Шёпот из крапивы

Пролог. Ночь только начинается

Лес Меднис замер на пороге ночи. Это была не просто граница деревни и чащи, а грань между мирами: с одной стороны — запах печного дыма и тёплый свет окон, с другой — бездонное, плотное молчание, пахнущее промозглой землёй, гниющим валежником и чем-то древним, чуждым, что никогда не знало солнца. Ваня стоял на этой грани, и весь его мир съёжился до размеров пятна света из бабушкиного окна за спиной и ледяной черноты, зиявшей впереди.

Обратной дороги не было. Точнее, она была, физически — несколько шагов по пыльной тропинке, — но в моральном, внутреннем смысле её стёрли последние недели. Стирали Лена, найденная в петле, но не повесившаяся; Женя, исчезнувший без следа, оставив лишь идеально чистый рюкзак; Алия и Алина, уехавшие, сломленные; и Гриша… Гриша, с его слишком зелёными глазами, в которых читалась то ли преданность, то ли бездна. Каждый день, каждый намёк, каждая тень вели сюда, к этой опушке. Ключ к ответам лежал не в дневниках и не в шепотах взрослых. Он лежал там, в нутре этой живой, дышащей тьмы. И Ваня, наследник беглого Стража, чувствовал это кожей, костями, каждой клеткой, в которой бушевала чужая кровь.

Собрав волю в кулак, он нажал кнопку фонаря. Узкий, жалкий луч, хрупкий, как последняя соломинка, вонзился в густоту. Но он не рассекал мрак, а лишь подчёркивал его мощь, выхватывая из небытия корявые, скрюченные формы стволов, которые на глазах превращались в замерших гигантов, в парад уродливых скульптур. Луна, прячась за рваными, летучими облаками, бросала на землю бледные, умирающие пятна света, похожие на пролитое молоко.

Он сделал шаг. Хруст ветки под ногой прозвучал как выстрел. И тут же, не из конкретной точки, а из самой сердцевины, из подземных жил Леса, донеслось:

«Ва-а-ня…»

Это был не звук, ударивший в уши. Это было ощущение — шелест тысячей листьев, слившийся со стоном ветра в ветвях, с журчанием невидимого ручья. Но в этом хаосе была чёткая, леденящая интонация, выкристаллизовавшая его имя. Голос был одновременно до жути знакомым (отголосок детских криков? шёпот матери?) и абсолютно, бесповоротно чужим, лишённым всего человеческого.

Кровь отхлынула от лица, застыв в жилах ледяной слизью. Сердце, застучав где-то в горле, перешло на панический, дробный ритм. Но ноги, будто повинуясь чужой воле, понесли его вперёд, на зов. Он шёл, проваливаясь в холодную, вязкую кашу из прошлогодней листвы и грязи. С каждым шагом мрак вокруг сгущался, становился почти осязаемым, тяжёлым, как мокрая шерсть. А шёпот обрастал новыми голосами — детским плачем, старческим бормотанием, скрежетом, — сливаясь в чудовищный, несвязный хор, нашептывающий обрывки фраз, обещаний, проклятий. Воздух загустел до состояния бульона, запах гнили стал приторно-сладким, проникающим в лёгкие и вызывающим спазм тошноты.

И тогда он увидел.

Не между деревьев, а сквозь них. В месте, куда не падал ни луч фонаря, ни пятно лунного света, застыла фигура. Высокая, неестественно худая, будто сотканная не из плоти, а из сгустившейся тени, ночного холода и самого кошмара. Её лицо было искажено гримасой, не принадлежащей ни одному земному существу, а в глазницах, где должны были быть глаза, плясали крошечные, недобрые угольки дикого, безумного огня. Она не смотрела на него. Она вбирала его в себя всем своим ужасным существом.

В эту секунду древний, животный инстинкт самосохранения пересилил всё — долг, любопытство, даже страх. Ваня рванулся прочь, спиной к видению, к спасительному, тёплому огоньку деревни. Он бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о невидимые корни, слыша за спиной нарастающий, всепоглощающий шелест — будто всё пространство леса ожило и протянуло к нему тысячи невидимых, цепких рук, чтобы удержать, втянуть обратно. Свет фонаря скакал безумными зайчиками по стволам, и в их мелькании ему мерещилось движение — тени сходились, смыкались, догоняя его.

Вот он, просвет! Золотые огоньки окон, твёрдая земля под ногами! Последний, с надрывом рывок — и он вылетел из-под сени деревьев, падая на колени на твёрдую, знакомую землю опушки. Воздух, свободный от сладкой гнили, хлынул в лёгкие. Задыхаясь, обливаясь холодным потом, он обернулся.

Лес стоял. Неподвижно, тихо, безмятежно. Никаких шёпотов, никаких движущихся теней, никакой высокой фигуры. Только спокойная, величественная и совершенно глухая стена ночи. И тишина. Та самая, что бывает перед рассветом. Обманчивая.

Облегчённо выдохнув, дрожащей рукой Ваня вытер лицо и начал подниматься. Он спасся. Он вырвался. Он…

Его взгляд упал на землю. Рядом с его коленом, в выбоине тропинки, темнела небольшая лужица, поймавшая косой, последний луч луны. Механически он заглянул в неё — и весь сжался в ледяной комок.

В тёмной, неподвижной воде отражалось не его бледное, перекошенное страхом лицо. Оттуда, с искажённой, хищной ухмылкой, на него смотрело оно. Существо из леса. Тот самый кошмар. И его отражённые глаза-угли пылали теперь не безумием, а холодным, торжествующим знанием.

«Не уйдёшь», — прорезал тихий, абсолютно ясный голос самое тихое место в его собственном сознании. Он звучал не снаружи. Он звучал изнутри. Как будто дверь, о которой он не подозревал, приоткрылась на волосок.

Ваня медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на тёмный, безмолвный лес. Потом на тёплый огонёк своего окна. И понял с леденящей, бесповоротной ясностью.

Он никуда не убежал. Он даже не начинал убегать. Он сделал лишь первый, самый неверный шаг. И ночь, его ночь, только начиналась.

глава 1: Черный конь

Впервые нечто странное я заметил в пять лет.

Мы ехали в деревню к бабушке по маминой линии. Автомобиль отца, темно-синяя «Волга», плыла сквозь ночь, как подводная лодка в чернильных водах. За окном не просто темнело — свет, казалось, всасывался самой землей, оставляя лишь бархатную, непроглядную темень. В салоне тихо трещало радио, временами голос диктора распадался на цифровое шипение, словно кто-то за стеной перебирал сухие кости. Я дремал на заднем сиденье, убаюканный мерным гулом мотора и ритмичным стуком дворников, выписывающих по стеклу полукруги чистоты. В полумраке угадывался профиль отца — резкий, будто высеченный из гранита подбородок, тень от напряженных рук на руле. Он всегда казался мне скалой, непоколебимой и надежной. А мама... От нее всегда пахло «Красной Москвой» и яблоками, а ее светлые кудрявые волосы, выбивавшиеся из-под платка, в полутьме были точь-в-точь как сияние у Мэрилин Монро на старой открытке, хоть сами они и не были похожи.

«Ваня, солнышко, просыпайся, скоро будем», — услышал я ее голос, теплый и чуть усталый. Ее рука потянулась назад, чтобы погладить меня по волосам, и я уткнулся носом в ее ладонь, в этот знакомый, успокаивающий запах дома, который она везла с собой.

Я лениво приоткрыл глаза и уставился в окно. За стеклом плыл серый, сонный пейзаж, по которому полосовали струи дождя. Они размывали огни редких встречных машин в причудливые световые кляксы — растянутые, плачущие лица из света. По обочинам, как немые стражи, мелькали покосившиеся верстовые столбы с нечитаемыми цифрами.

Вскоре мы свернули с асфальта на проселочную дорогу. Мир резко поменял звук. Глухой рокот сменился на дробный, частый стук по щебню и хлюпание колес в грязи. Меня слегка подбросило на сиденье, и я окончательно проснулся, предвкушая утро: запах свежескошенной травы, смешанный с дымком из бабушкиной трубы, ее песочные пироги с повидлом, от которых на языке тут же выступала сладкая слюнка, и ее объятия — сухие, костлявые, но бесконечно надежные.

Но предвкушение почему-то не приходило. Его вытесняло другое чувство — медленное, ползучее, как червяк. Оно заползало в живот холодком. Дорога тянулась неестественно долго. Фары выхватывали из мрака одно и то же: бесконечный частокол мокрых стволов, лужи, в которых отражалось безумное небо, и повороты, которые, казалось, вели нас обратно. Будто чья-то злая, скучающая воля намеренно растягивала пространство, играя с нами, как кошка с мышкой.

И тут я увидел Его.

Вдалеке, на краю поля, где тьма сгущалась до абсолютной черноты, словно призрак, проскакал черный конь. Он был не просто огромным — он был чужим. Его фигура не подчинялась перспективе, будто он был одновременно далеко и в двух шагах от машины. Грива и хвост развевались не от ветра, а словно сами были сотканы из клубов холодного дыма. Но глаза... Глаза пылали ровным, багровым огнем, как два раскаленных угля, вставленных в череп. Казалось, его копыта не касались земли, а скользили по поверхности ночи. И я почувствовал, всем своим нутром, каждой клеточкой кожи, что он смотрит прямо на меня. Сквозь стекло, металл, сквозь время. Прямо в душу, туда, где прячутся самые первые, неосознанные страхи. Меня охватило леденящее, тошнотворное чувство дежавю, будто этот кошмарный миг, этот взгляд, я проживал уже бесчисленное количество раз в каких-то иных, забытых снах или жизнях. В ушах зазвенела абсолютная тишина, заглушившая и мотор, и радио.

Оцепенение, длившееся вечность, прервала мама: «Ванечка, смотри, мы приехали». Ее голос прозвучал странно плоским, как будто доносился из-под воды. Она вытащила меня из машины, и холодный ночной воздух, пахнущий прелой листвой и сырой глиной, ударил в лицо. Я тут же, с силой, вцепившейся в мамину куртку, бросил взгляд в ту сторону, где видел коня. Его там не было. Там была только пустота поля и низкое, разорванное облаками небо, на котором висел бледный, как серп, полумесяц — холодный и безразличный.

Мама понесла меня к дому на руках. Бабушкин домик притулился под горой, низкий, покосившийся, с облупившейся голубой краской, которая в темноте казалась черной. Он пах не просто сыростью и старым деревом — он пах временем. Тяжелым, дремучим, густым, как кисель. И почему-то здесь, в этом ветхом, дышащем на ладан приюте, мне стало спокойнее, чем в герметичной, металлической капсуле машины. Здесь стены были живыми, они помнили.

«Что ты весь в комочек сжался, Ванечка? — прошептала мама, чувствуя, как я вжимаюсь в ее шею. — Всё уже позади. Мы дома. Никто нас тут не тронет».

Но глубоко внутри, в самом ядре, затаился и не желал уходить холодный, липкий осадок страха. Он был похож на крошечный осколок льда, который никак не мог растаять.

Бабушка уже спала. Мама уложила меня в ее комнате на старой деревянной кровати с провалившейся периной, которая с гулом приняла меня в свои пружинящие объятия. Родители ушли в соседнюю комнату, и я остался один в кромешной, деревенской тишине, которая давила на уши сильнее любого шума. Я ворочался, всматривался в темные углы, где тени от поленьев в печке принимали зловещие, шевелящиеся очертания. Я боялся снова увидеть те адские огни.

Чтобы отвлечься, я, затаив дыхание, соскользнул с кровати и босиком подкрался к массивному книжному шкафу из темного дерева. Он занимал полстены и казался порталом в иной мир. Книги в потертых кожаных и тканевых переплетах, без привычных ярких обложек, манили меня тайной. Я наугад вытащил один толстый том, тяжелый, как плита. На обложке не было ни названия, ни автора, только причудливый витиеватый узор, похожий на сплетение корней. Раскрыв его на середине, я увидел пожелтевшие, шершавые страницы, испещренные убористым, славянским шрифтом, и гравюры: кентавр, пронзающий копьем змея; грифон, парящий над зубчатыми башнями; дракон, извергающий не огонь, а какие-то странные символы... Мир был одновременно сказочным и пугающе серьезным.

И вдруг сердце мое замерло, пропустив один удар, а потом заколотилось с бешеной силой.

На правой странице, в самом низу, был изображен Он. Тот самый конь. Но здесь он был детальнее. На спине у него едва угадывалась фигура — сгорбленная, закутанная в плащ, без лица. Гравюра была старая, затертая на сгибе, но пылающие глаза и дымная, стелющаяся по земле грива были узнаваемы с первого взгляда. Под рисунком, полустертые временем, угадывались буквы: «...ночной всадник... предвестник см...»

Глава 2: Пыль и тишина

Электричка укачивала, от этого кланило в сон, выстукивая колесами прощальный мотив уходящей навсегда, как тогда казалось, городской жизни. Ваней сидел на самом последнем сиденье в вагоне, прислонившись лбом к прохладному, чуть грязноватому стеклу. В наушниках бушевала чужая, агрессивная музыка, заполняя собой пустоту, но в голове все равно оставались свои демоны. Они не выли, как гитары, а шептались, тихие и навязчивые. Каникулы маячили на горизонте таким сочным, таким желанным плодом свободы, что аж слюнки текли. Оставалось отбыть, отсидеть, отбыть последнюю четверть... Но судьба, представшая в лице бледных, разочарованных до глубины души родителей, распорядилась иначе. Вместо долгожданной вольницы — ссылка. Название звучало как приговор: деревня Шафран. Глушь. Конец света.

«Я не маленький, мог бы и один пожить, блин», — бубнил он про себя, сжимая кулаки в карманах рваных джинс. Он смотрел, не видя, на мелькающие за окном поля, сменяющиеся редкими перелесками, и думал о том, как несправедливо все устроено. Но причина была веской. Позорно веской. Драка.

Вспомнилось все, как сквозь плотный, отравленный туман: глупая, подростковая перепалка в спортивной раздевалке после физры, перешедшая в нечто большее. Сережка, красный от злости, бросился первым, широко и неуклюже замахнувшись. Но Ваня увернулся с какой-то звериной, пугающей самого себя легкостью, будто тело знало наперед каждый жест противника, каждый микрон движения. Последовал короткий, точный удар в солнечное сплетение, сгибающий Сережку пополам с булькающим выдохом. А потом... Потом его накрыла волна. Слепая, всесокрушающая, сладкая в своей абсолютности ярость. Он не просто бил — он крушил, молотобойно и методично, не слыша приглушенных криков, не чувствуя боли в собственных костяшках, уже стираемых о чужой подбородок и ребра. В голове стучал лишь один древний, первобытный ритм: «Либо ты, либо он. Либо ты, либо он». Очнулся он от рывка, когда двое старшеклассников, бледные как полотно, оттащили его от окровавленного, странно мелкого и неподвижного тела одноклассника. Ужас, холодный и липкий, как кровь на руках, сковал его изнутри. Он едва не стал убийцей. Следом — бесконечные, унизительные кабинеты школьных психологов и каких-то сонных районных специалистов, их одинаковые вопросы о «неконтролируемой агрессии», «выплеске негативных эмоций» и «социальной адаптации». И вот — закономерный результат. Билет в один конец. Поезд в глушь, где не с кем будет драться и некого ненавидеть, кроме, возможно, самого себя.

– Молодой человек, билеты предъявите! – Резкий, пронзительный голос, словно гвоздь, вбитый в тишину вагона, выдернул его из мрачных дум. Перед ним стояла кондукторша — худая, как жердь, почти эфемерная в синей форме, но с невероятно плотным, пронзительным взглядом из-под нарисованных черных стрелок. Ее губы были подведены ярко-алой помадой, кричаще не к месту в этом унылом пейзаже. «Странно, я всегда думал, они полные и добродушные», — мелькнула у него нелепая, оторванная от реальности мысль.– Ау, вы где? На земле или на небесах? Или я с пустым местом разговариваю? – Голос ее был насмешливым и усталым одновременно.

Ваня молча, не поднимая глаз, протянул билет, уже смятый в его влажной ладони. Та взяла его длинными пальцами с дешевым перламутровым лаком, щелкнула компостером, бросила обратно на колени и, бросив через плечо без интонации: «Счастливого пути!», поплыла дальше по вагону, словно призрачный страж этого стального коридора.

Вскоре за окном, как мираж, возникла низкая платформа с покосившейся табличкой, на которой угадывалось выцветшее название: «Шафран». Больше ничего — ни киоска, ни лавочки, только бетон и ветер, гуляющий между шпал. Выйдя на перрон и почувствовав под ногами не твердый асфальт, а щебень и пыль, Ваня с тоской, тяжелой как гиря, осознал всю полноту своего изгнания. Полная, тотальная глушь. «Теперь бы вспомнить, где тут бабушкина улица, если тут вообще есть улицы». Настроение его, упавшее ниже плинтуса, немного, совсем чуть-чуть, поднял вид леса, начинавшегося сразу за полотном — густого, темно-зеленого, дышащего прохладной, сырой жизнью. Птицы щебетали нестройным, но живым хором, в ветвях мелькнул рыжий комочек белки. Он смутно помнил, что в детстве этот лес казался ему бескрайним и дружелюбным, его не перегораживали никакие заборы.

Идя по пыльной, раскаленной дневным солнцем грунтовке и сверяясь со смутными, обрывочными воспоминаниями пятилетнего ребенка, он постепенно натыкался на знакомые приметы: деревянные домики, утопающие в буйных, нестриженых садах, покосившиеся заборы из темного горбыля, запах навоза и скошенной травы, сладкий и тяжелый. Сердце екнуло, когда он увидел ту самую калитку — синюю, облупившуюся, с кривой железной щеколдой. За ней — кирпичная тропинка, ведущая к крыльцу, и маленькие, яркие клумбы с неприхотливыми цветами.

«Неужели та самая? Та самая, из того лета?» — пронеслось в голове, когда он, со скрипом, толкнул калитку. Скрип был тем же, музыкой детства. Во дворе, как и тогда, цвели белые ромашки и алые розы, гудели ленивые, толстые пчелы. И на крыльце, погруженная в размеренное движение спиц, сидела она. Бабушка. Увидев его, она замерла на секунду, затем отложила вязание на колени, и ее лицо, изрезанное морщинами, как старую карту, медленно расплылось в беззубой, но ослепительно яркой улыбке.

– Ванюша! Родной мой! Наконец-то-то добрался! — она, привстав, а потом спустившись со ступенек, бросилась к нему, обнимая так крепко и искренне, что у него на миг захватило дух от этого напора немощной, казалось бы, силы.
Он ответил ей тем же, уткнувшись лицом в ее плечо, в грубую ткань домашнего халата, пахнущую пирогами, сушеными травами и тем самым, неуловимым запахом домашнего, неподдельного уюта, которого ему так не хватало.– Вымахал, внучек! Совсем мужчина, лесной богатырь! — она трепала его по спине костлявой, но теплой ладонью, всхлипывая от радости. — Исхудал совсем, город тебя высосал. Ничего, сейчас откормлю. Идем в дом, идем.

глава 3: Легенда старой мельницы

Солнце только-только начинало пробиваться сквозь плотные занавески, окрашивая деревянные стены деревенской избы в теплые, медово-золотистые тона и вытягивая из темноты знакомые очертания комода и стула. В воздухе густо витал успокаивающий, плотный запах свежеиспеченного хлеба и парного молока — бабушка уже хлопотала на кухне, готовя завтрак для своего неожиданного и такого вымахавшего внука. Тишину утра разрезал четкий, настойчивый стук в дверь.
- Елена Николаевна, можно к вам? - прежде чем войти за порог, спросил мужской, но еще юный голос, слегка хрипловатый.

Бабушка, вытирая руки о фартук, вышла из кухни в сени.
- Иду, вот батюшки. Кого так рано принесло? - открывая тяжелую дубовую дверь, в спешке произнесла она.

Перед ней стоял парень, но какой! Причесанный, с аккуратно уложенными темными кудрями, гладко выбритый, в отутюженной белой рубашке, заправленной в темные, почти черные брюки. Через плечо был перекинут добротный кожаный рюкзак. С ног до головы — ухоженный, даже щеголеватый, просто глаз не оторвать. Бабушка на мгновение замерла, не узнавая в этом франте вчерашнего хулигана.
- Здравствуйте, это я, Гриша. Пришел, чтобы вместе с Ванюшей в школу отправиться. Елена Николаевна, не переживайте, мы... э-э-э... заранее договаривались, - произнес он эти слова с ехидной, но обаятельной улыбкой, от которой глаза его загорелись озорными искорками.
- Ох, Григорий... Да ты... преображенный! - прошептала бабушка, окончательно сбитая с толку. - Мой-то внучек еще спит, хотела его будить, да вот ты постучал... - Она смущенно улыбнулась, снова накидывая на плечо конец полотенца.
- Все в полном порядке, я сам его разбужу, а вы можете спокойно своими делами заниматься или отдохнуть, - предложил Гриша вежливым, почти учтивым тоном, который так не сочетался с его вчерашним поведением.
- Ой, добрый ты, Гриша, спасибо... - Бабушка, всё еще ошеломленная, махнула ладонью в сторону коридора. - Иди прямо, вторая дверь направо. Его комната.

В этот момент Ваня сладко спал, укрывшись старым, но невероятно теплым и пушистым бабушкиным одеялом. Ему снился на редкость безмятежный сон: он снова был в своей городской комнате, рубился в компьютерную игру, и за стеной гудел привычный шум мегаполиса. Иллюзию мирной, прежней жизни грубо разорвал громкий, нарочито бодрый голос.
- Ванька! Эй, царь, подъем! Солнце в оконце бьет! – донеслось прямо над ухом.

Ваня с трудом разлепил слипшиеся веки и, увидев склонившуюся над ним тень, сонно пробормотал:
- Гриша? Ты что, совсем... Что ты здесь делаешь?
Перед ним стоял тот самый Гриша, но будто подмененный. Волосы, еще влажные от чего-то, были зализаны назад, глаза сияли неприличной для раннего утра энергией. В руках он держал не потрепанный портфель, а тот самый стильный кожаный рюкзак.
- Школа, дружище! Первый учебный день! Ты что, забыл? Опоздаем же! – Гриша легонько постучал костяшкой пальца по его лбу, как бы вбивая мысль.
Ваня подскочил с кровати, словно его и правда ударило током. Школа. Совсем вылетело из головы за вчерашними переживаниями. Он вскочил, на ходу натягивая скомканные на стуле джинсы и клетчатую рубашку.
- Секунду, щас... Так, стоп. Повтори вопрос: что ты тут делаешь? И как ты вообще здесь оказался? – приостановившись посреди комнаты, Ваня уставился на непрошеного гостя.
- Да вот, сюрприз решил сделать. Вместе пойти в первый твой день — не пропадать же новичку в наших дебрях, - улыбка Гриши стала еще шире.
- Слушай, я честно не знаю, что тебе от меня надо, и как ты вообще узнал, где я живу? - Спросил Ваня, наконец полностью проснувшись. Он позёвывал и почесывал затылок, встав перед небольшим зеркалом на комоде. Отражение было удручающим: полурасстёгнутая рубашка, растегнутая ширинка на джинсах, волосы торчали в стороны, как у испуганного ежа. Он тяжело вздохнул. - Ладно. Неважно. Свали-ка с хаты, подожди на улице. Минутку.
Гриша театрально раскинул руки, демонстрируя полную капитуляцию, и вышел, притворно церемонно прикрыв за собой дверь.

Ваня быстро умылся ледяной водой, что окончательно прогнала сон, наскоро причесался, пытаясь усмирить непокорные вихры, и выскочил на кухню, где бабушка уже накрывала на стол.
- Ой, Ванечка, проснулся наконец-то! Садись, поешь хоть немного, внучок, голодным-то негоже, – ласково сказала бабушка, наливая ему полный стакан парного, еще теплого молока, от которого шел душистый пар.
Ваня схватил толстый ломоть черного хлеба, щедро намазанный свежим маслом, чмокнул бабушку в морщинистую щеку и помчался к выходу.
- Позже, Ба, опаздываю! Люблю!
Выйдя на улицу, Ваня почему-то ожидал увидеть пустое пространство у калитки. Думал, Гриша, не дождавшись, ушел. Но нет. Тот стоял, прислонившись к столбу забора, и с интересом разглядывал проплывавшие по небу облака.
- Ну, а ты мило почивал. Я уж думал, будить не буду, но потом что-то забеспокоился — вдруг друг в первый же день потеряется. Даже подумал, ты нарочно проспишь, чтобы не идти, – воскликнул Гриша, оттолкнувшись от столба.
«Друг». Это слово снова прозвучало и застряло в голове у Вани, как заноза. "Когда мы успели так закорешиться? Что за навязчивый тип?" - мысленно процедил он, почесывая шею, стараясь отогнать раздражение.
- Мог и не будить, я бы как-нибудь сам, – проворчал он, надевая рюкзак. – И, кстати, с этой зализанной прической ты выглядишь... как парикмахер на параде. С вчерашней было лучше.
Гриша только фыркнул, ничуть не задетый, и тронулся в путь. Ваня, покосившись на него, неохотно зашагал рядом.

Дойдя до школьных ворот, Ваня невольно приподнял голову, снова окидывая взглядом серое, угрюмое здание. На его лице отразилось все: тоска, отвращение, покорность судьбе.
- Идем, что ты рожу корчишь, будто на каторгу, - Гриша толкнул его плечом, решив таким грубоватым способом подтолкнуть приятеля вперед. "Вот идиот, кусок бестактного идиота", - пронеслось в голове у Вани, но он сжал зубы, не желая начинать день со скандала.

глава 4: Проверка первой истории

Солнце еще не взошло, и полная луна, прячась за рваными облаками, окутывала деревню Шафран липкой, почти осязаемой тьмой. Время на часах в комнате Вани показывало без двадцати четыре. Внезапный тихий, но настойчивый стук в оконное стекло разорвал кромешную тишину, звуча неестественно громко в безмолвии ночи.

Ваня проснулся мгновенно, не от сна, а от какого-то древнего, животного чувства опасности. Сердце забилось в груди судорожной, отрывистой дробью. «Что за чертовщина? В три ночи?» — мелькнула спутанная мысль. Он лежал неподвижно, прислушиваясь, надеясь, что это ветка или плод его воспаленного воображения. Стук повторился — четкий, металлический, будто кто-то стучал ногтем по стеклу.

Тихонько, с усилием оторвав одеяло, Ваня выскользнул из кровати и пригнулся, подползя к окну. Из темноты, почти вплотную к мутному стеклу, вырисовывался бледный лоб и пара глаз, светящихся в отражении уличного мрака странным, почти фосфоресцирующим зеленым светом. Тишина повисла на долю секунды, казавшуюся вечностью. Оба смотрели друг на друга, видя лишь полголовы в окне, словно два призрака по разные стороны зеркала.

Тишину прервал сдавленный шепот снаружи:
– Вань, это я. Гриша.
Голос отступил от окна, и в лунном свете, пробившемся сквозь разрыв в облаках, Ваня узнал очертания знакомой фигуры.

Он облегченно выдохнул, но облегчение тут же сменилось раздражением. Это был Гриша. Но что, черт возьми, ему могло понадобиться в такую рань? Открыв окно, Ваня увидел его отчетливее: закутанного в старую, потертую куртку с поднятым воротником, в руке он сжимал мощный тактический фонарик.

– Ты спятил совсем? Приперся ночью, как призрак! Черт тебя дери! – прошипел Ваня, стараясь, чтобы его гневный шепот не прорвался сквозь тонкую стену в комнату бабушки. Он на ощупь натянул на себя футболку, а поверх наугад накинул первую попавшуюся толстую кофту.

– Помнишь, мы договаривались насчет мельницы? – ответил Гриша, и его глаза в темноте блестели нездоровым, лихорадочным блеском. – Днем — это для туристов. Ночь — вот когда настоящее лицо у всего проступает. – Он щелкнул фонариком, луч уперся в низкое небо, а затем парень направил свет снизу себе на подбородок, создавая на своем лице жуткую, искаженную гримасу из глубоких теней.

Ваня замер, сжимая раму окна. Идея была безумной, самоубийственной и в высшей степени идиотской. И именно поэтому в ней была та неотразимая искра, от которой в его скучной, наказанной реальности вдруг что-то ёкнуло. Ответом на внутреннюю борьбу стал лишь глубокий, тяжелый вздох, вырвавшийся вместе с облачком пара в холодный воздух.

– Ты вообще в своем уме? – прошептал он, уже чувствуя, как по спине, не от холода, а от предчувствия, пробегают мурашки.
– А ты боишься? – поддел его Гриша, но в его голосе не было прежней ехидцы. Было что-то серьезное, почти навязчивое.

Ваня нахмурился. Страх был, да. Но больше его сейчас грызло любопытство и какое-то странное чувство вызова — самому себе, этой деревне, своим страхам.
– Боюсь, что тебя одного там черти заберут, а мне потом отвечать, – проворчал он, отворачиваясь от окна. – Жди. Тихо.

Одевался он быстро, наощупь, прислушиваясь к мерному храпу из бабушкиной комнаты. Каждый скрип половицы под босой ногой отдавался в ушах громом. Тихо, как тень, он выбрался через окно во двор, мягко притворив его за собой, но не закрывая наглухо.

На улице было темно, холодно и безветренно. Воздух стоял густой, словно сироп, пахнущий прелой листвой и далеким дымом. Лунный свет был коварным: он не освещал, а лишь сбивал с толку, создавая обманчивые тени. Гриша стоял, прислонившись к забору, и его фонарик был выключен.
– Ну что, готов к ночной экскурсии, смельчак? – спросил он тихо, но в его интонации сквозила не шутка, а что-то вроде ритуального вопроса.
– Я готов поскорее закончить этот бред и вернуться спать, – отрезал Ваня, надевая капюшон. Внутри все действительно немного дрожало, но это был скорее озноб.

Они двинулись по знакомой тропе через спящее поле. В темноте все ориентиры терялись, знакомые кусты и кочки превращались в угрожающие силуэты. Ваня краем глаза ловил, как Гриша постоянно бросает на него быстрые, изучающие взгляды, будто проверяя его реакцию.
– Чего уставился, как сова? – огрызнулся Ваня, стараясь не казаться слишком взвинченным.
Гриша немного замедлил шаг, не отводя взгляда.
– Просто пытаюсь понять, что ты за тип. Большинство на моем месте уже давно бы слилось. А ты идешь. Не потому, что я тебя уговорил, а потому что самому интересно.
– Мне просто скучно, – солгал Ваня, но в голосе его прозвучала правда другого рода — правда о том, что любое приключение было желаннее дремучей деревенской рутины.

Через полчаса молчаливого пути они подошли к мельнице. При свете луны, вынырнувшей из-за туч, она предстала настоящим монстром. Массивное, почерневшее от времени строение косилось набок, будто вот-вот рухнет. Облупившаяся краска шелушилась, как старая кожа. Глухие, заколоченные досками окна смотрели на них пустыми глазницами. Тишина вокруг была не просто отсутствием звука — она была плотной, давящей, словно вата. И лишь одна деталь нарушала картину абсолютного запустения: массивная дубовая дверь в основании мельницы была приоткрыта на узкую, черную щель. Скрип ее петель на легком ветерке звучал как стон.
– Ну что, герой нашего времени? – голос Гриши прозвучал тихо, но ясно в этой тишине. – Или дашь заднюю? Хозяин, похоже, уже ждет.
Ваня сглотнул. Сухость во рту была такой, что язык прилип к нёбу. Страх сдавил горло холодными пальцами. Но отступать перед Гришей было уже невозможно. Он сделал шаг вперед, сам себе удивляясь.
– Пошли. Чем быстрее, тем быстрее я вернусь в цивилизованный мир, где люди по ночам спят, – буркнул он и первым направился к черному проему, включая свой телефон в режиме фонарика. Дрожащий луч выхватил из тьмы груду мусора и паутину.

Внутри воздух был другим. Густым, спертым, пропитанным запахом сырого камня, старой древесины, прогорклой пыли и чего-то кислого, похожего на забродившее зерно. Свет их фонарей не рассеивал мрак, а лишь разрывал его, создавая убегающие, пляшущие тени, которые были страшнее самой темноты. Они двинулись вглубь, осторожно ступая по скрипучим, прогибающимся под ногами половицам. Под ногами хрустел мусор и битое стекло.

глава 5: Сон или я видел будущие...

Солнце, словно застенчивый художник, несмело касалось горизонта кистью нежных, розово-оранжевых красок. Но для Вани этот рассвет был не началом нового дня, а насмешкой. Он ворочался в постели, как пойманная в сеть рыба, не в силах вырваться из липких, холодных объятий только что пережитого кошмара. Картины с мельницы — туманная фигура, ледяное дыхание, вой — крутились в голове, как заевшая виниловая пластинка, царапая сознание. Он пытался внушить себе, что это был сон, игра перевозбужденного мозга, но могильный холод, пропитавший его до костей в том проклятом месте, был слишком реален. И это жжение на запястье... Он украдкой оттянул рукав. Кожа была чистой. Но ощущение — будто там что-то нарисовано невидимыми чернилами — не покидало.

С глухим стоном Ваня сдался и поднялся с кровати. Снизу, из кухни, доносились успокаивающие, бытовые звуки: звон посуды, шипение масла на сковороде и манящий, ванильный аромат свежей выпечки. Бабушка, словно дриада домашнего очага, уже вовсю хлопотала.

– Доброе утро, соня, – прозвучал ее голос, теплый, как плед. – Как спалось, внучок? Не мучили тебя деревенские кикиморы?

Ваня замялся в дверях. Выложить ей все? Про ночной поход к мельнице, про призрака, про странный взгляд Гриши и узор, которого нет? Она бы не просто не одобрила — она бы заперла его дома на амбарный замок, а Грише навесила бы ярлык «дьявольского соблазнителя». В ее вселенной он навсегда оставался маленьким Ванечкой, которого нужно оберегать от любых теней.

– Норм, – буркнул он, стараясь придать лицу выражение «обычное утро обычного парня». – Просто немного… мозг не отключился. Нервная система, знаешь ли, штука тонкая. Прям как в меме: «мой сон после двух часов в Тик-Токе». – Он неуклюже попытался ввернуть шутку, чтобы сбить возможные подозрения.

Бабушка лишь покачала головой, не вникая в мемы.
– Ну, это ничего, – сказала она, ставя перед ним тарелку с дымящимися, кружевными блинами. – Свежий воздух, да мои блины с малинкой — лучшие психотерапевты. Иди мой руки и садись, заряжай батарейки!

Ваня послушно налег на еду. Сладкий вкус меда и масла немного успокоил встревоженный ум, но мысли о мельнице, словно назойливые осы, продолжали кружиться. Что это было? Массовая галлюцинация? Коллективный психоз на почве страшной сказки? Или дверь в нечто, для чего у него просто нет слов?

В школе Ваня инстинктивно держался от Гриши на расстоянии. Ему нужна была психологическая дистанция, чтобы переварить не столько ужас, сколько слова Гриши. «Ты крутой». «Я вижу, кто ты». Он не был героем. Он был парнем, который влип в историю по глупости и от страха чуть не обделался. А Гриша смотрел на него так, будто видел в нем какую-то скрытую силу, суперспособность, спрятанную под слоем городского цинизма.

На большой перемене Ваня, как отшельник, сидел на дальней скамейке у спортзала, вжавшись в себя, когда к нему подошел тот самый «провидящий». В глазах Гриши читалась неподдельная тревога и тот самый немой вопрос: «Ты все еще в порядке?».

– Привет, – сказал Гриша, неуверенно присаживаясь на край скамьи. – Как ты? В смысле… после вчерашнего?

Ваня пожал плечами, уставившись на свои кроссовки.
– Живой. Недееспособный, но живой. Чувствую себя как персонаж хоррора после скримера, – процедил он, пытаясь говорить легко.

– Я тут все обдумывал, – продолжил Гриша, теребя шнурок на своей куртке. – Может, нам стоит… э-э-э… поделиться этим с кем-то адекватным? Не для того чтобы нас пожалели, а чтобы понять, что это было?

Ваня резко покачал головой.
– С кем? С директором? Она вызовет спецбригаду из белых халатов с уколами успокоительного. С милицией? Нас отправят проверять на наркоту. Мы будем выглядеть как два дауна, которые пересмотрели «Секретных материалов» и накурились травы за гаражами. Мем «Парни, которые поверили в свою же страшилку» — это про нас.

– Может быть, – с сомнением согласился Гриша. – Но молчать — тоже не вариант. А если там правда опасно? А если не мы первые и не мы последние? Нельзя просто сделать вид, что этого нет, как делают все в интернете с плохими новостями — проскроллил и забыл.

Ваня задумался, сжимая руки в кулаки так, что побелели костяшки. Гриша, как всегда, бил в самую суть. Если в мельнице засела не просто страшилка, а реальная угроза, питающаяся любопытством и страхом, то делать вид, что ничего не было — преступно.

– Ладно, – сдался Ваня. – Ищем информацию. Но кто нам поверит? Кто в этой дыре вообще что-то знает?

– Дядя Саша, – выпалил Гриша. – Краевед. Он тут все про Шафран знает. Живет в том синем домике с виноградом. Если где и есть правда о мельнице, то у него.

В этот момент к ним, бесшумно как кошка, подошла Лена. Она несла стопку свежих номеров школьной газеты, а в ее больших, внимательных глазах, казалось, отражались не лица людей, а считывались их скрытые мысли.

– О чем это вы тут такой таинственный совет держите? – спросила она, слегка наклонив голову. – Вид у вас, как у котиков из мема «Когда обсуждаете план по захвату мира, а вас подслушивают».

Ваня и Гриша переглянулись. Делиться с Леной? Она была тихоней, но не дурочкой. И в ее взгляде не было насмешки, только любопытство.

– Да так, ничего… – начал было Ваня, но Гриша его перебил.

– Мы видели кое-что. На старой мельнице. Не туристическую достопримечательность, а… настоящее.

Лена выслушала их сбивчивый, перебивающий друг друга рассказ, не проронив ни слова. Когда они закончили, она задумчиво нахмурила брови, словно в ее голове щелкнул поисковик по архивам странностей.

– Мельница… – произнесла она тихо. – Да, я слышала шепотки. Что там не просто страшно, а… неправильно. Что люди оттуда возвращаются не теми. Или не возвращаются совсем. Пару лет назад парень один пропал… так его и не нашли. Все думали, сбежал в город.

Ваня и Гриша снова обменялись взглядами, на этот раз полными не удивления, а леденящего подтверждения их худших догадок.

– И ты… ты не думаешь, что мы просто напугали друг друга? – осторожно спросил Ваня, ожидая услышать что-то вроде «вы, пацаны, драмы на ровном месте развели».

Глава 6: Тени прошлого

Школьный звонок прозвучал для Вани как сирена воздушной тревоги. Он сидел на уроке физики, безуспешно пытаясь не смотреть в окно, где на горизонте маячила серая, словно гнилой зуб, громада мельницы. Каждый скрип парты, каждый шорох одноклассников за спиной заставлял его вздрагивать, будто по его нервам водили смычком. Ловя украдкой взгляды других, он чудил в них скрытое знание — будто все они, от тихони Оли до шумного футболиста Кости, в курсе его ночных кошмаров. Особенно Максим. Тот сегодня не просто был спокоен — он излучал ледяное, почти царственное безразличие, как кот, наблюдающий за суетой мышей. И от этого Ване становилось только хуже.

На большой перемене он поймал Лену у книжных шкафов в коридоре, где она перебирала свежий номер школьной газеты.

— Слушай, — начал он, понизив голос до конспиративного шепота. — Насчет вчерашнего... Мне нужно кое-что проверить. Серьезно. Вечером, после всего этого образовательного марафона, сходим в библиотеку? Ты же говорила про старые архивы...

Лена подняла на него взгляд через стекла очков, которые сегодня казались особенно толстыми.

— Ты уверен, что готов? Вчера ты выглядел так, будто тебя через мясорубку прокрутили, да еще и с видосиком из Тик-Тока про паранормальное.

— Поэтому и нужно, — твердо сказал Ваня, хотя внутри все сжималось в холодный комок. — Я должен понять, что это было. Сон, коллективный психоз от деревенского воздуха, или... что-то из разряда «ой, а это что вообще было?»

В этот момент из-за угла, словно материализовавшись из самой тени, вышел Гриша. Он услышал последнюю фразу и нахмурился, скрестив руки на груди.

— Что такое нужно понять? И куда это вы, интеллектуалы, снова собрались? На поиски второй части «Властелина Колец» в сельском фонде?

Ваня замялся. Признаться Грише, что он снова лезет в эту чертовщину, после всех его отмашек и шуток про «испорченную психику»? Он боялся снова увидеть в его глазах эту снисходительную усмешку, этот немой вопрос «опять за свое?». Боялся, что Гриша просто хлопнет его по плечу со словами «да расслабься ты, бро, жизнь-то одна».

— Да так, по мелочи, — неуверенно пробормотал Ваня, отводя взгляд. — Книгу одну... для реферата по истории нужно найти. Про... э-э-э... развитие мукомольного дела в регионе. — Он сам чуть не поперхнулся от этой лажи.

Гриша молча смотрел на него несколько секунд. В его глазах промелькнула целая гамма чувств: сначала искреннее удивление, потом догадка, а затем — легкая, но ощутимая обида. Он все понял. Понял, что его друг что-то затеял, что-то важное, и намеренно оставляет его за бортом.

— А, понятно, — сухо бросил Гриша, и его голос прозвучал непривычно плоско. — Реферат. Ну, конечно. Яснопонятно. Не буду мешать вашему... научному поиску. Удачи с мукомольным делом. Надеюсь, не напороться на какую-нибудь злобную булочку.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь, но его осанка говорила сама за себя: плечи были слегка ссутулены, как у человека, получившего невидимый удар.

Ваня почувствовал острый укол совести, но было уже поздно. Мысль о том, чтобы идти на мельницу или даже просто говорить о ней с Гришой, вызывала у него почти физическое отвращение, смешанное со страхом. Ему нужен был кто-то, кто отнесется к этому с холодной, аналитической серьезностью. Как Лена.

Вечером они шли по тихим, быстро пустеющим улицам Шафрана к зданию библиотеки. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искаженные тени. Давление, которое Ваня чувствовал со стороны мельницы, сегодня было особенно сильным — тяжелый, давящий взгляд, полный древнего, недоброго знания, будто само место следило за ними.

— Гриша обиделся, — наконец, проговорил Ваня, ломая тягостное молчание. — По-взрослому.

— Это было заметно невооруженным глазом, — кивнула Лена, поправляя рюкзак. — Хотя, учитывая его обычную экспрессию, я ожидала драмы уровня «мы больше не братаны». А почему ты его не позвал? Он же вроде в теме.

— Я... не знаю, — Ваня замялся, подбирая слова. — После того сна... В том кошмаре он... он предал меня. Поднял на меня что-то тяжелое. Я понимаю головой, что это была всего лишь греза моего перегруженного мозга, но это чувство — будто нож в спину воткнули — оно не проходит. Мне страшно ему доверять в этом. Как в мемах: «Когда твой друг в игре за красных, а ты за синих».

Лена ничего не ответила, лишь кивнула с таким видом, словно принимала его доводы как данность. Возможно, она и сама его понимала — ее мир состоял из фактов и логических цепочек, а не из смутных предчувствий и ночных кошмаров.

Библиотека вечером была совершенно другим местом. Пустые читальные залы с выключенными основными светильниками, гулкое эхо от шагов по паркету, длинные, искаженные тени от высоких стеллажей, казалось, жили своей собственной, тайной жизнью. Пожилая библиотекарша, Марья Ивановна, она же бабушка Лены, уже собиралась домой, натягивая потертый плащ.

— Архив? Опять? — переспросила она, услышав их просьбу, и посмотрела на них поверх очков. — Что вы там такого находите, молодежь? Там же одни пыльные отчеты о надоях и протоколы партсобраний. Ладно, ладно... Смотрите только, не намусорьте и не включайте лишний свет — счетчики щелкают. Ключ в двери, закройте за собой на все замки. И чтобы к девяти меня здесь не было!

Она ушла, цокая каблучками, и они остались одни в наступающей тишине, нарушаемой лишь тихим гулом холодильника в учительской. Лена уверенно повела Ваню вглубь здания, мимо знакомых залов, к той самой, неприметной, окованной потемневшим железом двери в дальнем углу. Открыв ее, они снова окунулись в спертый, сладковато-пыльный воздух, пахнущий старинной бумагой, клеем и временем.

Лена включила свет. Стол был завален папками, которые они просматривали в прошлый раз. Она пристально смотрела на Ваню, ее пальцы нервно барабанили по картонной обложке.

— Совпадение? — произнесла она, но в ее голосе не было и тени веры в случайность. — Или... может, это его дед? Или прадед? В деревнях часто детей называют в честь предков, это как фамильная реликвия, только живая.