Шелковая иллюзия

ПРОЛОГ: Иллюзия рая

Габриэлла Смит

Шелк — это не просто ткань. Для меня это всегда было обещанием.

Когда мне было семь, я впервые коснулась обрезков тяжелого китайского шелка в ателье моей тети в дождливом Лондоне. Ткань была прохладной, почти жидкой, она струилась между пальцами, как ртуть. Тетя тогда сказала мне: «Габриэлла, запомни: одежда — это доспехи. Если ты научишься правильно их ковать, мир никогда не увидит твоих шрамов». Эти слова врезались в мою память глубже, чем школьные правила или молитвы.

К двадцати годам я научилась «ковать доспехи» лучше многих. Мои эскизы были полны жизни, они дышали архитектурой старой Европы и дерзостью современных мегаполисов. Но Лондон был серым. Он душил меня своим вечным смогом и бесконечной конкуренцией за место помощника третьего ассистента в заштатном модном доме.

И вот тогда пришло оно. Письмо.

Конверт был из плотной, кремовой бумаги с тиснением, которое приятно царапало подушечки пальцев. Золотой герб — лев, сжимающий в лапах оливковую ветвь. Модный дом «Valenti & Sons». Палермо, Сицилия.

Я перечитывала текст так много раз, что буквы начали расплываться. «Мы впечатлены вашим портфолио... уникальное видение... позиция младшего дизайнера... жилье и перелет оплачиваются». Это казалось сказкой. Маленькая Габриэлла Смит, девочка из пригорода, чьи руки вечно были испачканы мелом и исколоты иглами, отправляется в сердце Средиземноморья.

Я помню вечер перед отлетом. Я паковала свой старый кожаный чемодан, купленный на барахолке. В него я сложила всё самое ценное: свои лучшие карандаши, набор профессиональных портновских ножниц, которые тетя подарила мне перед смертью, и несколько отрезов ткани, с которыми не могла расстаться. Я не знала, что этот чемодан — единственное, что останется от моей прошлой жизни.

— Сицилия — это опасно, Габи, — сказала моя подруга Марта, наблюдая за моими сборами. — Там другой воздух. Там люди живут по законам, которые старше самой Италии.

— Ой, перестань, — смеялась я, бросая в сумку легкий сарафан. — Это же родина искусства! Солнце, море, паста. Что там может случиться? Я буду работать в ателье, а не грабить банки.

Если бы я только знала, что «другой воздух», о котором говорила Марта, пропитан не только солью моря, но и запахом застарелой крови и пороха.

Аэропорт Палермо встретил меня ослепительным солнцем. Оно было не таким, как в Англии — не ласковым и робким, а агрессивным, властным. Оно мгновенно высушило влагу на моих губах и заставило сощуриться. Воздух был густым, как сироп, в нем смешались ароматы дешевого бензина, жареных аранчини и чего-то неуловимо сладкого — цветущих апельсиновых деревьев.

Я вышла из зоны прибытия, сжимая ручку чемодана так крепко, что побелели костяшки. Мое сердце колотилось в ритме бешеного танго. Вокруг шумели люди, они жестикулировали, кричали что-то на певучем, резком диалекте, который я едва понимала.

— Мисс Смит? Габриэлла Смит?

Я обернулась. Мужчина лет сорока, одетый в безупречную белую рубашку с закатанными рукавами, стоял у выхода. У него была типичная итальянская внешность: оливковая кожа, густые темные волосы с легкой проседью на висках и очень добрые, как мне тогда показалось, морщинки в уголках глаз. В руках он держал табличку с моим именем.

— Да, это я, — я улыбнулась ему, чувствуя невероятное облегчение.

— Добро пожаловать на Сицилию, синьорина, — он поклонился, аккуратно забирая у меня чемодан. — Меня зовут Антонио. Я водитель синьора Валенти. Он очень ждет вашего приезда. Дорога до поместья займет около часа. Вы, должно быть, устали?

— Немного, — призналась я, следуя за ним к парковке. — Но я слишком воодушевлена, чтобы спать. Здесь так красиво.

— Сицилия умеет очаровывать, — ответил Антонио, открывая дверь черного матового седана. — Она как красивая женщина: сначала улыбается тебе, а потом...

Он не договорил, лишь загадочно усмехнулся и помог мне сесть на заднее сиденье. Салон пах дорогой кожей и каким-то мужским парфюмом — тяжелым, с нотками сандала и мускуса. Я откинулась на подголовник, глядя в окно.

Мы выехали из аэропорта и понеслись по автостраде. С одной стороны тянулись скалистые горы, выжженные солнцем до цвета охры, с другой — ослепительно синее море, которое сливалось с небом на горизонте. Палермо мелькал мимо: старые здания с облупившейся штукатуркой, развешанное на балконах белье, узкие улочки, забитые мотороллерами.

Я чувствовала себя героиней фильма. Я уже представляла, как завтра утром войду в светлое ателье, как разложу свои эскизы на дубовом столе, как синьор Валенти одобрительно кивнет, глядя на мои идеи. Я мечтала о шелке. О, как же я мечтала о шелке...

— Мы срежем путь через промышленную зону, — вдруг сказал Антонио, сворачивая с главной дороги. — На автостраде пробка, авария. Синьор Валенти не любит ждать.

Я не обратила на это внимания. Пейзаж за окном начал меняться. Лазурь моря исчезла, уступив место серым бетонным заборам, заброшенным складам и ржавым ангарам. Здесь не было туристов. Здесь не было цветов.

— А далеко еще? — спросила я, почувствовав первый, едва уловимый укол тревоги в животе.

— Почти приехали, синьорина, — голос Антонио изменился. В нем больше не было той мягкой вежливости. Он стал плоским, как лезвие ножа.

Машина начала замедляться. Мы въехали во двор какого-то невзрачного строения без окон. Тяжелые железные ворота за нами медленно закрылись со скрежетом, который показался мне погребальным звоном.

— Антонио? — я подалась вперед, вцепляясь в спинку водительского сиденья. — Это не похоже на модный дом. Почему мы остановились?

Он не ответил. Он просто заглушил двигатель. Тишина, ворвавшаяся в салон, была оглушительной.

— Выходите, синьорина, — сухо произнес он, не оборачиваясь.

— Я никуда не пойду, пока вы не объясните...

Дверь с моей стороны внезапно распахнулась. На улице стоял другой мужчина — огромный, с безразличным лицом и шрамом, пересекающим бровь. Он не церемонился. Его рука, тяжелая и грубая, схватила меня за локоть и буквально выдернула из машины.