Шепот под ногтями

Шепот под ногтями

«Шепот под ногтями»

Глава 1. Наследство в костях

В мастерской Калмери-старшего всегда царил полумрак, густо замешанный на запахе свежего спила и старой олифы. Для восемнадцатилетнего Эндрю этот запах был запахом дома, но в нем никогда не было уюта. Пока его сверстники в портовых тавернах обсуждали новости из колоний или смеялись над юбками служанок, Эндрю учился тонкому искусству: как сделать так, чтобы дерево не треснуло под тяжестью пяти футов земли.

— Глубже бери, Эндрю. Смерть не терпит халтуры, — голос отца, сухой и скрипучий, как несмазанные петли ворот, раздался из угла.

Отец, Томас Калмери, сидел на табурете, обтесывая дубовую доску. Его руки были похожи на узловатые корни старого дерева — такие же темные от въевшейся пыли и такие же безжалостно крепкие. Он был могильщиком в третьем поколении, и в их городке фамилия Калмери была синонимом последнего пути.

Эндрю вытер пот со лба, оставив на коже черную полосу. Его ногти давно превратились в траурную кайму; как бы усердно он ни тер их щеткой с песком, «шепот земли» оставался под ними. Так отец называл кладбищенскую пыль, которая, по его словам, знала о людях больше, чем их исповедники.

— Завтра хороним старого мельника, — продолжал Томас, не поднимая глаз. — Яма должна быть готова к полудню. Но копать ты пойдешь один, парень. Пора тебе привыкать к тишине погоста без моей болтовни.

Эндрю вздрогнул. Работать в мастерской — это одно. Но остаться наедине с разверзтой землей, когда сумерки опускаются на старые надгробия 1700-х годов... в этом было нечто, от чего холодело в животе.

— Почему я один? — спросил Эндрю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты ведь всегда говорил, что земля коварна и может обвалиться.

Отец наконец поднял голову. В его глазах, выцветших, как старая мешковина, блеснул странный огонек.

— Земля берет только то, что ей причитается, Эндрю. Завтра полнолуние. В такие ночи граница между теми, кто копает, и теми, для кого копают, становится тонкой, как папиросная бумага. Тебе нужно научиться смотреть в эту бездну и не моргать.

Вечером, собирая инструменты, Эндрю заметил, что под ногтями зудит сильнее обычного. Это не была боль — скорее странное, едва слышное покалывание, будто тысячи крошечных голосов пытались пробиться сквозь его плоть.

Эндрю не питал иллюзий насчет «священного долга» или «уважения к усопшим». В отличие от отца, видевшего в могилах философию, парень видел в них чеканную монету. В 1700-х годах люди умирали часто и охотно: лихорадка, оспа или просто дурная кровь обеспечивали семейство Калмери стабильным доходом. Золотые гинеи и серебряные шиллинги, которые вдовы дрожащими руками отсчитывали его отцу, пахли медью, а не тленом. И этот запах Эндрю любил гораздо больше.

Деньги давали надежду, что когда-нибудь он сможет отмыть эти руки, сменить грубую рогожу на шелковый камзол и уехать из этого затянутого туманом города.

— Снова считаешь чужую скорбь в медяках? — раздался тихий, печальный голос матери.

Элизабет Калмери стояла в дверях, вытирая руки о фартук. Она была бледной тенью своего мужа, женщиной, которая за двадцать лет замужества так и не привыкла к тому, что на обеденном столе иногда лежали инструменты для вскрытия гробов.

— Мама, это просто работа, — огрызнулся Эндрю, убирая тяжелый кошелек отца в ящик.

— Это проклятие, Эндрю, — она подошла ближе, и в ее глазах отразился страх, который она носила в себе годами. — Каждая монета, заработанная на смерти, тянет за собой беду. Ты думаешь, почему наш сад не цветет? Почему в этом доме никогда не поют птиц? Смерть не уходит с кладбища, Эндрю. Твой отец приносит ее домой на подошвах сапог, а теперь и ты лезешь в ту же яму.

Она схватила его за запястье, и парень поморщился — ее пальцы были ледяными.

— Посмотри на свои руки! — почти прошептала она, указывая на его почерневшие ногти. — Ты думаешь, это грязь? Это метка. Те, кто забирает у земли ее добычу, рано или поздно отдают долг. Все наши беды — твои болезни в детстве, мои вечные мигрени, холод в этом доме — всё из-за того, что Калмери слишком зачастили к черте, за которую нельзя заглядывать.

Эндрю вырвал руку. Он не верил в суеверия матери, считая их плодом ее слабого здоровья и набожности. Для него «метка» под ногтями была лишь досадным неудобством, ценой за будущую сытую жизнь.

— Беды приходят от пустого желудка, мама, а не от костей в земле, — сухо бросил он.

Однако ночью, лежа на узкой кровати, он не мог уснуть. Слова матери о «долге» эхом отдавались в ушах, а зуд под ногтями стал почти невыносимым. Казалось, земля, которую он бросал днем, звала его обратно, требуя вернуть то, что он у нее украл — тишину.

Для Томаса Калмери кладбище не было просто местом свалки плоти. Пока Эндрю пересчитывал в уме шиллинги, его отец замирал над открытой могилой, вглядываясь в слои почвы, словно читал летопись времен

Отец зажег единственную сальную свечу и поставил её на верстак, отчего тени в мастерской взметнулись к потолку, как черные крылья. Он посмотрел на сына — слишком молодого, слишком жадного до жизни и слишком слепого.

— Ты видишь в этой яме только грязь и плату за неё, Эндрю, — негромко произнес Томас, не отрываясь от полировки крышки гроба. — Но посмотри шире. Мы — последние стражи. Мы закрываем за человеком дверь, чтобы то, что осталось от его души, не сквозило в наш мир. Мы — те, кто поддерживает порядок между «здесь» и «там».

Он поднял свою огромную мозолистую ладонь, указывая на темнеющее окно, за которым в тумане скрывались церковные шпили.

— Смерть — это не конец, парень. Это великий уравнитель. В земле лорд гниет так же быстро, как и последний нищий, и их кости через сто лет не отличит ни один король. Я учу тебя не просто копать. Я учу тебя уважать тишину. Потому что, если ты начнешь шуметь в этой тишине своей жадностью, она ответит тебе.