Шелест бессмертника

Пролог. Голос, не знающий тишины

Гроза пришла не с запада, как обычно, а сразу отовсюду. Небо над Пустошью треснуло по швам, и в прореху хлынул гнев Перуна — ослепительно-белый, пахнущий калёным железом и палёной шерстью овец, пасшихся на тучах.

Позвизд нёсся впереди грозы, захлёбываясь собственным смехом и встречным ветром. Крылья из сухих кленовых листьев, скреплённые паутиной и сквернословием, трещали за спиной, роняя рыжую труху. Он был вестником — тем самым, кого посылают, когда новость слишком дурна, чтобы её доверять птице. Сегодня он нёс весть о неурожае в деревню Кривые Луки, но по дороге свистнул у зазевавшегося Овинника горсть зерна, и теперь Перун, любитель порядка, гонялся за ним по всему поднебесью, целясь в особенно вертлявый хвост.

— Я всего лишь сквозняк! — крикнул Позвизд в грозное небо, уворачиваясь от копья-молнии. — Зачем по воробьям из пушки?!

Небо ответило таким раскатом, что у Позвизда на миг пропал слух, а листья на крыльях свернулись в трубочки от жара.

Он падал. Не камнем вниз, а так, как падает осенний лист — кружась, цепляясь за потоки тёплого и холодного воздуха. Внизу расстилалось море полыни, а посреди него — тёмная заплата. Старый Погост. Место, отмеченное знаком Марены. Там не звонили колокола, туда не заходили собаки, и даже самые отчаянные грозовые тучи обходили это место стороной, словно боясь намочить могильный мох.

Позвизд знал правила. Духам ветра и вестникам нельзя задерживаться дольше, чем от заката до заката. Но умирать от молнии прямо сейчас ему хотелось ещё меньше.

Он рухнул в заросли крапивы у самых ворот Погоста. Ветви старой ели сомкнулись над головой, отрезая грохот грозы. Стало тихо. Так тихо, что он услышал, как в могиле под ним ворочается чей-то беспокойный сон.

— Живой дух, — раздался голос, похожий на скрип несмазанной калитки. Голос шёл не снаружи, а словно из-под земли, пробиваясь сквозь корни и слежавшуюся листву. — Живым здесь не рады. Тем более мёртвым.

Позвизд приподнялся на локтях и увидел Её.

Сгорбленная старуха в чёрном, заплатанном платке. Клюка в руке была вырезана из позвонка какого-то очень крупного зверя, а может, и не зверя вовсе. Она стояла на тропе, ведущей к покосившимся крестам, и смотрела на него. Глаза у неё были молодыми — цвета весенней травы, пробившей прошлогодний снег.

— Я ненадолго, бабуль, — Позвизд попытался обаятельно улыбнуться, но улыбка у вестника дурных новостей всегда выходит кривоватой. — Перун малость не в духе. Пересижу, ветры подлатаю — и дальше.

— Ветер на привязи не держат, — старуха стукнула клюкой о землю. В ответ из глубины кладбища донёсся глухой, согласный стон. — Уходи, пока я не забыла, что должна охранять покой, а не нарушать его.

— А что ты слышала последние сто лет, кроме воя вдов? — вдруг спросил Позвизд, и его голос на секунду перестал быть насмешливым. — Я расскажу тебе, как пахнет море за Студёным морем. Как скрипит песок в полуденных землях. Как выглядит город, где дома выше самых высоких сосен.

Старуха замерла. Её узловатые пальцы сжали посох так, что побелели костяшки.

— Ты лжёшь. Вестники всегда лгут, — прошептала она, но в голосе не было уверенности. В нём была тоска. Такая глубокая, как могила, которую копали в промёрзшей земле.

— Лгу, — легко согласился он, падая спиной на кучу прелых листьев и глядя сквозь ветки на уходящую грозу. — Но если разрешишь остаться до рассвета, я совру тебе так красиво, что ты поверишь.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и ушла вглубь Погоста, растворившись в тумане, который стелился по земле, словно дыхание спящего великана.

Позвизд закрыл глаза. Он знал, что она вернётся. Они всегда возвращаются. Смерть скучает по Жизни гораздо сильнее, чем Жизнь боится Смерти.

А из тумана, уже скрывшись меж могил, Упырица — Берегиня Погоста, дочь Марены — впервые за триста лет почувствовала, как колотится то, чего у неё быть не должно.

Сердце.

Она уходила вглубь Погоста, и сухие лепестки бессмертника в её венке чуть слышно шелестели, повторяя имя, от которого она почти отвыкла за триста лет. Цмина. Цми-на. Словно ветер пробовал его на вкус