место. В одном ботинке хлюпало.

Мальчик по-прежнему стоял, уставившись в противоположную сторону. Не заметил? Хотя как можно было не заметить?

— Эй! — повторил Додинар громче. — Слышишь? — и подавился словами.

Ком застрял в горле. Поблизости с мальчиком виднелся ещё один, точно такой же. У него недоставало головы. Шея вытягивалась, как в кривом отражении, и обрывалась пустотой. Сквозь неё просвечивали ветки куста, подрагивали густо-зелёные сосновые лапы.

Сердце забилось оглушительно громко. По спине пробежал холод. В носу свербило.

— Что это, — Додинар отшатнулся и замер, не сделав и двух шагов.

Почти под ногами, на уровне коленей, в воздухе зависла рука, точь-в-точь, как его собственная: с грязью на манжете блузки, с оторванной заусенкой на большом пальце. Он отдёрнул руку, прижал к груди — мираж с запозданием исчез.

— Как это, — голос прозвучал придушенно жалко.

Всё вокруг дробилось и плыло. Деревья, кусты, серое небо накладывались друг на друга, смешиваясь, как рисунки на листках папиросной бумаги. И во многих отражениях — теперь Додинар видел это отчётливо — просвечивало его лицо. Его спина. Его руки, его бока, разбитые на части, прерывистые, двоящиеся. Голова закружилась, в глазах потемнело, как будто он сам разваливался.

Подул ветер. Стволы сосен заскрипели, застонали. Откуда-то сверху сорвался длинный отмерший сук, полетел, вращаясь и ударяясь о ветки, и угодил в своё отражение. Одна половина рассыпалась трухой. Другая отлетела и упала под ноги, плеснув затхлой водой.

Додинар обмер. Только теперь он заметил, как стало тихо. Не перепархивали по веткам пичуги, не шуршали мыши в палой листве. И даже чёрная птица, сопровождавшая его криками от самой просеки, куда-то подевалась. Все избегали этого места, а его угораздило влезть.

Его трясло. Мысли мерцали, как отражения, растянутые в воздухе. Вот он поднимает руку — и боль обжигает ладонь, пальцы падают вниз. Вот он делает шаг — и невидимое стекло врезается в ступню, располовинивает ногу.

Нет. Нет!

Додинар зажмурился, зажав рот ладонью, но стоять с закрытыми глазами было ещё страшней. Что, если пока он не видит, отражения нарастают вокруг, оплетают, преграждают путь. И в каждом — его лицо. Нет! Пусть они не смотрят! Пусть…

Может, они уже совсем рядом, а он не видит, не чувствует. Додинар оглушительно чихнул, так, что заложило уши. Лба коснулось холодное и твёрдое. Он скосил глаза — ничего. Почудилось. Просто почудилось. Колени дрожали.

Если он двинется — умрёт. Если будет стоять — тоже умрёт.

Сук под ногами. Вот оно! Медленно и осторожно Додинар присел, зашарил в холодной воде, каждое мгновение ожидая боли. Обошлось. Пальцы сжались на гладкой деревяшке, достаточно длинной, чтобы махать — почти с локоть.

Додинар выпрямился и перевёл дух. Робко, на пробу, ткнул суком в сторону, откуда пришёл. Сук остался цел. Он поводил рукой вправо-влево, внимательно вгляделся под ноги, ища отражения, и сделал первый шаг. Жив. И тут же замер, не дыша, так и не перенеся вес на ногу. Почти вплотную на высоте локтя блеснуло крохотное отражение — ветка с одиноким жёлтым листком, висящая прямо в воздухе. Ветка, которой тут не могло быть. Додинар плавно выдохнул, пошарил палкой вокруг и медленно обошёл опасность.

Спокойно. Если он будет спокоен и внимателен, то может быть…

Сук закончился спустя три десятка шагов. Рассыпался трухой, коснувшись невидимой грани. Додинар невольно отшатнулся и лишь тогда разглядел в колеблющемся мираже своё лицо, жалкое и бледное: фиолетово-красный синяк на полщеки, взмокший лоб и прокушенная до крови губа. Лёгкое дуновение ветра — и мираж дрогнул, закачался надуваясь. Показал Додинару кривое ухо с завитком волос над ним, длинную змеиную шею, плечо — а потом странным образом серое небо и качающиеся сосновые ветки. Как будто сам Додинар вовсе перестал существовать.

Так и случится, если он останется на месте и продолжит пялиться в отражения! Додинар медленно, через силу, отвёл глаза — и заметил, что стоит рядом с кустом малины или чего-то похожего. Лучше наломать сразу несколько веток про запас.

Куст ломаться не захотел. Тонкие длинные ветки только казались хрупкими, а на деле гнулись и выскальзывали из пальцев, царапая ладони острыми красноватыми колючками. Если согнуть совсем сильно, кожура лопалась, обнажая прочную зеленовато-белую сердцевину. Додинар с трудом открутил один прут, потом ещё один, с тонким висящим лоскутом коры, и двинулся дальше. Исколотые ладони горели, всхлипы рвались из груди.

Осколки отражений мелькали то тут, то там, пугая, издеваясь обезображенными лицами. От последнего прутика осталась половина, когда Додинар заметил, что уже несколько шагов не видит ни одного блика. Он наконец дал волю страху — и бросился бежать. Ему казалось, стоит остановиться, как рядом в воздухе снова появится его лицо. Хуже — они опять окружат со всех сторон, и тогда, тогда…

Додинар не видел и не слышал ничего вокруг. Он сам не заметил, как промчался между страж-птичками, проломился сквозь густой подлесок и вывалился на дорогу. Там он запнулся и полетел носом вниз. Сил встать не было. Он лежал в грязи и рыдал по сломанной надежде когда-нибудь вернуться домой, по всей своей дурацкой разбитой на осколки жизни.

Наконец, слёзы иссякли. Додинар ещё некоторое время лежал, хрипло дыша и вздрагивая всем телом, а потом поднялся с земли. Движение отдалось болью в отбитых рёбрах. Мышцы ныли, расцарапанные ладони тянуло и кололо. Он присмотрелся к руке и вытащил длинную занозу, воткнувшуюся между большим и указательным пальцем. Надо бы обработать рану, пока не загноилось. Но где и чем? От несправедливости снова защемило в груди, глаза набухли слезами.

Глава 3. Хмарные топи

Тайла вышла за барьер Зимней школы не обернувшись.

Она и без того оставила там, на чёрной проталине, часть себя. Стоило закрыть глаза, как перед ней снова возникал Вох. То чудовищем с влажными пятипалыми жгутами, вырастающими из-под рёбер, то неподвижным оплывшим телом. Это она его убила. Не спасла от хтона, изменившего его. Не сумела. Не заметила вовремя, пока ещё не стало поздно. Не…

Тайла неслышно скулила, слёзы текли по щекам, капали с подбородка. Механически, не понимая, что делает, она переставляла ноги, карабкалась и спускалась.

Всю дорогу до Летней школы с ней нянчился Линн. Ни на минуту не оставлял одну и постоянно о чём-то болтал. Возле них крутился второгодка Ёрт, во все уши слушал россказни и, кажется, принимал байки за чистую монету. Поначалу слова пролетали мимо Тайлы, не задерживаясь в голове, бессмысленные, как шелест листьев или звук шагов. Потом обрывки начали запоминаться, но она ни за что не смогла бы связать их воедино.

— …там всегда зима. В самые сильные морозы из моря выходит сияние, и кто на него посмотрит, сразу обращается в дым. Именно поэтому…

— …они украли все амулеты и книги, созданные магами до Катастрофы, и спрятали в закрытых городах, а теперь ходят среди людей и посмеиваются, и никто их не может распознать…

— …такой город, где люди ходят на головах. Если там окажешься, тоже перевернёшься, и сама не заметишь. А потом…

— …только во сне. Если тебе снится кто-то, значит он — там — думает о тебе.

Вох не снился.

Вместо этого Тайла видела пепелище на месте родной деревни. Среди чёрных углей и сажи белели кости отца и Дэёля, бессмысленным камнем торчал в небо оплавленный остов печи, на выступе висела охра, покачиваясь на ветру. Витая деревяшка отрывисто и дробно стукала по камню. Сквозь этот звук еле слышался другой — шелест шагов по слежавшемуся пеплу. Тайла поднимала голову и видела: это уходит Инша. Ветер трепал полы её хотты, вздымал с земли клубы пыли. Тайла кричала, бежала за ней, звала, но подруга не слышала и скрывалась в темноте.

Тайла стонала и металась, не открывая глаз, и не сумев вынырнуть из сна до конца, прижимала к груди Иншину игрушечную черепашку и падала обратно в омут. Она оказывалась возле крепости, осознавая: необходимо найти Воха раньше, чем с ним случится беда. Она бегала, искала, но видела только следы — вначале человеческие, а дальше сплошь искажённые, чудовищно неправильные. Сердце холодело: опять не успела. Опять! А из-за яблоневого сада в небо поднималась гигантская зубастая тень.

Тайла вскакивала в поту, готовая бежать, спасать, драться — и вспоминала, что Воха теперь нет. Никого из самых близких людей рядом не осталось, даже ребята из её группы шли в Летнюю школу отдельно, с другими наставниками.

Их группу вела адара Алатея, строгая и немногословная. Она коротко раздавала указания, где делать привал, когда затаиться, а когда идти без остановок, быстро и осторожно глядя под ноги.

— Скоро придём в Летнюю школу, — мечтательно болтал Линн, искоса наблюдая за Тайлой, — красота! Будем объедаться фруктами! И орехи скоро созреют. Таши испечёт булочки…

— Ещё только начало весны, балбес! Фруктов и орехов ждать и ждать, — встревала Этси.

— Ну и что, — смеялся он в ответ, — зато наконец-то скинем тёплые хотты, прогреем косточки! Как же я соскучился по жаре!

Тайла молчала. Перед глазами вперемешку мелькали моменты прошлой жизни. Вот они с Вохом бьются на спарринге — каждый пытается задеть другого, извалять в пыли, а потом дружно умываются в бочке с холодной водой и хохочут, просто так, ни о чём. Вот с Иншей сидят на краю сада у самого барьера, так, что спины опираются на холодную гладкую преграду. Обе молчат, дышат садом, слушают щебет птиц, но это молчание — уютное, так же как и чувство тёплого плеча рядом. Вот идут все втроём по заросшей улице Раотола в сторону моря, пахнет солью и йодом, влажный ветер шевелит волосы и гладит по щеке.

Как она могла не ценить время, пока они были рядом? Почему принимала как должное? Отчего думала, что так будет всегда?

Путь проходил спокойно: ни крупных хтонов, ни хмарей. Только дорога под ногами, да люди рядом, да тяжёлые мысли, гремящие в пустой голове. Один предел сменялся другим. Стоило шагнуть за границу, как бескрайние хатожские степи уступали место красным скалам и ущельям Хору, а те, в свою очередь — зелёным предгорьям Аалтры.

Когда до Летней школы оставалось примерно полдня пути, пальцы внезапно закололо, предупреждая о хаосе. Шарик амулета на шее Ёрта разгорелся тускло-красным огоньком.

Тайла подняла глаза от тропки и чуть не врезалась в спины ребят. Среди цветов и молодой зелени внезапно возникло буро-серое пятно. Деревья на этом пятачке пожухли, кора и кроны подёрнулись инеем. В воздухе хрустело, пощёлкивало. Хмарь сквозила холодом даже на расстоянии. Тайла поёжилась: ей захотелось достать свёрнутую в рулон хотту.

— Вот тебе и жара, — пробормотал Линн.

— Обходим, — скомандовала адара Алатея.

Тайла повела плечами, почти ощущая давление шнурка на коже и твёрдую деревяшку охры подмышкой. Но нет. Мамин оберег остался на пепелище дома. Она сама его там бросила. Как же сильно его теперь не хватало!

Скоро хмарное пятно скрылось позади. Снова запищали птицы, дикие вишни распушились белыми и розовыми лепестками, из-под ног выскочила полосатая ящерица и скрылась в траве. Казалось, всё в порядке, всё как обычно, вот только откуда-то по-прежнему тянуло не то гнилью, не то холодом. Что-то было не так, и это чувствовали все, кроме, разве что, самых младших. Шепотки и разговоры прекратились. Даже болтун Линн замолчал, цепко поглядывая по сторонам. Адара Алатея шагала впереди, суровая и прямая. Её коса белела во внезапно помрачневшем лесу, как путеводный амулетный светляк.

Вроде бы случайное препятствие, не редкость в заграничье. Но спустя полчаса они набрели на другую хмарь. А потом ещё на одну. Чем дальше, тем больше их встречалось на пути. Приходилось петлять и кружить, а порой и вовсе возвращаться по своим следам и огибать поражённые места по широкой дуге.

3.2

Весенний лес рядом с гиблым местом замер, затаился. Молчали лягушки и птицы. В невысокой развилке осталось брошенное гнездо с крохотными, белыми в синюю крапинку, яйцами. Ни мух, ни кузнечиков, выпрыгивающих из-под ног. Только ветер шевелил ветки с молодой листвой и опадали, кружась, лепестки. Только шелестела, приминаясь, трава и хрупали под ногами редкие веточки.

От хмарной болотины вглубь леса тянулся рукав, расходясь на подвижные лужи-пятна. Земля под ними расползалась, затягивая траву и мелкую поросль в жадное нутро. Прямо на Тайлиных глазах хмарь лизнула очередной клок земли, и тот бесшумно осел. Тонкое деревце покачнулось, скрипнуло и начало медленно клониться в бездну. Это дыра — внезапно поняла Тайла — между миром порядка и…

Пальцы закололо сильней. Свет дрогнул и переменился. Тени заострились, выпрямились, ветер стих на несколько мгновений, чтобы резко ударить с другой стороны, принеся смрад соли, пепла и горячего железа. Тайла уже знала, что это означает.

— Там. Видишь? — её голос сорвался.

Ёрт остановился, сжимая в кулаке пульсирующий ярко-алым амулет.

— Тайла! Не стой, ты меня пугаешь!

Над одним из пятен дымка сочилась вверх, собираясь красноватым облаком. Оно пузырилось, росло, сплеталось извивающимся клубком верёвок или змей, омерзительным и одновременно притягательным, не позволяющим отвести взгляд. Тайлу замутило. Все хтоны разные. Но этот до жути походил на то, во что превратился Вох. На то, что забрало Воха, вытеснило из собственного тела.

— Уходим! Быстрей!

Тайлу потянули за ладонь, она со злостью выдернула саднящие пальцы, сжала в кулак. Будто почуяв внимание, ряска поползла к ногам. Хтон ворочался над хмарным пятном, как отвратительный гигантский клубок. Влажные, пульсирующие жгуты изгибались, выкручивались. Ослепительно-багровая ярость затопила Тайле голову. Зрение сузилось до маленького пятна с чудовищем в центре. Она должна его уничтожить! Разрубить, прежде чем оно успеет кому-то навредить!

В памяти стоял Вох, совсем как живой, настоящий. Сердце безумно отплясывало, колотясь в рёбра в одном ритме с шальной мыслью: Вох жив. Если она уничтожит хтона, друг вернётся.

— Что ты делаешь? — голос доносился издалека, еле различимо.

Послушный мысленной команде, над наручем возник полупрозрачный диск щита.

— Нет! Стой!

Тайла, не слушая, скакнула к краю хмари. Клубок выстрелил жгутами. Так же, как тогда с Вохом. Острая грань щита ударила наотмашь, обрубки щупалец разлетелись в стороны и рассыпались пылью.

— Тварь! Падаль!

Хтон будто не заметил. Сразу несколько отростков хлестнуло в прозрачный диск. Тайла присела под натиском, размашисто двинула щитом.

— Получай!

Новые жгуты рассекали воздух. Ей еле удавалось парировать удары, в боку закололо. Рука с щитом налилась тяжестью. Надо замедлить тварь! Воздух зазвенел, готовясь затвердеть ледяным крошевом — но ничего не случилось. Магия опять не слушалась. Тайла взвыла от отчаяния. Слишком далеко! Надо рубить тело, а не щупальца! Она стиснула зубы и прыгнула ближе. Кочка под пяткой провалилась, Тайла потеряла равновесие и чуть не упала.

— Назад! Эй!

Внезапно что-то невидимое притиснуло локти к бокам, плотно обхватило за пояс. Тайла закричала, рванулась — впустую. Щит мигнул и погас, скрывшись в наруче. Её с силой дёрнуло назад и швырнуло спиной на землю так, что из лёгких вышибло воздух. И сразу давление ослабло.

Между ней и хтоном выросла высокая гибкая фигура. Линн! Даже сзади было видно, как из его ладоней вырастали чёрные ленты-лезвия, бесшумно рассекая воздух и чудовище. Куски хтона падали и исчезали в ряске. Тварь ярилась и металась, но без толку. Тени Линна стремительно вытянулись, рассекли клубок надвое, обнажив сочащуюся мраком сердцевину. Нижняя половина хтона ухнула в хмарь. Верхняя, разрубленная на несколько частей, развеялась пеплом. Ещё миг — и ничего не осталось.

Тайла поднялась на локтях, рывком села, хватая воздух. Это должна была сделать она!

— Ты что устроила, малявка? — Линн обернулся, прямой и злой, с почерневшими до запястий ладонями.

— Я не малявка! — Тайла вскочила. Её трясло. — Не надо было меня спасать! Я сама! Зачем ты полез?

Внезапная оплеуха отбросила её на землю. В ушах зазвенело. Над ней возвышалась адара Алатея.

— О чём ты думала? — вечно бесстрастное лицо наставницы перекосило от ярости, синие глаза сверкали. — Что за дурацкая выходка! Ты погубишь нас всех!

— Но хтон… — Тайла похолодела и осеклась.

Она, даже не задумываясь, нашумела магией в гиблом месте. Да её слышали все окрестные чудовища! Кто знает, сколько ещё их скрывается в этом лесу?

— Тебе что велели? Идти тихо, — добивала адара, — не жаль себя, так пожалей мальков. Или ты и их хочешь убить?

— Нет! Я не…

Она хотела вовсе не этого! Да что на неё нашло? Воха этим не вернуть. Мёртвые не возвращаются. Из глаз брызнули слёзы. Да как она могла совершить такую глупость?

— Твои геройства никому не нужны. Ты должна беречь тех, кто остался. Ты никому не поможешь, сдохнув тут. Даже если…

Наставница осеклась, будто внезапно что-то вспомнила, и резко отвернулась. Ребята молча стояли в стороне.

— Почему вы ещё здесь? — раздался гневный окрик. — Быстро уходим! За мной, к каменному лесу! И смотрим по сторонам!

— А как же другие группы, — заикнулась было Этси, — они нас найдут?

— Я оставила знак, — сказала адара Алатея. К ней уже возвращалась прежняя невозмутимость.

Ёрт протянул Тайле руку, но она встала сама, лишь на миг пошатнувшись. Линн смотрел на неё сверху вниз со странным выражением лица — то ли сочувствующим, то ли осуждающим. Остальные уже спешили следом за широко шагающей наставницей.

Прочь от хмарного пятна, прочь от развалин Летней школы. Прочь.

Темп, который задала адара Алатея, скоро лишил сил. В боку кололо, дыхание с хрипом и болью вырывалось из лёгких. Большую часть времени они бежали, перескакивая через поваленные стволы, обходя хмари, встречавшиеся на пути. То и дело резко останавливались, внимательно оглядываясь, прислушиваясь каждый к своему чутью, и после кивка наставницы бежали снова. Рваный ритм выматывал. От жары зудело тело и хотелось пить. Сумка за спиной, хоть и изрядно похудевшая к концу перехода, давила на плечи.

3.3

* * *

Вскоре они поднялись на холм, затем опять спустились в ложбину, поросшую камышом и осокой, перескочили по камням мелкий ручей, почти не замочив ног.

— Стоять, — голос наставницы звучал коротко и жёстко.

Все замерли. Тайла с тревогой озиралась по сторонам, прислушиваясь. Неужели снова опасность? Опять? А она не заметила? Но нет, пальцы больше не кололо, да и лес вокруг ожил, задышал. Линн с мальками догнал группу и остановился, отирая пот со лба. Все молчали, никто и не думал жаловаться на усталость.

— Что вы заметили по дороге? — спросила адара Алатея.

Ребята переглянулись. Урок посреди леса, прямо здесь и сейчас? Наставница обвела взглядом группу и остановилась на Линне.

— Летней школы больше нет, — невесело усмехнувшись, ответил тот.

Адара Алатея молча ждала продолжения. Этси пожала плечами и проговорила:

— Там теперь хмарь, и мы не сможем её вытеснить, ведь так? — и не дождавшись ответа, добавила: — надо искать новый дом.

— Ещё.

— Амулет не мигает, — Ёрт мельком глянул на подвеску, — выходим в чистые земли.

— Ещё.

На Тайлу адара демонстративно не смотрела, будто та была пустым местом. Ребята молчали. Наставница подняла лицо к небу, прищурилась.

— Мы. Идём. К Каменному лесу, — внятно произнесла она.

— Но где…

— Точно. А где верхушки?

Все заоглядывались. Тайла встревоженно вскинулась:

— Мы заблудились? Это из-за хмарей?

— Дорога верная, — неохотно процедила адара Алатея, — но здесь что-то не так. Держитесь настороже.

— Там кто-то идёт, — сказала Тайла.

Сквозь привычные шорохи и шумы леса слышались человеческие шаги, хруст ветки под ногой, далёкая негромкая команда. Тайла узнала голос. Свои! Скоро из зарослей показались серые рубахи учеников и ярко-синяя хотта адара Джазина. Солнечные пятна падали на лица и руки, высвечивали бликами одежду. Ташина белоснежная голова мелькала ярче всех. Чуть позади, к Тайлиной радости, шагала Енна.

Несколько минут, и две группы смешались. Мальки помчались обниматься. Линн мгновенно оказался рядом с Таши.

— Как ты? — шепнула Енна, подойдя к Тайле вплотную, — уже лучше?

Она пожала плечами. Что тут можно было сказать?

— Алатея, ты это видела? — спросил адар Джазин.

— Увы. Я не думала, что всё случится так… скоро и внезапно.

— И зря, — тот сухо дёрнул подбородком, — этого следовало ожидать.

Адар Джазин выглядел как всегда собранным, аккуратным и прямым, как будто не пробирался через жаркий лес с хтонами и хмарями, а вышел на лёгкую прогулку. Его хотта, слишком плотная для жаркой погоды, лежала ровными складками, на ней не было видно ни грязи, ни следов пота, ни даже приставшего листка.

— Сколько вы уже здесь?

— Я пришёл утром, Скавей — накануне.

— И всё время были тут?

— Встали лагерем неподалёку, заодно расчистили место от хтонов.

— Расчистили, — горько хмыкнула Алатея.

— Мы тихо. У нас трое теневиков. Ты же не думаешь, что я мог пренебречь техникой безопасности?

Адара Алатея покачала головой.

— Скавей ушёл ещё утром. Сказал, хочет в чём-то убедиться, но так ничего и не объяснил, — адар Джазин с осуждением поджал губы, — ему лишь бы бродить по дебрям.

— Пройдём немного, я тоже хочу посмотреть, — адара Алатея махнула рукой и стала подниматься по склону.

— Замыкающие — Таши и Линн, — скомандовал адар Джазин.

Линн засиял.

— Я сказал что-то смешное?

Линн замотал головой, не переставая улыбаться. Они с Таши быстро радостно переглянулись.

Привычный живой лес внезапно закончился. Они прорубились сквозь заросли лиан и оказались на открытом пространстве. За бесплодным пустырём, прогретым солнцем, должен был стоять стеной Каменный лес. Теперь там не было ничего, кроме огромной ямы, заполненной серым зернистым песком, распахнутой, как голодный рот. Кратер тянулся бесконечно далеко.

Наставники совещались в стороне. Адара Алатея что-то сосредоточенно говорила, адар Джазин внимательно слушал.

— Это неразумно! — донёсся строгий голос. — Куда ты потащишь…

Адара Алатея что-то негромко ответила, сложила руки на груди.

— Линн, как думаешь, что случилось с лесом? — спросил Ёрт.

Тайла фыркнула: нашёл у кого спрашивать!

— Сейчас он тебе порасскажет!

Линн подмигнул, и она невольно смутилась.

— Скорее всего, лес провалился в хмарную дыру, как и наша Летняя школа, — буркнула Тайла и отошла, чтобы послушать, о чём говорят наставники.

Что наплёл этот болтун, она уже не слышала. Но и адары закончили беседу и повернулись к ученикам.

— Идём в лагерь. Нам всем надо отдохнуть.

Адар Джазин шёл впереди, за ним стайка мальков. Потом старшие.

— Почему мы не можем просто вернуться назад, в крепость? — расслышала Тайла вопрос малька, которого привели совсем недавно.

— Как думаешь, зачем мы вообще оттуда ушли? — ответил Ёрт вопросом на вопрос.

Малёк пожал плечами:

— Мне почём знать?

— А потому что хтоны идут на магию. Прошли испытания, надо переждать время, пока всё не успокоится.

— А… Но зачем так далеко?

— Наставникам виднее. Хочешь — сам спроси.

Перед тем как вновь нырнуть в живую стену зелени, Тайла обернулась. Котловина на месте каменного леса зияла пустотой и неправильностью. Как будто пропала ещё одна важная часть привычного мира.

* * *

Расчищенную поляну с одной стороны прикрывал огромный валун, почти круглый, заросший густо-зелёным мхом. Над другой стороной нависали ветви раскидистого дерева. Старшаки вычистили подлесок так, что никто и ничто не могло подобраться незаметно. Ученики давно спали, завернувшись в плотные плащи. Сквозь походный барьер сияли, перемигиваясь, звёзды.

У одного из краёв поляны горел костёр. Тихо потрескивали сучья и щёлкали, когда пламя добиралось до влажной сердцевины. Языки огня то притухали, то разгорались сильней.

Интерлюдия 1. Гыба

Гыба бродила по землям Скудного мира, пробуя всё, до чего могла дотянуться. Сперва она разнимала собственную оболочку, втягивала частицы и снова смыкала её, но это было неудобно. Тогда она создала отверстие, большое и подвижное, с зазубренными краями, чтобы быстрая еда не успевала выпасть.

В прошлый раз она не успела всё распробовать, её выгнали обратно в потоки. Теперь Гыба желала обосноваться здесь по-настоящему.

Временами ей попадались сладкие нити, тонкие и неуловимые. Гыба жадно тянулась к ним, шла по следу, но нити обрывались — или вовсе приводили к пустоте. Она разочарованно отступала, но однажды снова натыкалась на нить — и опять упиралась в ничто.

Она кружила вдоль пустоты, то отходя, то снова возвращаясь, снедаемая скукой пополам с любопытством. Мелкие сущности больше не занимали её. Метания истощали землю. Трава, где Гыба проходила чаще всего, становилась ломкой, дёрн плавился и тёк, как смола, обнажая комья красной глины. Из-под неё всё чаще просачивался гнилой туман, отдающий голосом потоков. Ходить становилось трудней, голод терзал всё отчётливей и глубже.

Пустота отталкивала. Пустота манила. Иногда сквозь неё мелькали смутные отблески, просачивались неясные звуки, непохожие ни на что. Пустота не бесконечна. Позади неё что-то было.

Гыба подступила к границе вплотную, так же, как когда-то из хаосных потоков к скорлупе, — и ломанулась внутрь со всей силой. Она изготовилась к удару, к преодолению, но вместо этого проскочила насквозь.

За пустотой пряталась еда. Аромат, пряный и густой, оглушал и лишал рассудка. Нити запахов свивались клубком. Пасть сама собой наполнилась слюной. Ноги несли вперёд, всё ускоряясь, на ходу меняя форму, отращивая новые суставы, только чтобы добраться побыстрей.

И вот наконец их гнёзда, слепившиеся кучей на земле, полные одинаковых существ. Мелкие твари дёргались и беспорядочно метались. Гыба сунула одну в рот. Сытость разлилась по языку, потекла в горло, наполняя тело. Ещё! Ещё! Одного мало! Она алкала и наслаждалась, и только потом заметила, что музыка изменилась. Существа звучали громко и по-разному, вплетая голоса в единое целое. Она поймала одного и поднесла поближе. Существо затихло. Ну же! Звучи! Гыба тряхнула его, тонкая оболочка порвалась, брызнуло ярко-алым, восхитительно душистым соком.

Сок быстро кончился, и музыка тоже. Гыба потянулась за добавкой, но существа попрятались в свои гнёзда. Зря. Гнёзда, если навалиться боком, оказывались совсем хрупкими. Так вышло даже веселей: разбить кожуру и по одному вынимать звучащие алые ядрышки.

Внезапно музыка гнёзд разбилась диссонансом. Поблизости возникло существо, на вид такое же тусклое, как прочие хаосные частицы, но с чем-то искрящимся внутри. Чуждая сердцевина держала брыкающуюся оболочку, не пускала к еде. Гыба придавила существо волей, пока оно не удрало, и подобралась ближе.

«Что ты такое?»

Раньше она впитала бы добычу сразу, но теперь тело наполняла сытость, хотелось вначале пощупать, разобраться. То, что внутри, замерло, давая себя рассмотреть, но прежде чем Гыба успела вглядеться, опять задёргалось, размывая оболочку. «Он — Вох. Вох — это он». Звуки и образы бессмыслицей сменяли друг друга.

«Почему ты такое?»

Гыба разнимала пришлого на части. Вот хаосный слой, пресный и сырой, совсем неинтересный, а вот уже другой, сладкий, похожий на недавних существ с музыкой и красным соком. А вот опять хаосный, но теперь терпкий и солёный, тесно переплетённый с предыдущим.

«Интересное. Вкусное?»

Она сунула существо в пасть, сомкнула зубы, раздавила — и завыла от разочарования. На языке оказалась лишь пресная пустая оболочка. Начинка пропала! Как? Где? Гыба шарила вокруг, но самое вкусное потерялось. Ни следа, ни запаха. Как будто вовсе не было.

Она вернулась к клубку, разбила ещё несколько гнёзд, но всё было не то. Не такое. Существа звучали так же весело, как раньше, но чего-то важного недоставало. В приступе внезапной ярости Гыба разметала остатки и выбежала наружу, за пустоту.

Она вернётся, когда захочет. Она уже знает, как.

Глава 4. Сирота

Додинар добрался до Лангвара спустя несколько дней скитаний совершенно больным. Потом он с трудом мог вспомнить, как именно шёл.

В первый день пришлось огибать странное пятно, вылезшее на дорогу. Должно быть, как раз о нём говорили обозники из Танги. Невидимое, оно ощущалось иначе: кожей, всем телом, и чем-то ещё, чему трудно было найти подходящее слово. Пятно дышало жаром. Додинар сначала даже обрадовался: уж слишком сильно продрог в одной блузе на холодном ветру. Ему показалось: он вошёл в солнечный тёплый день. Но уже спустя мгновение в носу опять засвербило, как тогда, в лесу — и сразу в лицо дохнуло, как из печи. Додинар ойкнул, отскочил — и остановился на самой границе пятна. Теперь он заметил растрескавшуюся землю в колеях и дымок, тянущийся от пожелтелых стеблей на обочине. Пучок сухой травы вспыхнул коротким ярким пламенем. Листья куста сворачивались и темнели прямо на глазах.

Додинар с запасом обошёл пятно, жалея только об одном: почему он сдался? Почему не попробовал снова вернуть свой сюртук? Даже в тонкой одёжке было бы куда теплей.

Обоз он так и не повстречал. Должно быть, тот загрузился и уехал раньше, чем Додинар вышел из леса. А он так надеялся, что сумеет напроситься и проехать хотя бы часть дороги. Вместо этого пришлось идти пешком.

И он шёл. По пути жевал колоски, сорванные у обочины — хрусткие, твёрдые, как камешки, и такие же безвкусные. Сытости от них не прибавлялось, так же как от кисло-горькой придорожной рябины. Ноги болели. Додинар чудовищно устал, но боялся остановиться: даже на ходу его до костей пробирал холод. Что будет, если он решится сесть или лечь? Замёрзнет до смерти?

К рассвету он вымотался так, что еле держался. Он запнулся обо что-то и упал, и долго лежал, не в силах пошевелиться. Ноги занемели и не слушались. Ледяной холод от земли ввинчивался под рёбра, мешал дышать, крепко сжимая бока. Додинар больше не встанет. Так и будет лежать, пока не замёрзнет насовсем, и тогда прилетят вороны, чтобы… Нет! Не затем он решил искать школу магов, чтобы остаться здесь, посреди дороги!

Додинар поднялся на четвереньки, медленно встал, помогая себе руками, и снова поковылял к солнцу, восходящему из-за гор.

Когда совсем рассвело, он уснул в стогу, найденном у дороги. Внутри оказалось колко, сухо и удивительно тепло, так что проснулся он только к вечеру, от сильного кашля. Всё тело ломило, глаза слезились. Дома его непременно уложили бы в постель и вызвали доктора. Додинар лежал бы под стёганым одеялом, пил молоко с мёдом, пилюли и порошки, а потом, удобно устроившись на подушках, читал бы книгу о герое, который вопреки трудностям упорно идёт к своей цели. Как он раньше восхищался ими! Теперь таким героем оказался он сам, и это ощущалось вовсе не так, как на страницах книги.

Следующую остановку он сделал уже в сумерках, когда набрёл на часовню, древнюю, архаичной формы. Раньше в таких странники ночевали или пережидали опасность под защитой амулетов. У фундамента бил источник, а на скамье нашёлся кусок зачерствелой лепёшки. Додинару бы радоваться, но на это уже не осталось сил. Голова была горячей и тяжёлой, в груди булькало и хрипело.

Ещё один день прошёл как в тумане. В дороге Додинар несколько раз падал и вставал. Вроде бы даже отдыхал в часовне, но эти воспоминания терялись, плыли, смешивались со снами и бредом. Перед закатом он встретил маму. Она укоризненно качала головой: «Ох ты ж горюшко моё, как учиться-то теперь будешь?» «Я буду, буду, мам!» — Додинар потянулся навстречу, но она отступила. «Я адаром стану, как ты хотела, — он понурился, но потом широко улыбнулся, — разве ты не рада?» Мама снова качала головой и пятилась, не давая к себе прикоснуться. «Не так надо было. Не здесь. По-другому. Ох, ты горюшко», — читалось на её лице.

Следующим, что он запомнил чётко, стали стены Лангвара из грубого камня с деревянными, окованными железом, воротами и двое стражников, один из них в синем. Маг, значит. Дошёл! Добрался! Додинар хотел подойти к нему, узнать про школу, попросить помощи — не откажет же тот ребёнку — но мысли ворочались так тяжело, что он никак не мог подобрать слов.

— Пожалуйста, пожалуйста, — бормотал он, а стражи как не слышали.

Подозрительно косились, обсуждая, заразный он или нет, впускать или оставить за воротами, спорили так, будто его вовсе не было рядом. Будто его жизнь — жизнь человека! — ничего не значила.

Чем закончился спор, Додинар так и не узнал. В глазах потемнело, и он упал, а очнулся уже в доме трудолюбия.

На самом деле здесь оказалось не так уж и плохо, особенно если сравнивать с диким шахтёрским Танги или голодной дорогой до Лангвара. Еда простая и не слишком сытная, но зато трижды в день. Собственная кровать под крышей, обучение архаичным ремёслам, всем тем, которыми в современном мире заняты маготехнические механизмы или редкие чудаки ради собственного интереса. Если привыкнуть и приспособиться, вполне терпимо. А ещё…

Нет, к хтонам приспособление! Здесь всё было ужасным. Безвкусный ячмень во всех хтоновых видах: ячменная каша, ячменная похлёбка, иногда с серой разваренной капустой и редкими морковными кружочками, даже лепёшки — и те ячменные. Зверский холод из окон без единого стекла, с одними щелястыми ставнями — и это зимой! От сквозняков и мороза не спасала ни идущая вдоль стены тёплая кирпичная труба, ни шерстяные одеяла. Добивали чернорабочий труд с утра до темноты и равнодушные то ли воспитатели, то ли надсмотрщики, которых тут называли старухами, не глядя на возраст. Каждая из них обладала одинаково зачёсанными в тугой пучок волосами, стеклянными рыбьими гляделками и искривлённым в недовольной гримасе ртом.

Но хуже всего были другие дети.

Пока Додинар болел, никто из них к нему не приближался. Он думал, не хотели беспокоить, ведь больным нужен покой. Хотя нет, ни о чём он не думал. Просто лежал в тёмной жаркой каморке и то падал в беспамятство, то неохотно выныривал наружу. Временами за дверью слышались ребячьи голоса, но Додинар никого не видел, кроме кругленькой няни-старушки, которая поила его горьким травяным отваром и выносила ночной горшок, спрятанный под кроватью.

4.2

* * *

Ребята, обитавшие в комнате, явились в темноте, уставшие и чумазые. Захлопнули дверь, впускавшую немного коридорного света, и столпились вокруг хмурым неулыбчивым кольцом. Додинар поспешно встал, чтобы не смотреть снизу вверх.

— Это ты — хворый? — спросил один из них, весь конопатый, от носа до мочек ушей.

— Меня зовут Додинар. Здравствуйте, — он надеялся, что улыбка вышла достаточно дружелюбной, но последнее слово разорвалось кашлем.

Ребята попятились.

— Да он всё ещё больной.

— Если сюда отправили, значит, ничё так.

— Эй, хворый, а чё у тя есть?

Додинар невольно осмотрел себя. Да ничего у него не осталось. Даже школьную блузу и штаны, в которых он явился, забрали в стирку да так и не вернули, вместо этого выдав одежду, как на остальных. Но тут понятно: за время пути его вещи истрепались так сильно, что носить их было нельзя. Обиднее всего, что школьный значок не сберёг, последнее, что напоминало о доме.

— Ничего. Я так пришёл.

— Откуда?

— Издалека.

Знали бы они, насколько сильно издалека… Но об этом Додинар решил не рассказывать. Ему самому всё происходящее до сих пор казалось дурным сном.

— Да у него старухи уже всё отобрали. Расходимся.

Ребята потеряли к нему интерес, разбрелись по кроватям. Кто-то сразу лёг, прямо так, не умывшись и не сменив одежды. Конопатый шушукался с двумя другими, посматривая на Додинара, они неприятно напоминали Жохину компанию. Но в этот раз всё должно было обойтись, верно? Он с виду такой же, как они, им незачем драться, у него нечего отнять.

На следующее утро Додинару велели явиться к распорядителю. Конопатый и ещё трое вызвались его проводить. Из доброты — подумал он. Не такие уж ребята и вредные, как показались вначале. Потом стало понятно: добротой и не пахло, а вот сплетничать тут любили.

Мальчики притихли у дверей, и он один вошёл в узкий кабинет. Тусклый светильник освещал сухое длинное лицо распорядителя со сварливыми складками у рта и переплетённые узловатые пальцы. Тяжёлые веки не дрогнули, когда Додинар подошёл к столу.

— Имя. Возраст. Что умеешь делать? — неожиданно высокий голос резанул слух.

— Читать и писать! — выпалил Додинар. Об отличных знаниях в арифметике и умении чисто чертить он решил пока не упоминать. А вдруг для этого времени такое не годится?

Распорядитель с сомнением поджал губы.

— Имя. Возраст, — монотонно повторил он.

— Додинар. Двенадцать лет, — Додинар съёжился.

В том, как говорил этот человек, сквозило презрение — к нему, к остальным воспитанникам, и даже к этому месту. Или показалось?

— Так. Так, — перо заскрипело по бумаге, — напиши своё имя.

Распорядитель придвинул лист и чернильницу к краю стола. Додинар робко взял птичье перо. У них в ходу были совсем другие — с металлическими наконечниками и тонкими колбочками внутри, заполненными особым составом. А этим как писать-то… Он склонился над столом, неловко обмакнул кончик в чернила и поднёс к бумаге. Капля шлёпнулась на лист и поползла прожилками во все стороны. Додинар кожей почувствовал, как окаменел распорядитель, наблюдая за ним сквозь щёлочки век.

«Меня зовут Додинар», — вывел он, скребя пером — неудобным, косо заточенным, и в конце крутанул затейливый завиток, как всегда делал отец. «Мне двенадцать лет», — легла рядом следующая строчка, уже чуть ровней.

— Достаточно, — холодно сказал распорядитель, забирая лист, — зря только бумагу испортил! — Тонкие брови поползли кверху. — А это что за мерзость? Что за убогое письмо? Половину букв растерял! Какие, к хтонам, закорючки? Лишняя трата чернил!

Лицо распорядителя пошло красными пятнами. Рот изрыгал брань и капельки слюны. Додинар попятился.

«Почему — убогое?» — хотел спросить он, но вовремя прикусил язык. А ведь и правда. Если Дворец перенёс его на столетья назад, то… Кажется, за это время алфавит менялся несколько раз, какие-то буквы отменили, и… Неужели теперь придётся заново учиться писать? По новым — вернее, старым — правилам? А что вообще из того, что он умеет, может тут пригодиться?

— Пшёл прочь! Писака! Велю приставить тебя к полезному труду.

— Как вам будет угодно, — Додинар еле удержался от того, чтобы не ответить: «Я всё равно тут ненадолго. Я буду магом». Незачем этому знать.

— Писака!

— Писака-обоссака! Ой, умора!

Такими словами его встретили за дверью. Кто-то покатывался со смеху, беззвучно раскрывая рот и хватаясь за живот — чтобы распорядитель не услыхал. Здесь не любили шума. Другой хлопнул по плечу. Додинар отстранился.

— Что, белоручка? Думал, чище нас? Мараться не хочешь?

— Да его отправят дерьмо выносить! Зуб даю!

— Почему это? — не выдержал Додинар.

— Ты ж ничё не можешь. Чё те ещё…

— Пшли уже. А то нормальные работы расхватают.

— Пшли, Писака.

— Меня зовут Додинар.

— А меня — квияр Велимонт Третий.

— Ну и стой себе, как хошь. Только языком чесать умеешь.

Они ушли, уверенные в своём превосходстве, оставив Додинара плестись позади по полутёмному коридору. Это не должно было его задеть. Он здесь ненадолго. Ему просто надо пережить зиму. Но почему на душе было так тоскливо?

4.3

Часто снился дом. Тёплый летний вечер, мама с бабушкой на веранде накрывают стол к традиционному чаепитию. Старшая сестрица сидит с книгой под светильником с узорчатым абажуром. Младшая возится с куклами, бегая то в сад за цветком, то к столу за розовой круглой карамелькой. С кухни выносят блюдо с крохотными ягодными пирожками и большой блестящий чайник с гравировкой. На белоснежные салфетки мама ставит сервиз, к каждой чашке — миниатюрную ложечку. Додинар так явственно видит все детали! Как к крупинке сахара подбирается муравей, как у лампы вьётся стайка мошек, которых к людям не подпускает амулет. Скоро приходит со службы отец, с порога начинает смеяться, и от смеха не может рассказать забавную историю, что случилась с ним по дороге. «Видели бы вы, как он!» «И тут внезапно!» Мама подхватывает его смех, и сёстры, и бабушка, и Додинар. А кот ластится к отцовым ногам и выгибает полосатую спину.

Додинар просыпался, коченея от ужаса. Это только сон. Его прошлой жизни, всего мира, который он так любил, больше не существовало. Был только этот, серый и безрадостный, населённый жохами, старухами и распорядителями. Додинар молча глотал слёзы и прятал лицо в подушку, лишь бы никто не заметил. Вставал, заправляя кровать по сигналу. Надевал грубую серую рубаху, как у всех. Выходил во двор к общему корыту для умывания: вокруг неровная блестящая наледь, а вода за ночь схватилась корочкой. Чтобы её разбить, приходилось стукать привязанной к краю корыта колотушкой, и только затем окунать руки в ледяную воду с колкой снежной крошкой.

Каждое утро начиналось со скудного завтрака и общего сбора, где распределяли работу на день. Детей забирали кого подсыпать в ламьи стойла свежей соломы, кого убирать навоз, кого перекладывать на сушке кирпичи — тяжёлая незатейливая работа, понятная любому. Самым лучшим считалось попасть на чесание ламьей шерсти. Сидишь себе в пристройке у хлева, спокойно занимаешься делом. Но туда дороги не было. Всю лёгкую работу сцапывали старожилы, готовые кого угодно порвать за тёплое место.

Додинару доставалось что попало, то проще, то труднее, но он не роптал, даже когда падал с ног от усталости, и постоянно поглядывал на других: как они ходят, как едят, как говорят. Он уже понял: если не выделяться, никто не обратит внимания: не толкнёт, не навесит новых дел. Не станет придираться по пустякам.

В один из морозных дней они чистили улицу после снегопада неподалёку от городских ворот. В полдень раздали еду, оставив чуть-чуть времени на отдых. Додинар быстро зажевал горбушку, подобрал крошки с рукава и, улучив момент, когда на него не смотрели, побежал к воротам. Обычно отлучаться во время перерыва запрещали, но строго не следили. Сбегать всё равно было некуда.

Додинар промчался по улице, радуясь, что ноги после болезни уже не дрожат, и вышел к стражам. Какая удача! Там стоял тот же стерег в синем, который когда-то пустил его в город.

— Ты куда? Почему без взрослых?

Додинар покачал головой.

— Я не собираюсь выходить наружу. У меня вопрос.

— Какой? — стерег оглядел его с ног до головы и сощурился, будто что-то припоминая.

— Я хочу стать магом, — выпалил Додинар, — в Лангваре проводят испытания?

— Да, здесь есть чертоги, — улыбнулся стерег, — вон, видишь шпиль? Туда и приходи.

— А когда?

— Весной. Аккурат после праздника Отрад. С прошлого года ничего не поменялось.

«За сотню лет ничего не поменялось», — отзывалось эхом в голове.

— Спасибо! Я приду!

Ноги были готовы пуститься в пляс. Он-то боялся, что придётся снова куда-то идти. А тут — всего лишь подождать! Ерунда по сравнению с остальным! Даже серый город и серое небо сделались ярче, будто какой-то огонёк разом подсветил их, ободряя: ты тут не насовсем. Вот он, путь домой. Настоящий. Всего-то подождать.

Из-за угла в лицо ударил морозный ветер, просквозил вдоль рёбер, будто и не было одежды. Додинар обхватил себя руками, шагнул — и чуть не впечатался в Конопатого. Он-то что здесь забыл?

Конопатый осклабился, растянув широкий лягушачий рот:

— Ма-а-агом? Ну, Писака, даёшь!

Додинар пошатнулся, как от удара. Он всё слышал. Что, если расскажет остальным? Что тогда будет? Откуда-то изнутри поднялось понимание: а ничего не будет, всё уже случилось, чем бы оно ни было. Здесь, сейчас, много лет назад до настоящего Додинарова рождения. Что ему там, в будущем, эти ребята? Ему бы только дождаться весны.

— Тебя не возьмут! — с неожиданным отчаяньем выплюнул Конопатый. — Ты ж никчёмыш! Никто!

— Никто, — легко согласился Додинар.

Огонёк радости ещё теплился в животе. Он-то знал: так было не всегда и будет не всегда. Что ему теперь до чужих слов? Пусть говорит что хочет.

Додинар выпрямился вопреки холодному ветру, обогнул Конопатого, чуть не коснувшись плечом, и пошёл к своей работе.

Он уже поступал в инженерную школу. Каких-то полгода назад, или нет — через бесчисленную кучу лет! В тот раз он ужасно боялся: вдруг окажется, что никакого таланта у него нет? Кому нужна любовь к поездам, если ты никогда не сумеешь зачаровать ни одного действующего амулета? Вдруг ему придётся вернуться домой ни с чем? Глупый страх, когда есть куда возвращаться, правда? Но ему не пришлось. И в этот раз тоже бояться нечего.

Только бы дотерпеть до весны. А до этого — никуда не влазить и не встревать.

И он не встревал. Молчал, когда его в сотый раз называли Писакой-обоссакой. Старался не выделяться, чтобы не получить очередной болезненный тычок. Быстро съедал, что давали, чтоб никто не успел отнять, но и не пытался завладеть чужим. Отворачивался носом в матрас, видя, как ребята делят украденную где-то бутылку с дурно пахнущим пойлом. Опускал голову и проходил мимо драк. Зачем вмешиваться, зачем что-то делать, раз все события уже произошли? Если бы он не полез во Дворец, если бы остался в своём времени, всё равно здесь происходило бы то же самое.

Душа Додинара покрылась коркой, как отгоревший уголь: сверху чёрно-серое, такое же, как у других, а глубоко внутри по-прежнему тлел огонёк. Но однажды корка дала трещину.

4.4

Дурацкая история. Древняя, как докатастрофные войны, и такая же гадкая. Подобное иногда случалось даже в Тангской школе, но это мигом пресекали воспитатели и учителя. Здесь же всем было плевать.

В длинном пролёте коридора, вдалеке от редких фонарей, трое колотили одного. Молча, чтоб не влетело — не за драку, за шум. Мальчонка, меньше и хилее остальных, шатался от одних кулаков к другим. Глаза зажмурены, голова моталась на тонкой шее.

«Не встревать. Это уже случилось», — напомнил себе Додинар. «Сто или двести лет назад», — твердил он в голове, но уже чувствовал: мимо не пройти. Он глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду.

— Не надо! Отстаньте от него!

Не давая себе времени испугаться, Додинар с разбегу врезался плечом в нападавшего. Тот пошатнулся от неожиданности, запнулся, столкнулся с другим.

— Беги!

Мальчонке не надо было повторять. Он ловко ввинтился между двумя задирами и помчался по коридору, даже не обернувшись. Додинар попытался ударить снова, но рука мазнула впустую. Противник увернулся, зажал кисть, отбросил. И тут же саданул твёрдым кулаком в живот.

— Кх-х!

Додинар скорчился, махнул рукой. Не попал. Ему бы сейчас тоже сбежать, да никак. Обступили со всех сторон. Он попятился к стене.

— Это ж Писака!

— Ты чё, хмарь, влез!

— Тоже тумаков захотел? На!

— Нашёл за кого!

— Так тебе!

— Так!

Додинар успевал только прикрывать лицо, и то безуспешно, а стена не давала упасть. Он прерывисто вдохнул, рванулся, угодил кому-то макушкой в мягкое и заорал.

— Ты чё! Дебил орать?

— Валим! Щас старухи прискачут!

— Слышь? Гоним, парни!

Миг — и их уже не было. Так просто?

Додинар через силу выпрямился, прислушался. И поковылял в ту же сторону. Попадаться старухам не хотелось. Спасибо, наслышан. Убить, конечно, не убьют, но отходят розгами так, что потом не присядешь. Порядки здесь были жуткие.

Позади мелькнуло пятно света. Додинар втиснулся в нишу рядом с лестницей — и вовремя. Старухи — две массивные фигуры, чудовищные в подвижном свете фонаря, прошли мимо и утопали дальше по коридору.

Додинар прикусил губу, во рту отдалось солью и железом. Он тайком, стараясь не попасться никому на глаза, спустился по лестнице, толкнул скрипучую дверь и вышел во двор к умывальному корыту.

Давно стемнело. Додинар привычным движением разбил ледяную корку и, не глядя в отражение — чёрное на фоне темноты — зачерпнул воды. Пальцы сводило от холода, но он упрямо тёр опухшую губу и щёки, и бровь. Наконец, решив, что этого достаточно, вздохнул и поплёлся в комнату.

Кто-то выскочил наперерез. Додинар шарахнулся, но ему в руку сунули рыхлый влажный кусок, завёрнутый в тряпицу. Сыр. Откуда?

— На. Ты же за этим влез? — послышался незнакомый свистящий шёпот.

— Что?

Это же тот мальчонка, которого колотили — понял Додинар.

— Нет, я просто… мимо проходил.

— Здесь не бывает просто, — убеждённо шептал мальчонка, — все всё делают для чего-то. Я вот — дал себя побить. Влез ты. Явились старухи. А пока они гонялись за парнями и тобой, я заглянул в кладовую. Там всегда есть что взять. Вкусно же, ну. Ешь.

— И парни тебя били потому…

— Ага. Я у одного корку утянул.

— Но зачем? Раз ты знал, что побьют? Ты… уже так раньше делал, да?

Мальчонка дёрнул головой:

— Да фигня. На мне всё быстро заживает, — он посопел и добавил: — ты это, если жрать не бушь, давай назад.

Додинар отдёрнул руку и спрятал за спину, прежде чем успел подумать: брать чужое нехорошо.

— Вот и ладно, — мальчонка усмехнулся.

Что-то в его тоне заставило Додинара насторожиться:

— Ты же говорил, что ничего не делаешь просто так. Зачем тогда это принёс?

— Просто, — тот снова фыркнул, — теперь будут напополам бить, тебя и меня. Глядишь, мне меньше тумаков достанется. Ну, бывай, — и почти бесшумно ускользнул в темноту.

Додинар смотрел на сыр, лежащий в руке. Настоящий, пахучий. Пусть не такой, как дома, но во рту слишком давно не было ничего, кроме ненавистного ячменя. Живот заурчал, подбивая отломить хоть маленький кусочек, рот наполнился слюной. Нет! Это ворованный сыр. Его надо вернуть. Заныла разбитая губа, но Додинар не обратил на неё внимания. Он шёл к кладовой, не задумываясь, как отопрёт дверь — если тот проныра как-то открыл, значит, и он сможет.

Тут-то его и поймали. Он только и успел — впустую подёргать дверную ручку.

— Стоять!

Прежде чем Додинар опомнился, его уже держали крепкие руки. Щёлкнуло огниво, вспыхнул, ослепляя, фонарь.

— Попался, мерзавец! — над Додинаром навис хищный нос распорядителя.

— Я ничего не сделал!

Его встряхнули. Свёрток выпал из рук.

— А это что? Что, я тебя спрашиваю?

— Я это не брал. Я пришёл вернуть, — слова будто падали в бездну.

— Вернуть? — взвизгнула одна из старух, совсем молодая. — Так я тебе и поверила! Все вы только и думаете, как бы хапнуть чужое! Признавайся, сучонок, как вскрывал дверь?

Додинар выпрямился, насколько позволял захват, поднял подбородок и отчеканил:

— Я. Ничего. Не брал. Назад принёс. Почему вы мне не верите?

— Мало того что вор, так ещё и лжец! — от пощёчины мотнулась голова и зазвенело в ушах.

— А ну цыц! — прикрикнул распорядитель на старуху и повернулся к Додинару. — А скажи-ка: ты говоришь, пришёл вернуть. Тогда откуда ты его взял?

Додинар сглотнул.

— Как к тебе попал этот сыр? Кто-то дал?

— Я… я его нашёл… — промямлил Додинар, понимая, что жалкую ложь видно насквозь. Да он бы сам себе не поверил! Горячая волна поднялась изнутри и опалила до ушей.

— Нашёл! Нашёл! — снова закудахтала старуха, больно выкручивая руку толстыми пальцами. — На полке в кладовке нашёл!

— Итого! — повысил голос распорядитель. — Итого мы имеем: украденную еду, мальчика у дверей кладовой с едой в руках и его утверждение, что сыр он нашёл и явился благородно вернуть на законное место.

4.5

* * *

С каждой неделей дела шли всё хуже. Проныра лазал где хотел, и часто выходило так, что Додинар случайно оказывался поблизости.

— Мы ж с тобой теперь друзья навек! — восклицал Проныра, тыча ему твёрдым кулачком в бок. — Друзья должны делиться! И горестями тоже. Вот я тебе принёс, на! — и совал ему в руку пригоршню подгорелой каши.

Додинар выворачивался, возмущался:

— Ты мне не друг!

— Друг-друг. Как мука с водой. Как подмётка и дратва, — смеялся тот, — ты уже влез, так спасай меня дальше. У тебя хорошо выходит!

Ребята в комнате сперва поглядывали с сочувствием: обнести самого распорядителя — это не с горы на жопе съехать! Даже попытка достойна уважения. И как Додинар ни оправдывался, так и не поверили. Потом стали поглядывать косо: у одного пропала шапка, у другого сделанная своими руками дудочка-свистулька.

— Верни! — обступили его однажды вечером, — нехорошо у своих брать. Одно дело — у старух поживиться…

— Да не брал я ничего!

— А ещё в адары собирается, а!

— Это не я, правда!

Его толкнули. Он уже был готов драться, но на удивление, не понадобилось.

— Ну смотри, — протянул Конопатый с угрозой, — но если ещё что пропадёт…

На другой день Додинар сам нашёл Проныру.

— Это всё ты, да?

— Чё — я? — Проныра глянул искоса, будто не понимал, о чём идёт речь.

— Ты взял вещи у ребят! Зачем?

— Я? — он деланно удивился и развёл руками. — И чё?

Додинар толкнул Проныру, тот ударился о стену. Потряс головой, потирая затылок, и внезапно рассмеялся.

— Ну даёшь, Писака! Зубки отрастил?

Додинар приблизился вплотную. Ярость кипела в груди.

— Зачем крадёшь у ребят? Немедленно всё верни! А то…

— А то что? — Проныра издевательски склонил голову набок. — Что ты мне сделаешь, дружище? Стукнуть хочешь? Бей!

Додинар смотрел и не мог ударить. Он уже научился драться без упрёков совести, но вот так — бить человека, который просто стоит и смеётся… Да ещё и младше себя? Додинар отступил, тяжело дыша.

— Все давно знают: мы с тобой заодно! Тебе никто не поверит, — Проныра скорчил рожу и высунул язык.

— Верни им вещи.

Проныра хитро сощурился:

— Лады.

Неужели так просто? Надо было только попросить?

— И от меня отстань. И больше не… — зачастил Додинар, не веря своему счастью.

— Не-не-не, — перебил Проныра, — как мука и вода, помнишь? Мы теперь навек.

Додинар развернулся и пошёл прочь.

— Ты мне должен будешь, — прилетело ему в спину.

Проныра и правда всё вернул. Но то, как он это сделал…

Спустя пару дней Додинар пришёл с работ поздно. Ужина не досталось, тело промёрзло насквозь, он мечтал только об одном — рухнуть на кровать и забыться.

Дверь в спальню была заперта. Додинар подёргал, но она не поддавалась. Наверное, кто-то всунул палку в скобу ручки, чтобы она упиралась в косяк. Так закрывали дверь однажды, когда «его» ребята закусились с соседскими и боялись, что те явятся ночью и сделают какую-то гадость. Додинар тихонько постучал, не желая привлекать внимание старух. За дверью зашуршали.

— Пшёл вон.

— Что? — растерялся Додинар. — Где мне тогда спать?

— Где хошь. Ворюга.

— Но я, — начал он и только теперь понял, что случилось. Наверняка это Проныра. Он принёс украденное назад, но сделал так, что они решили…

— Какого хтона ты спрятал мою свистульку себе под матрас?

В животе похолодело. Вот почему Проныра так хитро лыбился. Но зачем ему? Для чего?

— Но это не я!

— Вали отсюда.

— А ещё в адары метит!

— Вали!

— А не то…

Что же делать? Попроситься в другую комнату? Невозможно. Сидеть ночь в коридоре на ледяном полу? Верный способ простудиться и попасть в хворую каморку. Не самый дурной вариант. Но что, если он разболеется всерьёз? Тут даже нормальных лекарств нет, а старушка-няня говорила, что в прошлый раз он еле выкарабкался. Нет! Умереть от болезни в далёком прошлом — это совершенно не то, чего он хотел!

Наверное, можно и вовсе не спать. Пересидеть в тихом тёплом месте, а утром, глядишь, всё образуется.

Додинар на ощупь поднялся по гулкой лестнице на самый верх. Он там раньше не был — не хватало времени и сил. Ступени привели на узкую площадку с одной-единственной дверью. Здесь казалось чуть теплее. Додинар сел на пороге, выпрямив гудящие после трудного дня колени, опёрся спиной — и неожиданно повалился навзничь. Дверь распахнулась. Додинар встал, потирая плечо, и вошёл в темноту.

Через слуховое окошко сочился слабый свет. Его как раз хватало, чтобы различить стойки и толстые раскосы, подпирающие наклонный потолок. Додинар перелез через один, поднырнул под другой, чуть не ударившись макушкой, спугнул голубей, кучковавшихся на балке, и оказался у круглого окна. Из него веяло холодом.

Додинар впервые увидел серый город Лангвар с такой высоты. Крыши тянулись вдаль, как огромное складчатое одеяло или застывшие волны. Над ними, как два маяка, возвышалась грузная башня городского управления и тонкая — Чертогов адар. Бледная половинка луны очерчивала шпиль сияющим ореолом — или это он сам светился? В доме трудолюбия не держали календарей, но зима уже точно перевалила за середину и катилась к концу. Скоро весенние Отрады, а потом — свобода!

На чердаке одиночество навалилось сильней. В этом доме каждый был сиротой, но большинство всё-таки держались вместе — постоянно или сбиваясь во временные компании. У некоторых оставались родственники в посёлках у города. Щербатый мальчишка из Додинаровой комнаты ходил работать к одному и тому же плетельщику корзин и хвастал, что тот возьмёт его в подмастерья, как только скопит достаточно, чтобы выкупить из дома трудолюбия. И лишь Додинар был совсем один.

Голуби тихонько возились на балке. Половинка луны участливо заглядывала в окошко. Кирпичная труба уютно грела бок, почти так же, как солнце грело макушку в мамином садике за домом, ложась прерывистыми пятнами сквозь резную листву инжирных деревьев.

4.6

* * *

Дни тянулись медленно, как строки старинного эпоса. И так же, как в эпосах, каждую минуту приходилось держаться настороже, с любой стороны ждать подножки или бранного слова. Вот только героям после подвигов полагались слава и почёт, а тут лишь становилось тяжелей.

Теперь Додинар считал каждый день. Утром, когда разлеплял глаза, и поздней ночью, когда руки и ноги гудели от усталости. По его расчётам выходило, что до весенних Отрад осталось всего ничего — пара недель. И их надо было как-то прожить.

Он ещё дважды пытался поговорить с Пронырой, заставить прекратить всё это или — чем Изменчивый не шутит! — даже признаться в воровстве. Но тот откровенно издевался: не брыкайся, мол, а то хуже будет. Прикрывай, будь другом. Додинар больше так не мог — и не хотел.

В комнату он не вернулся, вместо этого постепенно привык к чердаку и даже начал считать его почти уютным. В одном из углов, за широкой трубой, нашлись свёрнутые в клубок одеяла и огарок свечи. Целую ночь Додинар провёл настороже, но хозяин одеяльного гнезда так и не явился. На следующее утро он присмотрелся к пыли на полу и не увидел других следов, кроме своих собственных и голубиных. Возможно, этот кто-то давно вырос и ушёл из дома трудолюбия. Или погиб. Не зря же он прятался точно так же, как Додинар. От этой мысли по коже пробежал мороз. Нет, с ним такого не случится! Осталось-то всего чуть-чуть.

По утрам он прокрадывался вниз по лестнице, делая вид, что только что вышел из комнаты, а вечером допоздна слонялся по коридорам или мёрз во дворе, и уже в темноте, надеясь, что его никто не видит, бежал в укрытие.

К счастью, на улице становилось всё теплей. Днём припекало. С крыши и из углов двора текло, вода собирала вокруг умывального корыта в огромную лужу. Прохудившиеся ботинки, которые до Додинара, похоже, принадлежали целой прорве детей, промокали сразу, стоило туда вступить. Остальной город был не лучше — здесь и не слышали об испаряющих снег амулетах. Так что приходилось сушить обувь каждую ночь, разувшись и поставив ботинки вплотную к трубе. Это не добавляло удобства — но зато утром он засовывал ноги в тёплое и сухое, пусть и ненадолго.

Отгремели весенние Отрады. Дома трудолюбия праздник почти не коснулся. Они работали так же, как и всегда, разве что кто-то из ребят повязал на чахлое деревце во дворе зелёные ленты, а в столовой кроме обычной еды раздавали подслащённые галеты, посыпанные маком. Скудно по сравнению с угощениями, которые пекли в доме Додинара, но сейчас даже они казались изысканным лакомством.

В последнюю ночь Отрад Додинар никак не мог уснуть. Он смотрел на шпиль Чертогов, не в силах отвести взгляд. Игла возвышалась над городом, протыкая низко висящие облака. Величественная, как магическое искусство. Изящная, как инженерные амулеты. Зажигающая в сердце надежду.

Утром он оставит за спиной холодные ночи, тычки и брань, тяжёлую работу, пресную еду. Больше никогда не увидит этих старух, распорядителя с противным визгливым голосом, вечно голодных и злых мальчишек. Ему даже стало немного жаль, что для них ничего не изменится.

Додинар не заметил, когда облака начали расходиться. Внезапно небо над шпилем и над всем городом оказалось усыпано звёздами. Яркие сверкающие точки складывались в рисунки, точно такие же, на которые Додинар любил смотреть дома и из окна спальни в Тангской школе. Здесь их было как будто в десятки, сотни раз больше. Вон Лебедь, расправляющий огромные крылья, вон Щука, плещущая хвостом совсем рядом с маленьким, но опасным Пауком. А вон Пёс, который по поверьям указывает дорогу всем, кто заплутал или сбился с пути. Псовая морда с двумя сияющими глазами-звёздами оказалась как раз рядом со шпилем. Значит, путь верный. Значит, он приведёт Додинара туда, где он будет счастлив. Но он в этом и не сомневался.

Скоро небо начнёт светлеть, шпиль позолотится сперва на самом верху, ослепительно-яркой огненной точкой, быстро растекающейся вниз, вдоль контура, и засияет целиком. Главное — не пропустить этот момент. Выскользнуть с чердака, прежде чем прозвонит побудка и коридоры заполнятся людьми, пробежать незамеченным по лестнице — и вперёд, к новой жизни.

Додинар смотрел на шпиль так пристально и неотрывно, что глаза заболели. Перед зрачками замельтешили чёрные точки. Под веки будто насыпали песок. Он заморгал, но точки не исчезали, напротив, они приближались, вырастали в деревья, похожие на те, что росли в его саду.

Там, под раскидистыми ветками, Додинар выстроил новую железную дорогу. Блестящие металлические рельсы и синий лакированный паровоз, отец подарил на день рождения, но для задуманного маршрута материала не хватило. Поэтому Додинар пол-лета провёл, сгибая проволоку, стругая дощечки и выписывая детали тонкой кисточкой. Мама качала головой: «Лучше бы историю почитал. Тебе в будущем году в адары поступать». Додинар только улыбался. Он уже твёрдо решил, что пойдёт в инженеры. Разве может быть что-то лучше и интереснее поездов и других механизмов?

Пальцы колола трава, аккуратно состриженная ножницами — Додинар просил приходящего раз в неделю садовника не трогать поляну под инжирными деревьями. Нос улавливал еле заметный запах от недавно покрашенного последнего вагона. Крупная краснушка с чёрными пятнышками на спинке приземлилась на крышу паровоза и поползла, устроившись на самом верху трубы. Пора. Додинар ткнул пальцем в крохотный амулет, встроенный в основание игрушки, колёса закрутились — и состав тронулся. Мимо миниатюрного вокзала, под картонным мостом, вдоль гор из больших камней с розовыми и чёрными прожилками. Из-за куста крыжовника выскочил толстый кот Вафлик. Играя, подпрыгнул, сделав вид, что хочет поймать паровоз, а потом уселся рядом с дорогой, провожая его взглядом. Он уже выучил, что охотиться на поезд нельзя. Краснушка снялась с трубы и полетела между плотными инжирными листьями в синее небо.

Паровоз внезапно загудел, и Додинар понял, что оказался на перроне. Поезд стоял на рельсах, огромный, совершенно как настоящий, блестя медными заклёпками и свежей краской на боках. В последнем открытом вагоне отец обнимал маму, рядом с ними улыбались обе сестрицы. У старшей на руках спал кот.

4.7

Додинар не обернулся. Незачем Проныре думать, будто его слова могут и правда задеть. Незачем показывать слабость. Но всё равно Додинар прождал сколько мог в тёмном закутке, рискуя попасться старухам, и только потом прокрался в своё гнездо. И вот теперь… Проклятье!

Додинар бросился к окну. Высунулся так, что чуть не выпал. Высоко! Если прыгнет, сломает себе ногу или шею. Вверх тоже никак. От круглого окошка до треугольника крыши поднималась ровная оштукатуренная стена — ни зацепиться, ни подтянуться. Додинар застонал от отчаяния.

Он просидит здесь, пока не закончатся дни испытаний. Всем плевать. Никто не хватится. Ребята разошлись — одни на работы, а другие, наверное, тоже попробуют пробиться в адары. Никто не услышит, не придёт спасти. Но может, всё-таки…

— Откройте! — он забарабанил в дверь.

Может, кто-то остался в доме. Няня? Но она глуховата и наверняка копошится внизу. Старухи? Даже сейчас им не хотелось попадаться на глаза. Но не убьют же его за нарушение дисциплины?

— Откройте!

Руки до крови ссадились о шершавую древесину. Тишина. Никого и ничего. Только стук громко бьющегося сердца, только прерывистое дыхание. Дверь стояла незыблемо, как стена, как безумные сотни лет, отделяющие от дома.

— Кто-нибудь! Эй!

Пусть дверь откроется! Пусть исчезнет! Пусть перестанет быть!

В ушах зазвенело. Додинар ударил в дверь плечом, всем телом, забыв, что она открывается внутрь. Что-то треснуло, хрустнуло. Дверное полотно подалось легко, Додинар не удержался на ногах и выпал наружу. Тряхнул головой, недоумённо оглянулся.

Крепкое дерево разорвалось наискось, как лист бумаги. Тонкая полоса трепетала на сквозняке. Этого не может быть! Как? Почему? Додинар потянулся, чтобы дотронуться, пощупать, но на глазах края разрыва начали твердеть, застывать острыми щепками.

Это что — сделал он? Прямо так — без всякого обучения? Откуда-то из живота поднимался хриплый безумный смех. Получается, он и раньше мог — вот так?

Додинар прижал ладонь к двери. Кожа зудела от предвкушения чего-то нового, незнакомого.

Нет! Ему нельзя терять время! Что будет, если он задержится?

Додинар сбежал по лестнице, не останавливаясь, проскочил мимо старушки-няни, натиравшей полы, и даже не обернулся, услышав:

— Эй! Куды побёг, пропажа?

Ещё несколько быстрых шагов через двор, мимо лужи у корыта, сквозь узкий проход между домами — и вперёд! Он ввинтился в шумную праздничную толпу — и только спустя несколько перекрёстков наконец позволил себе немного успокоиться. Всё хорошо. Он на свободе.

Внезапно вспомнилась песенка. Та самая, которая весь день звенела в голове, когда он попал во Дворец дождей. Теперь она была как никогда кстати.

Башмаки несут меня

По дороге, по дороге.

Новый день и новый я

За порогом.

Он сам не заметил, как начал вполголоса напевать. Не видел, как косятся прохожие на его синяки, старую истёртую одежду, как морщатся и зажимают носы, пытаясь отойти подальше. Всё было неважно. Плечи расправились, ноги шагали упруго и легко, как будто не было позади отчаянья, бессонной ночи и этих жутких месяцев. Его ждала новая жизнь.

Мимо ярмарочных шатров, мимо галдящей, жующей разноцветной толпы. Напрямую к Чертогам. На миг ему показалось, что среди людей мелькнула одна из старух, ведущая кого-то из знакомых ребят, но Додинар даже не повернул головы. Он будто очнулся от муторного сна и чувствовал себя воздушным змеем с оторванной нитью. Больше ничьи руки не держат, не дёргают его к земле, он может лететь куда хочет.

Додинар остановился всего лишь раз — на пороге Чертогов адар. С непередаваемой ясностью он ощутил этот миг: вершина лестницы, залитая весенним солнцем, внизу пёстрый ковёр горожан и приезжих, свежий ветер, ослепительно-яркое небо и блики от окон и крыш.

К нему подошёл встречающий детей маг. Додинар не запомнил, как он выглядел и что говорил. Он старался впитать в себя это небо, солнце и ветер, и только кивал в ответ на вопросы.

— Входи.

Додинар потянулся к ручке массивной двери, ладонь дрогнула от предвкушения.

— Да ты не бойся, — сказал за плечом адар, — там не будет ничего опасного. Заходи.

— Я не боюсь, — Додинар посмотрел магу в глаза, — я просто очень долго этого ждал.

Он думал, что за дверью, как при поступлении в Тангскую школу, ему предстоят несложные тесты на логику, а ещё необходимость выбрать из десятков случайных вещиц один-единственный рабочий амулет.

Вместо этого там оказалась темнота и лабиринт. Пересечение тонких плоскостей, уходящее вглубь комнаты. Сердце пропустило удар, незваный страх тугим комком свернулся в животе. Примерещился запах тлена и хруст косточек под ногами. «Ничего опасного», — так сказал адар у входа. Додинар медленно прикрыл веки. Выдохнул. Вдохнул. И открыл глаза. Теперь он уже видел: ничего схожего с Дворцом дождей. Перегородки совсем невысокие, чуть выше головы, проходы шире, да и сам лабиринт — сущая ерунда.

На деле некоторые стены вообще оказались ненастоящими. Если посмотреть на них искоса, вполглаза, они начинали еле заметно колебаться — это был всего лишь воздух, уплотнённый ровно настолько, чтобы удержать иллюзию. При прикосновении они лопались, как мыльный пузырь, и сразу возвращали форму за спиной.

Додинар в несколько шагов пересёк комнату и толкнул дверь. Она легко подалась, будто ждала именно его. А может, так оно и было? Додинар переступил порог и оказался в богато украшенном зале. Играла музыка. Сияли амулетные светляки, от которых по стенам разбегались разноцветные блики. Почти как в Танги.

«Мама, я поступил в Школу Адар! Мам, как ты и хотела…», — слёзы текли по щекам. Додинар запрокинул голову к потолку, подставляя мокрое лицо свету. Горечь смешалась с радостью и облегчением. Он в безопасности. Он стал ближе к своей цели. Он обязательно вернётся домой.

Кто-то тронул его за плечо.

— Ты в порядке?.. Послушай, друг, я тут ищу кое-кого…

Глава 5. Охотники из пещер

Они жили в пещерах уже три недели.

Попасть внутрь было не так уж и просто. Сначала подняться по большим округлым камням, поросшим мхом и вьюнком с жилистыми одревесневшими стеблями и треугольными листочками. Затем вскарабкаться по уступам, неровным и таким узким, что приходилось прижиматься животом к скале, чтобы не упасть. После, пригнувшись, нырнуть в лаз и пройти по короткому коридору. Тогда тебе открывалась большая пещера: высокие своды из светло-серого камня с ржавыми прожилками, бугристые стены в потёках, известковых наростах и красновато-пятнистом лишайнике. В одном месте потолок рассекался узкой вертикальной щелью, сквозь которую по утрам проглядывало солнце. На полу, куда падал прямой свет, зеленел выпуклый пятачок упругого мха.

Углы заполнял полумрак. Откуда-то капала вода, отдаваясь гулким эхом. В трещинах и порах камней кишели пауки и чёрные блестящие многоножки, которые так и норовили забраться под одежду или в миску с похлёбкой. Тайлу передёргивало от отвращения всякий раз, когда она их видела.

Скоро всё изменилось. Ступени расширили и укрепили. На уступах у выходов сплели верёвочные лестницы, а на широкой площадке оборудовали подъёмник для корзин, чтобы еду и прочие вещи не приходилось таскать в руках. Паутину обмели. Под потолком главной пещеры укрепили светляки и осушающие амулеты. К одной из стен прилепилась большая печь. Несколько дней назад её зажгли впервые — и пещера наполнилась запахом горячей еды. Пар и дым свились общей струйкой и потянулись к отверстию в потолке. И даже чёрные многоножки куда-то подевались. Возможно, им надоел гомон и ребячьи голоса. А шумно здесь было практически всегда.

В дальнем конце пещеры начинался тоннель. На первый взгляд он смотрелся просто кривой трещиной в стене, но уходил далеко вглубь, постепенно расширяясь. Спустя несколько десятков шагов он ветвился надвое. По одному рукаву через череду сужений, расширений и подъёмов можно было выйти на поверхность, в гулкое ущелье. По другому — спуститься к цепочке пещер и пустот поменьше туда, где из стены бил студёный родник. За многие годы вода проделала в месте падения округлую чашу, из которой, бурля и пенясь, утекала по каменистому руслу сквозь поры и щели к самым корням горы.

Сейчас неподалёку от родника кипела работа. Старшаки, сменяя друг друга, аккуратными, почти неслышными изменениями скалывали слоистый камень, расширяя и углубляя ряд маленьких пещерок под потолком. Выше, чем уровень, до которого при ливнях могла подняться вода, если судить по ржавым отметинам на стенах. Скоро здесь будут сухие и уютные комнатки для сна, которые никогда не затопит.

Тайлу с друзьями до таких работ пока не допускали, на их долю выпало вывозить камень в громыхающих тележках. Это тоже было непросто: колёса спотыкались на неровностях, а последнюю часть пути приходилось толкать груз изо всех сил, преодолевая крутой подъём. Но Тайла не жаловалась. Тяжёлая работа забивала мышцы и голову, не оставляя места для мыслей о Вохе и Инше.

Она выкатила в ущелье очередную тележку с обломками и остановилась, утирая лоб. В отличие от южного склона, залитого жарким солнцем, здесь сквозил резкий ветер. Меж вздымающихся ввысь отвесных скал падала глубокая тень, и лишь вверху проглядывала ослепительно-яркая полоса синего неба.

Невдалеке проходил барьер. Тайла впервые видела, как его ставят.

Адара Алатея перемерила гору от низа доверху, наметив мелом нужные точки. Помогавшие ей старшаки проделали в склонах узкие глубокие отверстия. Амулеты, выглядевшие как гладкие каменные колышки, заняли каждый своё место и слились со скалой. Если б Тайла не знала, где они находятся, то вряд ли смогла бы найти.

Тайла перевернула тележку, ссыпав обломки в растущую кучу, и подошла к большому валуну возле самого барьера. Здесь она разговаривала с учителем Фалиндором вскоре после того, как он с группой учеников явился в новую Летнюю школу. Тайла смахнула с камня прилетевший откуда-то лепесток и села. Голос наставника всё ещё звучал в её в голове.

— Не вини себя.

Тайла-в-воспоминании удивлённо вскинула глаза. Неужели она расслышала правильно?

— Ты не должна себя винить, — терпеливо повторил адар.

— Но я, — Тайла прикусила губу, только бы не выпустить наружу ужасное слово «убила» и не расплакаться снова. Вох — чудовищный Вох, родной, чужой, страшный — опять встал перед глазами.

— Я скорблю вместе с тобой, девочка моя. Мы все скорбим.

Тайла смотрела на учителя Фалиндора и видела глубокую печаль в горькой складке у рта, в болезненном изломе бровей.

— Мы возлагали на Воха столько надежд, но им всем не суждено было сбыться. Всё пошло не так.

Рыдания, которые Тайла сдерживала уже много дней, прорвались воем. Они так долго сидели в горле уродливым комком, что Тайла перестала его замечать.

— Плачь, девочка, плачь. Кому, как не тебе, оплакать его, — слова проникали за завесу слёз, баюкали, — но в том, что случилось, нет твоей вины. Разве ты можешь быть виновата в том, что хаос нашёл слабину и повернул оплошность против Воха и против нас? Это чудовищная случайность.

— Это же несправедливо! — Тайла с силой потёрла глаза, прогоняя слёзы.

— Несправедливо, — учитель Фалиндор глубоко вздохнул, — обычно детям мы такого не говорим, но ты уже многое пережила и можешь понять: в этом мире, изъеденном хаосом, нет справедливости. Есть только наши усилия и жизни людей, которые мы спасаем собственным трудом. Разве не так?

— Так, — она опустила лицо.

Разве виноват был отец? Дэёль? Юся? Другие жители Елицы? Беда случилась, хотя никто этого не желал, а от обиды и несправедливости хотелось кричать во всё горло.

— …только Инша.

— Инша? — задумавшись, Тайла пропустила первую часть фразы.

Учитель Фалиндор укоризненно покачал головой.

— Жаль, что Инша, скорее всего, погибла.

— Погибла?!

— Она осталась одна, без защиты и поддержки. Без щита. Вы расстались на дороге, и кто знает, куда её завело. Мир людей может быть жесток не меньше, чем мир хаоса.

5.2

* * *

Тайла с усердием взялась за учёбу. Её по-прежнему временами накрывало мутной тоской, но она выныривала снова и снова, стараясь думать только о загадке, заданной учителем Фалиндором. Наставники не давали им спуску. Тренировки чередовались с хозяйственными работами, а в часы полуденной жары ребята укрывались в одной из дальних пещер. Их ждал не отдых, а новые занятия.

Адара Лаодика устроилась на небольшом, аккуратно сколоченном табурете, в свете амулетов её медные кудри отблескивали золотом. В полумраке из-за обманчиво хрупкого телосложения её можно было принять за одну из старших учениц, и лишь синий цвет хотты позволял отличить в ней наставницу. Ребята расположились полукругом напротив адары.

— Теперь, когда вы обзавелись щитами и на испытании доказали, что способны ими пользоваться, — наставница строго посмотрела на Пито, хотя он сидел с прямой спиной и внимательно слушал, — настало время перейти к боевой магии.

Раньше бы от подобных слов начался весёлый гомон. Наконец-то! Столько лет ждали этого урока! Это вам не скучные амулеты и даже не медленные аккуратные изменения материалов, которыми они до этого занимались. Но ученики молчали, их выдавал лишь блеск в глазах.

— Что такое боевая магия? Кто ответит?

Тайла ждала, что первой выскажется Кайсана, но сегодня она выглядела непривычно тихой и задумчивой. Вместо неё заговорил Анку. За последнее время он сильно вытянулся, а отросшие светлые волосы теперь собирал в хвост, на манер адара Этельнара перетянув их в нескольких местах. Лицо при этом оставалось прежним, почти детским.

— Это… быстрое изменение, — неуверенно предположил Анку и добавил: — чтобы атаковать.

— Можно напасть и амулетом, — вставил Пито, покосившись на Тайлу, — вспышки, да! А ещё меч! И…

Енна нахмурилась:

— В лабиринте старшаки били нас магией. Они сотворяли сосульки и огонь прямо из воздуха и направляли в цель.

— Почти верно, — улыбнулась адара Лаодика и хлопнула в ладоши, останавливая обсуждение, — но давайте разделим понятия. Амулеты к боевой магии не относятся, хотя могут иметь такой же эффект. В современной традиции боевой магией называют любое динамическое воздействие на материю. Глядите.

Наставница раскрыла ладонь, над ней с тихим звоном возник светящийся шарик. Тайла понимала, как он сделан: собранные вместе частицы воздуха, преобразованные так, чтобы излучать свет. Чуть сложней того, чем они обычно занимались: воздух капризней воды или твёрдого камня, он постоянно норовит разлететься. Казалось бы, светляк светляком, но сделать его без привязки к амулету непросто.

— К подобной форме, — продолжала адара Лаодика, — мы можем добавить движение, и задать дополнительные эффекты, которые проявятся последовательно или одновременно. Так у нас получится воздействие в динамике на нескольких уровнях.

Под взглядом наставницы шарик вспорхнул с ладони, сделал круг над головами учеников и расплескался брызгами холодного света, врезавшись в стену.

— А я уже умею! И Енна тоже, огнём. Можно я сделаю? — не выдержал Пито.

— Может, ты и занятие проведёшь? — Лаодика пригвоздила ученика ледяным взглядом, обычно для неё несвойственным.

— Молчу, — Пито провёл пальцем у губ, как будто зашил себе рот, и слегка поклонился.

— В пещере никакого огня, только на улице. Не хватало устроить обвал. Пока ваша задача — создать небольшой стабильный шар и удерживать некоторое время, чтобы он не рассыпался.

— Из чего? — спросила Кайсана.

— Такой же, как был у меня, — улыбнулась адара Лаодика, — и пусть он остаётся нейтральным. Ни холодным, ни жарким.

— Просто светляк? — задумчиво проговорила Тайла.

— Именно! А когда выполните задачу, — продолжила наставница, — заставьте его двигаться. Я приготовлю мишень, будем тренировать меткость.

Адара Лаодика легко поднялась с табурета и встала у полсти из грубой ткани, отделявшей комнату от коридора.

— Чего ждёте? Время дорого, — она приподняла край занавеси и вышла.

Пито тут же, словно по щелчку, создал небольшую светящуюся сферу. В воздухе зазвенело. Через секунду шарик распался на три. Пито зашевелил пальцами, делая вид, что жонглирует, и засвистел бравурный мотивчик, а шарики сами собой закрутились перед ним всё быстрее и быстрее.

Пито подмигнул Тайле единственным глазом и широко улыбнулся. Выглядело это жутковато. Неровные шрамы на щеке стянули кожу, лицо перекосило устрашающей гримасой.

Тайла отвернулась. Лучше заняться своим упражнением. Вёрткие частицы воздуха так и норовили разлететься, но она держала крепко. Наконец собрался рыхлый комок, который уже начал тускло светиться, как вдруг окрик Кайсаны заставил частицы рассеяться.

— Пито!

— А? — он перестал свистеть и, кажется, попытался изобразить невинное удивление. Получилось скверно.

— Хватит! Из-за тебя невозможно сосредоточиться! — тёмные глаза Кайсаны пылали гневом.

— А я тут при чём? В бою никто не будет ждать, — ухмыльнулся Пито, но бег светляков по кругу прекратил. Они слились в один шар, который завис перед лицом нахала, покачиваясь вверх-вниз.

— Почему нельзя делать упражнение молча? — взорвалась Кайсана.

— Говорить никто не запрещал.

Шар света обплыл вокруг Тайлы и приблизился к Кайсане, осветив её пылающее лицо.

— Убери!

— Это приказ?

— Да, приказ!

— С чего это ты командуешь? — Пито поднялся и встал напротив. — Кто тебя назначил главной? Или ты сама себя назначила, только потому, что раньше пришла в Школу и дольше училась? Но где твои результаты? Ты, выходит, слабее нас?

— Что?! — Кайсана вскочила.

Тайла болезненно поморщилась. Эти двое начинали ссориться всякий раз, когда рядом не оказывались адаров.

— Просто делай упражнение, — Пито навис над Кайсаной, глядя прямо в глаза, — вон, даже у Анку получилось!

— Почему даже? — набычился Анку и сразу потерял концентрацию. Его шарик шлёпнулся на пол пещеры тяжёлой каплей и развеялся паром.

5.3

* * *

Уроки боевой магии теперь шли каждый день, потеснив остальные занятия.

Тайла пыхтела и не могла поверить, что три года назад с ходу остановила хтона преградой из воздуха. А сейчас какие-то шарики не поддавались дрессировке. Они то рассыпались, то летели не туда.

Адара Лаодика сидела на возвышении неподалёку от группы, покачивая ногой в лёгкой сандалии. В её лице — и даже всей позе — виделось неодобрение: мол, и это будущий маг? Тайла старалась, но результаты оставались ничтожными, хоть плачь.

Пито, напротив, легко метал светляки в мишень, которую адара установила в конце ущелья. Долетая, они то взрывались цветными искрами, то, отскакивая, взмывали к небу или пищали по-цыплячьи. Енна справлялась не хуже. Её снаряды красиво расплёскивались по мишени ясным пламенем.

— Отлично, — кивала наставница, — а теперь пробуйте без рук, одним движением мысли, — и добавляла, хитро прищурившись: — завтра я вам устрою подвижную мишень. А кое-кто рискует остаться в отстающих, если не поднажмёт как следует.

Анку с Тайлой, пожалуй, держался наравне. Ошибался, мазал — и снова повторял. У Кайсаны выходило немного лучше — она попадала в мишень четыре раза из пяти, но всё равно не отрывала взгляда от Пито и Енны, завистливо кривя рот. Здесь, в Летней школе, она вела себя странно: то угрюмо сидела в тени, то злилась из-за любого пустяка.

Тайла тоже чувствовала себя неуютно. Ей иногда чудился Иншин шёпот за плечом или тихое лязгание металлических пальцев Воха. Она оглядывалась, но, конечно, позади никого не было. Только серые с прожилками камни и вездесущие тени. Пещеры давили глухой горной тяжестью, всем бесчисленным множеством наваленных над головой камней. Мысли о собственном ничтожестве ложились на плечи таким же грузом. И только в лесу Тайла выдыхала.

Припасённая еда быстро закончилась. Фруктовый сад и огород с овощами канули в болотной хмари. Старшаки больше не справлялись с добычей пищи для разросшейся школы, поэтому все, получившие щит, присоединились к ним. Тайла — с радостью. Охота удавалась ей гораздо лучше боевой магии.

Местный лес перемежал непроходимые заросли светлыми открытыми полянами, а плоские ровные склоны — нагромождениями острых камней. Он полнился каштанами с широкой пятипалой листвой, раскидистыми многоствольными тисами, самшитами, затянутыми свисающей бородой сизого мха. Он шуршал мелким зверьём, гудел крыльями шершней и жуков, трещал раскатистыми птичьими трелями. За несколько недель Тайла не встретила ни одной хмари, хотя в двух днях пути, около прежней школы, от них было не протолкнуться.

Они выходили попеременке, группами, чередуя дела с учебными занятиями. Чаще всего поутру или поздно вечером. Срубали молодые побеги дерева гхоль с сочной крахмалистой сердцевиной. Выкапывали сладкие корнеплоды. Набирали полные корзины желтоватых сытных грибов с плотной мякотью, походивших на тальвийские молочные грибы. Только эти росли не на деревьях, а прямо на земле, выпирая из-под травы широкими мясистыми гребешками шириной в три ладони. Но больше всего Тайле нравилось охотиться.

На мелкое зверьё расставляли силки, но проку в этом оказалось мало. Чуткие животные либо не попадались вовсе, либо хищники успевали объесть тушки раньше, чем ребята приходили за ними. Поэтому сети были куда эффективней.

Не все умели охотиться, и Тайла с радостью рассказывала, чему учил её отец. Всё предельно просто. Выбираешь поляну или прогалину поудобней, чтобы ни валежника, ни бурелома, только уютное местечко, окружённое кустами. Туда было бы хорошо насыпать ягод, но они пока не созрели. Так что обходишься покрошенными сладкими кореньями и горстью некрупных улиток. Сыпешь — и уходишь. Назавтра повторяешь. И ещё. А потом ставишь сеть вроде шатра, протягиваешь нитку, чтобы дёрнуть и уронить — и ждёшь, когда начнут слетаться коричнево-рыжие, в светлую крапинку птицы. Они походили на перепёлок из северных пределов, только крупнее. Но до мясистых жирных кулий им всё равно было далеко. Всё, что успевали поймать — в тот же день и съедалось, и назавтра надо было идти снова.

Ожидание бывало долгим. Тайла предпочла бы провести это время одна, слушая прохладное предутреннее дыхание леса, наблюдая, как поднимается солнце. Но поодиночке не пускали даже самых старших и опытных. Приходилось терпеть чью-то компанию из старшаков. На этот раз — Линна.

Тайла сидела на раскидистом дереве, прислонившись спиной к мощному стволу. Линн устроился верхом на ветке чуть ниже. От его места тянулась тонкая нить, почти невидимая в темноте, и прикреплялась к сетке.

От земли поднимался туман, белёсый в сереющем воздухе. Сквозь него тут и там просвечивали тонкие веточки кустарника и макушки высокой травы. Пахло влагой и древесной корой. В кроне свистнула пичуга, вспорхнула, потревожив ветки. За ней другая — и скоро лес вокруг зазвенел, затрещал раскатистой дробью голосов. Свет пролился сквозь листву, тёплыми прозрачными лучами подсветил туман — и дымка начала таять. Ещё немного — и в нём зашуршат трёхпалые птичьи лапы, мелькнёт пёстрое оперение.

Линн на ветке качнул ногой, шумно задев куст внизу, и тяжело вздохнул.

— Да где же они?

— Ш-ш-ш! Молчи и жди!

— Мелкая, а командует, — буркнул Линн, подняв голову кверху. Его лицо белело в быстро светлеющих сумерках, рот растянулся в усмешке.

Над головой пролетел бурый ночной мотылёк, шарахнулся от движения, вспорхнул клочком темноты и скрылся в кроне. Мимо ствола скользнула чёрно-зелёная змея и утекла в траву. По Тайлиной ноге побежал паук, она сощёлкнула его ногтем.

Линн опять завозился.

— Так сидишь-сидишь, и жизнь проходит, — громко зашептал он.

— Куда? — неохотно отозвалась Тайла.

Как можно скучать, когда тут столько всего?

— Куда угодно. Мимо. Могли бы досыпать или… там… тренироваться. Или изучить чего интересного, про тех же итту-харов.

— А они тут при чём?

— Ты знала, что они с виду совсем как мы? Могут ходить среди людей, и никто не узнает.

5.4

Совсем рядом лес заканчивался, упёршись в скальную гряду. Там над обрывом бродили дикие козы. Если добыть хоть одну, за раз выйдет куда больше мяса, чем с мелких птиц! А кое-кто болтливый пусть сидит и ждёт, может, научится терпению. Совсем взрослый, а такой дурак, как его только Таши выносит?

Тайла перескочила через поваленный ствол, густо поросший мхом с жёлто-розовыми крапинками, аккуратно пролезла сквозь переплетение молодых деревцев и замерла на опушке, стараясь не издавать ни звука. Впереди, за россыпью каменных обломков, вверх уходил голый склон, буро-серый, с редкими зелёными островками. Пучки травы даже отсюда выглядели жёсткими и скупыми по сравнению с буйной зеленью леса. И почему козы постоянно лезли на отвесную стену, рискуя свалиться? Может, там безопасней — ни хищников, ни хтонов? Тайла сощурилась, отмечая тут и там светлые пятнышки животных, позолоченных восходящим солнцем.

Она медленно шла вдоль края леса. Идти было сложно. Когда-то со скалы сошёл гранитный пласт и разбился от удара о землю. Теперь его остатки валялись беспорядочной грудой камней с неровными краями. Так что приходилось либо продираться сквозь густую опушку, либо карабкаться по острым крупным обломкам, внимательно глядя под ноги. Если ступня соскользнёт и угодит в щель, рядом не будет никого, чтобы помочь.

Медленно накатывало осознание: она опять как дура попёрлась в глушь одна. Как будто до этого не было ни Раотола, ни зыбня, как будто вокруг сад Зимней школы или двор у дома, а не дикий лес, в котором можно встретить что угодно. Тайла пошатнулась и до крови закусила губу. Даже дома, как оказалось, могла грозить опасность. Что же делать? Вернуться с пустыми руками? После всего, что наговорила Линну?

Тайла замерла на верхушке высокого камня, поросшего ржавым лишайником, и тревожно огляделась. Ярко светило утреннее солнце, взбираясь всё выше над горизонтом. В ветвях свистели и крикливо переговаривались птицы, одна из них с шумом сорвалась с кроны, взлетела — и снова нырнула в густую зелень. Похоже, поблизости было чисто. Козы спокойно паслись, даже не глядя на Тайлу и только иногда задирая рогатые головы к небу: там, в вышине, неторопливо парили беркуты, расправив широкие крылья. Она будет осторожна — и вернётся с добычей.

Тайла обходила стадо, посматривая наверх. Лучше выбрать крупную самку или самца, пусть у них мясо жёстче и сильнее пахнет. Поварить подольше — и всего делов, а кто брезгует, тот пусть не ест.

Наконец она приметила подходящее животное. Большущий козёл с длинными загнутыми назад рогами стоял в стороне от стада, взгромоздившись на отвесный склон, прижавшись к нему бурым боком. Клочья не до конца сменившейся шерсти свисали с крупа и середины спины. Острые раздвоенные копыта опирались… Да ни на что, казалось, не опирались — на еле заметные трещины и крохотные уступы. Козёл переступил ногами — выпуклые мышцы сдвинулись под шкурой — и потянулся к головке цветка, выросшего среди камней, слизнул его языком, прихватив пучок листьев. Челюсти задвигались, перетирая пищу.

Надо брать этого, решила Тайла, — хорошая добыча, крупная. Она сощурилась, вглядываясь в крепкие козлиные ноги с выпуклыми коленями, и раскрыла лазейку. Совсем небольшую — так, чтобы прошла ладонь или две. Крупней и не надо. Куда важнее, чтобы зверь не испугался и не ускакал, всполошив всё стадо — больно нужно за ними гоняться! А ещё козёл может лягнуть. Копыта острые, кости раскрошит в два счёта. Даже смирные молочные козы тётки Олли могли оставить серьёзные отметины хоть рогами, хоть копытами. Что уж говорить об этих, больших и диких.

Козёл, будто почуяв неладное, дёрнул ушами, но убегать не стал. Вместо этого опёрся передними копытами на незаметный уступ и потянулся зубами к другому цветку. Тайла примерилась, резко выдохнула, как перед прыжком — и просунула руку. Лазейка вышла удачно — ровно у задней ноги чуть выше бабки. Внутри вспыхнула короткое торжество: не зря столько тренировалась! Сейчас она всем горе-охотникам покажет с их корешками и мелкими птицами!

Пальцы сомкнулись на жёсткой шерсти поверх костей и сухожилий и дёрнули за ногу. Козёл тряхнул рогатой башкой, взбрыкнул, подпрыгнул. Тайлу приподняло и мотнуло по эту сторону лазейки. Рука высунулась по локоть, с болью вывернуло запястье. Козёл вскрикнул почти как человек, потерял равновесие, и сорвался с уступа. Тело с глухим хлопком ударилось об скалу, отлетело, рухнуло на землю и больше не шевелилось.

Тайла заторопилась. Не хватало ещё отбивать добычу у птиц. Тем более, что осталась самая малость — открыть проход до пещер. Волочь тяжеленную тушу на себе совершенно не хотелось, ей и не донести.

Сердце пело. Она сама — без посторонней помощи — добыла большого зверя! Это ж сколько мяса! А рука — что рука. Заживёт. Ей не в первой — и в ответ на мысль заныли кости в другом запястье, которые нечаянно сломал Вох, вытаскивая её из зыбня.

Козёл уже не дышал. Под разбитой башкой растекалась кровь. Распахнутый глаз с жёлтой радужкой и прямоугольной чернотой зрачка начал стекленеть. На миг Тайле стало его жаль. Большой сильный зверь, такой ловкий, что с лёгкостью кормился на скале, куда она вряд ли смогла бы залезть, — и так легко погиб. Но она сразу одёрнула себя. Эта смерть не ради развлечения, а для важного дела. Нелегко накормить столько человек, особенно когда вокруг хмари. Это только оборотни итту-хары из старых сказок могли бродить где угодно, для удобства меняя свои тела. Значит, гибельные хаосные места для них должны быть ерундовой помехой.

Тайла так и застыла возле мёртвого козла, так и не открыв лазейку к пещерам. В голове внезапно щёлкнуло, как будто в мозаику положили последний камешек. Вот оно! То, на что намекал учитель Фалиндор, и о чём она должна была догадаться.

Если для самих итту-харов хаос не доставляет неудобств, тогда что им стоит подыграть ему? Забрать лучшие земли себе, заставив людей ютиться в тесных пределах, откуда шаг наружу равен смерти? Просто время от времени подбрасывать ветки в огонь, наблюдая, как маги тщетно пытаются его тушить! Вот почему Линн сказал, что адар Фалиндор их ищет! И как она не поняла этого раньше?

5.5

* * *

Тайле удалось поговорить с учителем Фалиндором лишь спустя два дня, во время тренировки с лазейками.

Они стояли на вершине одной из полуразрушенных башен Раотола. Под ногами колыхались бескрайние спутанные кроны, полные птиц и душистых цветов. Солнце давило жаром, резкий ветер нёс запах влаги, соль и вонь тухлой рыбы. Где-то вдалеке шуршало и вздыхало море. Небольшая группа старшаков, прибывших вместе с Тайлой и учителем, почти сразу ссыпалась вниз по шаткой скрипучей лестнице и скрылись в зелени, у них было своё задание. Ближе к вечеру они снова встретятся, и Тайла переправит их назад.

Она склонилась над парапетом, рассматривая землю и руины, видимые между деревьев. Где-то там внизу раньше был хтон, похожий на беседку, полгода назад он чуть не сожрал Пито. Сейчас на этом месте ничего не осталось, угадывалась только пустое пятно, так и не заросшее травой.

— Тебе надо ускоряться, — внезапно произнёс учитель Фалиндор.

Тайла недоумённо оглянулась.

Наставник щурился, цепко оглядывая крыши, сквозь которые рос лес.

— Твои лазейки хороши, но надо подумать об их применении в бою. В критической ситуации от этого может зависеть жизнь.

Создание таких проходов и правда отнимало много времени, но теперь давалось быстрее, чем раньше.

— Я недавно козла так поймала, — встрепенулась Тайла, — это, конечно, не бой, но почти.

— Неплохо. Но этого мало. Ты должна больше тренироваться. Это твоя сильная сторона, надо отточить её до совершенства.

— Я справлюсь! — Тайла вытянулась, — Можете быть уверены, я не подведу.

— Ну, разумеется. С этого дня ты станешь совмещать обычные тренировки с лазейками, концентрируясь на точности и скорости. Адар Йерв подберёт для тебя специальные упражнения.

Тайла серьёзно кивнула, а потом заговорила о том, что беспокоило её последние два дня.

— Адар Фалиндор, я знаю, что вы ищете итту-харов. Я хочу помочь.

Наставник вопросительно приподнял бровь: продолжай.

— Я догадалась, кого вы имели в виду. Это итту-хары. Это они во всём виноваты!

Тайла рассказывала, путаясь и сбиваясь, обо всём, что пришло ей в голову. Облечённая в слова, мысль выходила не такой гладкой, как прежде. Запоздало кольнул страх: что если итту-хары были очередной Линновой байкой, а она повелась? Знала же, что нельзя его слушать всерьёз. А сама поверила, настроила дурацких выводов и несёт чушь перед великим адаром? Не хватало только опозориться!

Учитель Фалиндор внимательно слушал, и было совершенно невозможно угадать, о чём думал в этот момент. Тайла говорила всё тише, тише и наконец смолкла.

— Что ж, ты думаешь в верном направлении, — наставник огладил чёрную бороду, — но на деле мир не так прост, и у каждого события бывает больше одной причины.

Тайла замерла, ловя каждое слово.

— Мы не можем утверждать наверняка, ибо знаем слишком мало. Не исключено, что именно из-за итту-харов люди вынуждены ютиться в тесноте пределов. Они закрыли большую часть пригодных к жизни земель. Ты не зря считаешь их врагами. Не могут быть союзниками те, кто настолько отличен от людей.

От сердца отлегло. Значит, она всё решила правильно!

— А какие они?

Учитель Фалиндор покачал головой.

— Ну как тебе сказать… В рассказах о них мешаются правда и ложь, и старые сказки. Мы не можем быть уверены ни в чём, кроме того, что они действительно существуют. Они не говорят с людьми и не пускают нас в свои города, в которых неизвестно, чем занимаются. Разве будут скрываться те, чьи помыслы чисты?

Глава 6. Тропа теней

Кайсана пронеслась сквозь анфиладу пещер, никого не замечая на пути. Гнев душил её, забивал горло, не давал ни выдохнуть, ни вдохнуть. Неровные стены проносились мимо, грубо высеченные ступени бросались под ноги. Она выскочила в одну из наружных пещер, изрезавших гору как дорогой сыр, и замерла у выхода на самом краю тени. Каменный козырёк отсекал поток слепящего солнечного света, в шаге впереди уступ обрывался отвесным склоном. Кайсана прислонилась спиной к скале и прикрыла глаза ладонью. Они слезились от солнца и от гнева, а вовсе не от обиды или дурацких слов. Слишком много чести для этого гада!

— Ненавижу!

Кайсана схватила камень и швырнула вниз. Из крон взлетела, шумя крыльями, стайка пёстрых пичуг. Неслышно подошла Енна и встала рядом на границе света и тени, уставившись куда-то вдаль.

— Он пожалеет, что сказал это! — выпалила Кайсана. — Шут! Циркач навозный! Выскочка! Урод одноглазый!

Сердце снова зашлось от гнева. Какое право имел этот придурок так говорить? С чего он решил, что лучше неё?

Енна села, запрокинув голову к небу. В свете полуденного солнца её короткие не достающие до плеч волосы походили на пух одуванчика.

— Я посмотрю, как он заговорит, когда я… — уже тише сказала Кайсана, — когда я…

Когда она — что?

— Почему навозный? — внезапно обернулась Енна. В серых глазах промелькнула искра интереса.

— А? Да откуда я знаю! У них же там скотина, козы… Жонглировал их шариками небось!

— Чем? — улыбка скользнула по лицу Енны и спряталась.

Кайсана невольно хихикнула.

— Ну понятно, чем…

Смех посыпался из неё, как недавно сыпалась брань. Она смеялась и не могла остановиться. Сложилась пополам, схватившись за живот, сползла по стенке. Енна хохотала вместе с ней.

Внезапно Кайсане пришла в голову противная мысль, и смех оборвался на полувдохе, превратившись во всхлип. Она сжала зубы, мгновение поколебалась и спросила:

— Ты тоже думаешь, что я слабее всех?

— С чего бы? — Енна подпёрла подбородок ладошкой.

— Я хуже тебя в боевой магии, — неприятная мысль, облечённая в слова, царапала нёбо и язык.

Енна молчала.

— У тебя всё выходит с первого раза. И у него, — Кайсана мотнула подбородком, не желая называть Пито по имени, — и вообще…

— И?

— А мне вечно приходится трудиться, как будто я…

Кайсана прикусила язык. «Будто я чернь какая-то», — чуть не сорвались слова, а ведь Енна была не из знатной семьи. И Пито. И Тайла. И остальные. Бездна! Да тут всё выходило наоборот!

Адара Лаодика говорила, что каждый хорош по-своему, Кайсана и сама знала свои сильные стороны. Она может замечать то, чего не видят другие. Она умная и красивая. Она — изменчивый их всех побери! — особенная! Даже учитель Фалиндор признал это и принял в команду теневиков. Так почему тупая болтовня этого шута так сильно задела за живое?

Может, как раз из-за дурацких теней? С ними с первого дня всё пошло не так.

* * *

Назначенный наставник Кайсане не понравился. Она думала, её станет учить теням кто-то из адаров, а к ней приставили этого. Ламар был всего на три года старше, и к тому же занимался с мальками! Постоянно возился с ними, объяснял азы. Конечно, это нужное и важное дело, но где мальки, а где она! От мысли об этом кровь ударяла в голову: это что же, её приравняли к неразумной мелочи?!

Конечно, она дала ему шанс. Она же не какая-то высокомерная аристократка, что бы там ни думал Пито. Она — без пяти минут адара, и должна ко всем другим магам относиться ровно. Но, о Четверо! До чего же Ламар её раздражал!

Он даже говорил с ней, как с малым дитём! Да, у Кайсаны не получалась эта новая магия, но ведь это нормально, когда не выходит с первого раза. Всегда приходится примеряться, прикладывать усилия,чтобы освоить. У всех так… ну, у большинства. Почему нельзя постоять в стороне, а то и вовсе отвернуться? Обязательно пялиться на её руки?

— Не переживай, у тебя непременно получится! Первый шаг самый трудный, но когда ты поймёшь принцип, учёба пойдёт быстрее. Хочешь, я объясню снова?

— Не надо повторять! Я поняла с первого раза! — резко бросила Кайсана и отвернулась, — Я просто попробую ещё.

— Не торопись, — Ламар отошёл.

Вот и хорошо, вот и славно. Кайсана несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, постепенно успокаиваясь и приводя мысли в порядок до тех пор, пока сердце не стало вновь биться размеренно и ровно. Не думать о ерунде, заниматься делом. Растопырить пальцы вот так, чтобы они отбрасывали на стену тень, и, оставаясь неподвижной, сколупнуть с поверхности тонкую невесомую полоску. Заставить её шевельнуться.

Тень дрожала от неровного пламени свечи, дразнила ложным колебанием. Казалось, вот-вот получится её сдвинуть, но ничего не происходило. Внимание цеплялось за частицы, как при обычной магии. Стена начинала оплывать, шла изморозью, похожей на стеклянную корку, и Кайсана одёргивала себя. Всё не так! Тень насмехалась, не даваясь в руки. Мышцы ломило от напряжения, в ушах стоял гул и собственное тяжёлое дыхание, похожие на то, когда…

— Кайсана, я привёл тебе напарника.

Она вздрогнула и обернулась. Это ещё что такое?! Он точно издевается!

Ламар стоял у полога пещеры, за плечи обнимая малька и чему-то улыбаясь. Малёк, напротив, серьёзно смотрел из-под отросшей каштановой чёлки.

— Это Ёрт, — представил Ламар, — а это Кайсана. Вы будете заниматься вместе.

— Но он же… — начала говорить Кайсана и вовремя остановилась. Конечно, она знала. Бездна! Да все тут о нём знали. Бесталанный. Не маг.

— Да, он тоже будущий теневик, — невозмутимо продолжил Ламар.

В напарники — этого?! Того, кто дважды провалил первое испытание? Да он даже не слышал магии и не понимал сути изменённых вещей. Его и взяли-то только за компанию со способной сестрой-близнецом!

Кто ещё был теневиком? Линн? Про этого балбеса вся школа знала, что он бездельник и болтун. Это что же — её обманули? Она никакая не избранная, а в теневики отправляли тех, кому не давалась обычная магия?! Но ведь она провалила первое испытание не потому, что не получалось. Напротив — по глупости продемонстрировала, что получилось слишком хорошо!

6.2

* * *

«Первое занятие будет завтра, — так сказал учитель Фалиндор после испытания щита, — только сильные духом могут совладать с тенями». Теперь Кайсана сомневалась, что достаточно сильна, но не хотела в этом признаваться даже самой себе.

А тогда… В тот день она еле уснула от волнения, предвкушая, как овладеет особенным видом магии. Назавтра всё валилось из рук. Кайсана старалась не думать, отвлечься, но нетерпение охватывало тем сильнее, чем ближе к вечеру клонился день. Наставники и старшаки искали пропавших Тайлу и Иншу. Из-за этих идиоток стояла такая суета, что Кайсана уже совсем было уверилась: про неё забыли, занятие перенесли на потом. Но внезапно её позвала адара Лаодика.

«Вот оно!» — ладони у Кайсаны мгновенно вспотели.

— Наставница, это вы меня будете учить? — вопросы толпились, мешая друг другу, но первым пролез именно этот.

Адара Лаодика склонила набок голову и улыбнулась:

— Скоро узнаешь. Терпение — добродетель.

Кайсана закусила губу, накрепко запирая остальные вопросы. Сама ведь знала, что наставники не любят ни о чём рассказывать заранее. Взрослая, а ведёт себя как ребёнок. Кайсана вслед за наставницей молча пересекла двор и подошла к дверям донжона.

— Заходи, мне надо ещё кое-что подготовить, — адара Лаодика легонько подтолкнула её за порог. Дверь хлопнула за спиной.

Неужели урок будет проводить сам учитель Фалиндор? Прямо в своём кабинете? Там и места-то нет для занятий. Или он отведёт её в другое помещение? Да, наверняка. Наверху были ещё этажи, но учеников обычно туда не пускали. Кайсана издалека любовалась на цветные витражи в окнах верхнего яруса, может, теперь удастся рассмотреть их поближе? Но почему тогда адара Лаодика не сказала, куда подниматься?

Дверь в кабинет учителя Фалиндора была приоткрыта. Кайсана мгновение поколебалась на площадке лестницы, глядя то на полумрак ступеней, то на полоску света из щели, и всё-таки вошла.

Кажется, её не ждали так рано. Пришла не вовремя? Так ведь адара Лаодика её привела.

Адар Фалиндор сидел за столом и пил чай.

— Извините, — поклонилась Кайсана, — я слишком рано? Я подожду.

— Ты как раз к сроку, — улыбнулся учитель Фалиндор.

Кайсана сделала неуверенный шаг и изумлённо застыла на месте. В кресле, невидимом от двери, устроился дед Лемук с узорчатой чашкой в руках. Он смотрелся в кабинете, как пятно на подоле праздничного платья. Дряхлый старец, который чистит овощи, метёт двор и убирает навоз — рядом с величественным благородным магом, да ещё и весь в синем! Кайсана ощутила: лицо покрывается алыми пятнами, как это всегда бывало при волнении или сдерживаемом гневе.

— Да ты присаживайся, — адар Фалиндор гостеприимно указал на место у стола, — попей с нами чаю.

«Чаю?» Обстановка становилась всё более невероятной, как в нелепом сне. Кайсана приблизилась и села на самый краешек стула. Лемук пододвинул к ней чашку, в которой качнулся густой горячий отвар. На поверхности плавал брусничный листок с тёмной ягодкой, вверх поднималась тоненькая струйка пара с терпким сладким ароматом.

Почему чай? Зачем? Перед занятием? Вместо? Но ведь не может дед Лемук оказаться… Да не может быть!

Кайсана вертела в руках чашку из тонкого хоруннского фарфора, обжигающую ладони. Рубаха на спине взмокла. Пальцы ног, напротив, сводило от холода, сжимало в ледяные кулаки. Кайсана не смела произнести ни слова. Всё казалось глупым, неуместным.

Адар Фалиндор больше на неё не смотрел, вместо этого продолжив разговор с Лемуком. Она и не думала, что они могут вот так запросто беседовать. И о чём? О каких-то повседневных делах. Нить разговора тут же ускользала из памяти, не задерживаясь в голове.

— … если в моё отсутствие прилетит стрекоза…

— … Всё будет сделано в лучшем виде, — бормотал дед в ответ.

— … и ещё. Неподалёку от стекляшки есть место, там необходимо…

— … как прикажете…

Кайсана впервые за долгое время отметила, какой грубой стала её кожа, с мозолями на ладонях от рукояти меча, с неровно обрезанными ногтями, со следом от давнего ожога возле подушечки пальца. Рядом с белоснежным гладким фарфором, изукрашенным тонкой росписью, руки смотрелись особенно ужасно. А лицо, лицо такое же? Кайсана с тревогой вгляделась в тёмную красноватую поверхность чая, но не успела ничего расмотреть.

— Что же ты ничего не ешь? Посмотри, каких крендельков напёк Лемук. Попробуй!

Кайсана вздрогнула. Адар Фалиндор, благодушно улыбаясь, пододвинул ей блюдо с печеньем. Есть совсем не хотелось. Но ведь не так часто выпадает честь сидеть с учителем Фалиндором за одним столом! Вообще в первый раз. И глупо было бы просидеть столбом, так ничего и не попробовав. Деда Лемука Кайсана по-прежнему старалась не замечать, настолько он не вписывался в этот вечер и этот кабинет. А сладостями в школе баловали не так уж и часто.

Песочный кренделёк, посыпанный крупными сахарными кристалликами, оказался хрупким и сладким, совсем как дома. Стоило прикусить, как он рассыпался во рту на острые крупинки, сразу прилипшие к нёбу и языку. В горле защекотало, запершило. Чтобы не закашляться, Кайсана поспешно схватила чашку и отхлебнула. Крошки смыло горячей волной. Густой терпкий напиток обжёг гортань.

— Не торопись, — улыбнулся учитель Фалиндор.

Кайсана поспешно кивнула и снова приложилась к чашке. Напиток почему-то отдавал солью и железом, оставляя неприятный привкус на языке. Или это острая крошка всё-таки поцарапала нёбо? Кайсана протянула руку и взяла второй кренделёк, чтобы заглушить неприятный вкус.

Стукнула дверь. Адара Лаодика и лёгкой походкой подошла к столу. Медные кудряшки переливались при каждом шаге. Закатное солнце расплескалось по комнате, наполнило чашки с чаем багрянцем, подсветило огнём волосы и лица людей.

— Теперь все в сборе, — Фалиндор сидел в кресле прямо и торжественно, что совсем не вязалось с небрежным тоном, — Кайсана, посмотри-ка в окно.

Она вскочила. Крошки посыпались с подола на ковёр. Не успев пережевать, с набитым ртом, она поспешила к окну, стараясь незаметно отряхнуть ладони.

6.3

Только что рядом была стена, подоконник, распахнутая створка окна. Теперь всё пропало. Кайсана забилась, пытаясь нащупать хоть что-то. В животе пульсировал страх. Он поднимался из самого нутра, расходился по телу холодной волной.

Щит. У неё есть щит! Кайсана ухватилась за эту мысль, как за спасение, потянулась волей к амулету наруча — но тот не отозвался. Попыталась сотворить светляк, но магии не было. Ни звона, ни малейшего отблеска. Закричала — изо рта не вырвалось ни звука, только впустую напряглась гортань, только лёгкие опали — и несколько долгих мгновений она не могла пропихнуть в них воздух. Голова закружилась. Сердце оглушительно билось под рёбрами, молотом долбило в ушах. Учитель! Адары! Кто-нибудь!

Кругом — одна тьма.

Жуткая мысль ударила в висок: её съела крепость. Как того парня два года назад. Сейчас её тоже поглотят, растворят во мраке! Но её-то за что? Почему? Это же несправедливо! Кайсана снова заметалась, пытаясь вырваться. Слабеющие руки хватали пустоту, и были ли они вообще?

Нона! Ноночка-а-а!

Верная нянька осталась далеко в прошлом, на границе Рен-донна. Она не поможет. Никто не поможет! Воздух заканчивался с каждым мигом, с каждым судорожным вдохом. Голова кружилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Она сейчас умрёт. Она так не хотела умирать!

Мама! Ма-ма.

Под рёбрами заныло сильней. Сердце судорожно затрепыхалось — и пропустило удар. А затем замолчало.

Кайсана не видела — да и не могла видеть непроницаемый кокон, сотканный из теней, зависший над полом Фалиндорова кабинета. Сам Фалиндор стоял возле стола, наблюдая, как работает Лемук. Из-под его пальцев струилась чернота, на жилистых руках вздулись вены. Лаодика замерла не дыша.

Мгновения шли. Казалось, ничего не менялось с того момента, когда Лемук по команде учителя скрутил Кайсану тенью. Что бы ни происходило внутри, снаружи кокон оставался ровным и гладким.

— Может, пора? — хрипло сказала Лаодика, не отрывая взгляда от кокона.

— Рано, — Фалиндор качнул головой, — Лемук, жди сигнала.

Лемук стиснул челюсти. На лбу выступил пот.

— Она же задохнётся! — Лаодика прикусила губу, качнулась вперёд. Ладони нервно сжались.

— Назад, я сказал! Так… так… всё! Отпускай!

Кайсана безжизненно рухнула на пол. Тень распалась на пятна и сползла, вернувшись на прежнее место. Направляющие нити втянулись в Лемукову тень. Руки его почернели до локтей, пальцы свело судорогой.

Фалиндор и Лаодика подхватили Кайсану, бережно придерживая голову. Безвольное тело выскальзывало, валилось из рук, губы посинели, вокруг глаз разлилась темнота.

— Ну же, дыши! — казалось, Лаодика была готова расплакаться.

Фалиндор приложил ладонь к основанию ключиц. Толкнул, сотрясая тело. Ещё и ещё раз. Кайсана судорожно вздохнула, будто вынырнула из глубины, заметалась, забилась в руках. Широко раскрытые глаза не сразу сфокусировались на склонившихся над ней лицах.

— Всё, всё, — ласково приговаривала Лаодика, поглаживая её по голове, убирая липкие пряди со лба, — всё позади.

— Ты справилась! — учитель Фалиндор рассмеялся. — Умница!

Кайсана заморгала, дотянулась ослабевшей рукой до лица. Вялые пальцы слушались через силу, но они были, были!

— Что случилось?

Тело трясло от слабости. Глубинный холод понемногу отступал, сердце билось беспорядочно и колко.

— Ты прошла, — улыбнулась адара Лаодика, — теперь ты тоже будешь владеть тенями.

В уголках глаз блестели слёзы. Кайсана никогда не видела её такой.

Она оттолкнулась локтями от пола и села. Голова тут же закружилась, руки и ноги закололо.

— Вставай. Помоги Лемуку убрать со стола. Если хочешь, можешь доесть печенье, — адар Фалиндор подошёл к своему креслу и сел, наблюдая за ней с довольным видом.

— Слушаюсь.

Кайсана с трудом поднялась на ноги. Колени дрожали. При мысли о печенье желудок переворачивался, а к горлу подступал комок.

«Я буду владеть тенями», — странная, чужая мысль проросла в голове, будто это не она думала, а кто-то новый, другой. Тело повело в сторону, и Кайсана поспешила ухватиться за край стола, чтобы не упасть.

Дни шли за днями, но ужас не отступал. Она старалась не думать, не анализировать, не вспоминать. Стоило отвлечься от повседневных дел, уйти внутрь себя, как на поверхность снова выползало страшное. Хуже всего было ночью, проснуться в полной темноте от удушливого кошмара. К горлу подступала тошнота, пальцы немели — что если она опять в коконе, где нет ничего, даже её самой? Она прикладывала руку к груди и слушала, как бьётся сердце. Она жива. Жива.

— Бери силу из посвящения, — говорил Ламар.

Как, скажите на милость, брать силу из этого кошмара, когда при воспоминании о нём всего самообладания едва хватало на то, чтобы не кричать от ужаса?

* * *

— Садись сюда, — Енна похлопала по скальной площадке рядом с собой.

Кайсана вздрогнула, выныривая из тяжких дум. Она по-прежнему оставалась на границе света. С недавних пор ей почему-то было неуютно находиться как в темноте, так и на солнце, с его чёрными тенями. В полумраке — другое дело. Там видно всё, кроме собственной тени, она сливается с тенями скал, пещер, других людей.

— Да что с тобой такое? — Енна обернулась, прищурив светлые глаза, — уже хочешь обратно на урок?

Конечно, стоило вернуться, пока не пришла адара Лаодика и не начала раздавать наказания, но как же сильно не хотелось! Вместо этого Кайсана пересилила себя и шагнула под солнце. Тут же навалилась плотная жара, воздух густым потоком залил лёгкие. Глубокое синее небо без единого облачка смотрело сверху белым жгучим оком. Тени скукожились и сжались под ногами, и Кайсана с мелочной мстительностью придавила их подошвой. Пусть не высовываются! Знают своё место.

Она села, а потом и вовсе легла на спину, закрыв глаза. Тут оказалось не страшно — солнце просвечивало сквозь веки, заливая их краснотой.

Ни теней. Ни мнимой избранности. Ни необходимости что-то делать и чему-то там соответствовать. Как в коконе, но наоборот — там неощутимо сдавливало и было трудно дышать, а здесь тело будто растворялось, становясь единым целым с солнцем, воздухом, скалой. Со всем миром.

6.4

* * *

Третий день с неба текла вода. Очень много текло воды. Она лилась из ущелья, выходящего по ту сторону скалы, то расходясь на несколько ответвлений, то снова соединяясь в бурную реку. Она сочилась с влажных стен, капелью падала вниз, тонкими ручейками стекала из ниш и каверн и вместе с остальным потоком устремлялась в нижние ярусы горы — прямо сквозь жилые пещеры.

Осушающие амулеты не справлялись, да и как можно справиться с таким объёмом?

Запасы еды и прочий скарб давным-давно подвесили в сетках повыше, но от воды, льющей с потолка, не спасало и это. Пока дожди редко сменяли жару, всё было в порядке, но теперь непогода затянулась, а тучам не было видно конца и края.

Ниши для сна оставались почти сухими — хоть с этим повезло. Но всё остальное оставляло желать лучшего. Одежда, волосы и припасы мгновенно отсыревали, откуда-то из трещин выползли полчища чёрных многоножек и мелких полупрозрачных скорпионов, укусы которых опухали и сильно чесались. Сидеть в пещерах становилось всё невыносимей.

— Надо искать новое место, — сказала Алатея, — мы не можем жить в такой сырости постоянно.

Адары собрались в одной из верхних пещер, которые вода затронула меньше всего. Ровно сиял амулет-светляк, но добавить уюта было не в его силах. Пахло влагой и плесенью, неровный каменный потолок глыбой нависал над головами.

— Дети начинают болеть, — поддержала её Лаодика, — а у нас ни запасов трав, ни возможности их переработать. Да ещё эти твари! Я, конечно, перенастроила амулеты от насекомых, но отпугивает не всех.

Она сморщила нос и почесала надувшуюся шишку от скорпионьего укуса чуть выше локтя.

— День-два, и дождь прекратится, — заметил Скавей, вылавливая ножом кусочки мяса со дна котелка, — хочешь сказать, тебе в новинку пережидать непогоду?

Лаодика отвернулась и вполголоса пробормотала:

— Разумеется, нет. Но это было тогда, а сейчас хотелось бы как-то… побольше удобства. Я не говорю о тёплой ванне или кабинете — но хотя бы сухие простыни!

Фалиндор рассеянно покивал, не глядя на неё, по его губам блуждала слабая улыбка. Он ходил из стороны в сторону, заложив руки за спину. Временами останавливался, будто вёл с кем-то спор, потом снова продолжал отмерять шаги.

Йерв скрестил руки на груди.

— Предлагаю рассмотреть крепость руэ Абира.

— Тесно, — тут же отозвался Этельнар.

— Это если устраивать тебе лабораторию, — ядовито заметил Джазин, — библиотеку Алатее, а Лаодике будуар.

— Не надо устраивать библиотеку, там уже есть. По крайней мере, была.

— Если не сгорела дотла.

— Там хорошие стены, — настаивал Йерв, — крепость можно восстановить, это будет проще, чем залатать эти пористые своды.

С потолка сорвалась капля и упала ему на макушку.

— Там такие горячие источники… — мечтательно проговорила Лаодика, — и шикарная купальня.

— Эту купальню ещё отмыть надо от копоти, — хмыкнул Этельнар.

— Вы уверены, что там осталось хоть что-то? — вмешалась Алатея.

— Спорьте, не спорьте, а младшие всё равно не дойдут, — подал голос Скавей, — мы тогда пробирались две недели через хаосные пустоши. Как вы это себе представляете?

— Мы шли наугад, а теперь знаем дорогу, — возразил Джазин.

— Ты просто хочешь добраться до архивов руэ, — хмыкнул Этельнар.

— Не надо перекладывать свои девиации на других!

— Насколько я помню, та крепость по строению очень похожа на нашу.

— Заманчиво, конечно, — Этельнар потёр подбородок, что-то прикидывая в уме.

— Вы забываете о детях! — подала голос Алатея. — Скавей прав — не дойдут. Или дойдут не все. И вообще, неизвестно, что там сейчас творится. Десять лет прошло.

— Я могу сходить посмотреть. Заодно поднатаскаю кого-нибудь из старшаков.

Фалиндор остановился, пристально оглядев их.

— Так, стоп. Сейчас это не самый насущный вопрос. Пока переждём лето здесь. Осталось всего два месяца. Нам нужно набрать больше учеников!

— Этих-то не знаем, как уберечь, — еле слышно пробормотала Алатея.

— Больше? — задумчиво подхватил Этельнар. — Нам всем отправиться на поиски? А кто тогда будет учить?

— Нет! — Фалиндор широко улыбнулся. — Этельнар, не надо никого искать! Будем брать всех подряд.

— Но как же… — Алатея не договорила, — Ёрт? У вас получилось?

Учитель Фалиндор обвёл учеников взглядом, в котором светилось торжество.

Интерлюдия 2. Голос

Виль лениво покачивался на сидении повозки. Бурый козёл Чижик, прозванный так за жёлтое пятно на груди и звонкий голос, не менее лениво трусил по дороге. Тоже устал, небось. Хотя с чего ему уставать? На весенней ярмарке в Аалтре он не торговал и после неё не гулеванил и настойки не пил, а простоял тихо-мирно весь день под навесом.

Виль козла не подгонял. Зачем? Если ехать, не спеша, дорога ровно стелилась под колёсами, лишь изредка покачивая телегу. А коли гнать, так постоянно лезли ямины и ухабы. Разве Вилю это надо? Вот то-то же!

Отгорел закат. Солнце стремительно упало за горный хребет, напоследок подсветив его по контуру тонкой алой каймой. Почернели виноградники на склоне. Цепочка столбиков со страж-птичками у дороги слилась с темнотой. Старое апельсиновое дерево, ещё немного продержалось, вцепившись сучковатыми ветками в темнеющее небо, но скоро тоже кануло в ночь. Остался только перестук копыт, скрип тележных осей и шум ветра в виноградниках. Виль потянулся было к сумке — достать огниво, зажечь фонарь, но остановился. Что может быть хуже припозднившегося путника на краю предела? Только путник с фонарём, ослеплённый его мерцанием, но сам видимый издалека, как луна в небе.

Ветер вздыхал в кизиловых кустах по ту сторону птичек, шуршал и похрустывал ветками. Мелкий зверь быстро перебежал дорогу, вдалеке расхохоталась ночная птица.

Несмотря на тёплую шерстяную хотту, наброшенную на плечи, Виля пробрала дрожь. Кто знает, что там может скрываться? Кто смотрит на него из темноты? Кто только и ждёт, чтобы сожрать случайно подвернувшегося ротозея? Некстати вспомнились страшные слухи, которые гуляли по ярмарке. Мол, что-то бродит, не боясь страж-амулетов, люди пропадают без следа, а на восточной оконечности вымерла целая деревня. При дневном свете истории казались обычными страшилками, да и до восточного края путь неблизкий, но теперь Виль отчаянно жалел, что выбрал именно эту дорогу. Надо было ехать по другой, длинной и извилистой, но зато проходящей дальше от границы.

Нет. Нет-нет-нет. Виль помотал головой, прогоняя оставшийся хмель. Зря он надумывает всякого, только пугает сам себя. Всё будет хорошо. Страж-птички молчат. Чижик отлично знает дорогу до деревни, он не собьётся с пути даже в полной темноте. Да и огни домов должны вот-вот показаться.

Дорога пошла под уклон и круто свернула, обходя поросший кизилом бугор. Чижик всхрапнул и внезапно замер на ровном месте. Виль заозирался. Тишина. Вокруг — ни звука, даже ветер стих.

— Эй. Пшёл! — голос дрогнул, сорвался.

Козёл тряхнул головой, нервно ударил раздвоенным копытом и остался на месте.

— Чижик, пшёл! Пшёл! Вперёд!

Козёл попятился, почти уперевшись задом в Вилевы колени.

— Да что с тобой?

Виль стукнул огнивом, высекая искру. Масляный светильник в фонаре сразу занялся, выхватив мерцающим жёлтым пятном спину козла и участок дороги. Ровной, чистой. Пустой.

— Ну-ну, чего это ты? — Виль спешился и потянул упрямую скотину за уздцы. — Давай! Не стой!

Чижик дрожал всем телом. Он задрал морду, звонко, почти по-человечески, мекнул. Вторя ему, дурным голосом завыли страж-птички. Над редкой оградой поднималось огромное, непроглядно-чёрное.

— Изменчивый, отведи. Помилуй! — слова смялись в невнятное сиплое бормотание.

Пальцы загребали рубаху на груди. Ноги налились тяжестью, ступни будто приросли к дороге. По штанам расплывалось горячее пятно. Если Виль будет стоять тихо, чудовище не почует, не увидит. Не должно увидеть! Ведь птички же…

— Ма-ма…

Жутяга шатнулась вперёд, с хрустом подмяв под себя столб. В верхней части тела белел овал, похожий на лицо мертвеца — такой же неподвижный и одутловатый, с заплывшими впадинами глаз.

— Мэ-э-э, — промычало оно, не размыкая рта. Да был ли у него рот? — Ма-а.

Козёл заверещал громче страж-амулетов, метнулся в сторону и поскакал по дороге. Телега загрохотала по камням. Чудовище мотнулось следом, взмахнув лапами, край телеги хрустнул под его тяжестью, отломился. Чижик, стуча копытами и мелькая светлым хвостом, скрылся за поворотом дороги. Остов волочился следом на трёх колёсах, скрежеща и высекая искры.

Виль попятился. Колени дрожали, сырость хлюпнула в сапоге. Оно стоит спиной. Оно не заметит. Оно погонится за козлом — и тогда… Виль отступил ещё на шаг — и упёрся спиной в острые сучья куста.

Мёртвое белое лицо качнулось, перетекло. Сбоку от него распахнулась вертикальная зубчатая щель.

Виль закричал.

* * *

Гыба сглотнула остатки существа. Ничего особенного, на вкус такое же, как другие. Многослойных, похожих на то, что она встретила однажды, больше не попадалось. Странно. Гыба уже начала привыкать к тому, что в этом мире всё следует какой-то непонятной системе. Всё повторяется. Надо просто получше поискать — или сделать что-то новое, чего она не делала раньше.

Это как с пустотой — стоило раз её разгадать, как за ней открылись сытные душистые гнёзда. Сколько тайн ещё скрывается там, куда она не глядела?

Одна из них, кажется, таилась в музыке.

В потоках музыка лилась сама по себе, бездумная, многоцветная, единая для всех сущностей. Здесь же она различалась. От места к месту, от твари к твари. В темноте и на свету. И всё бы ничего, вот только музыка потоков пронизывала Гыбу наравне с прочими, а эта — скользила мимо. Сторонилась. Что, если удастся влиться в неё? Что тогда?

Гыба создала отверстия в оболочке и качнулась всем телом, заставляя воздух струиться насквозь.

— Ма-а-а.

Звук разнёсся по округе, зашуршал в кустах, отразился от гор. Отозвался далёким эхом.

— Ма-а-ы-ы-ы.

Гыба прислушалась. Уже ближе. Близко к целому, но ещё не то. Не так. Отвратительный резкий свист на краю бывшей пустоты ломал всю музыку. Гыба раздражённо махнула отростком. Свист не исчез. Он продолжал вворачиваться в тело, мешая правильно слышать и чувствовать. Гыба топталась по частицам, испускавшим его, пока они не замолчали. Чуть дальше вопили другие, но раздражали не так сильно.