Шёпот забытых зеркал

Глава 1: Наследство из пыли

Дождь не просто шел — он вгрызался в лобовое стекло старого «Вольво», превращая мир снаружи в размытое акварельное пятно серого и грязно-зеленого цвета. Марк сжал руль до белизны в костяшках. Каждый поворот узкой дороги, ведущей к поместью Блэквуд, казался ловушкой. Вековые вязы по обочинам, лишенные листвы, выгибались под порывами ветра, словно костлявые пальцы великанов, пытающиеся соскрести краску с крыши автомобиля.

​Когда впереди показались кованые ворота, увенчанные фигурами горгулий, Марк почувствовал странный холод внизу живота. Горгульи не просто украшали въезд; их каменные морды были искажены не то в оскале, не то в немом крике, а в пустых глазницах скопилась дождевая вода, создавая иллюзию текущих черных слез. Тяжелые створки ворот поддались с неохотным, утробным стоном металла, который, казалось, разнесся по всей долине.

Особняк на костях

Дом возник из тумана внезапно. Огромный, трехэтажный остов из потемневшего от сырости известняка. Архитектура Блэквуда была неправильной: слишком высокие окна, напоминавшие узкие бойницы, и несимметричные башенки, которые придавали зданию вид хромого чудовища.

​Марк заглушил двигатель. Тишина, обрушившаяся на него, была почти физической — густой, ватной, давящей на барабанные перепонки. Он вышел из машины, и звук захлопнувшейся двери эхом отскочил от стен дома, словно предупредительный выстрел.

​— Ну, здравствуй, дедушка, — прошептал он, но голос прозвучал жалко и сухо.

​Ключ в замке повернулся с трудом. За дверью Марка встретило облако застоявшегося воздуха. Это был сложный аромат: запах старой бумаги, прогорклого воска, сухой лаванды и чего-то еще — едва уловимого металлического привкуса, какой бывает во рту после долгого бега на морозе.

Внутри утробы

Холл был огромен. Фонарик в руке Марка выхватывал из темноты фрагменты прошлой жизни: массивную вешалку из оленьего рога, на которой до сих пор висел чей-то серый плащ, больше похожий на сброшенную кожу; запыленные напольные вазы и ковры, чей ворс за десятилетия превратился в серый войлок.

​Пыль здесь была особенной. В свете фонаря она не просто хаотично кружилась, а двигалась слоями, будто подчиняясь чьему-то невидимому дыханию. Марк сделал шаг, и паркет под его ногами отозвался не скрипом, а глубоким вздохом, как если бы дом был живым существом, на грудь которому наступили.

​Он подошел к стене, где висели портреты. Десятки лиц из рода Блэквуд смотрели на него сквозь потрескавшийся лак. Из-за вековой копоти их глаза казались живыми — они блестели в луче света, и Марку почудилось, что один из портретов, изображающий суровую женщину в черном чепце, едва заметно прищурился.

​В дальнем конце холла стояло зеркало в тяжелой раме, накрытое серой простыней. Ткань от времени истлела и местами свисала лохмотьями. Марк, движимый непонятным импульсом, подошел ближе. Его отражение в открытых участках стекла было странным: черты лица казались более резкими, а тени под глазами — глубокими, как провалы.

​Вдруг сквозняк, взявшийся из ниоткуда в закрытом помещении, колыхнул край простыни. На мгновение зеркало полностью обнажилось. В его глубине Марк увидел не только себя. За его левым плечом, там, где в реальности была лишь пустая темнота холла, стояла высокая фигура. Существо в длинном сюртуке и цилиндре, чье лицо было скрыто густой тенью. Оно медленно, с тягучей грацией, поднесло к лицу длинный, неестественно тонкий палец и приложило его к губам.

​Марк резко обернулся, выхватив фонарем пустое пространство. Никого. Только пыль продолжала свой медленный танец. Но когда он снова посмотрел в зеркало, на гладкой поверхности стекла остался влажный отпечаток — след от человеческого дыхания, который медленно испарялся прямо на глазах.

Глава 2: Запретный чердак

Первая ночь в доме была похожа на лихорадочный сон. Марк уснул в кресле в гостиной, так и не решившись подняться в одну из спален. Проснулся он от того, что в камине что-то зашуршало. Сажа посыпалась на паркет, и из дымохода вылетело обгоревшее птичье перо.

​Утро не принесло облегчения. Серый свет едва пробивался сквозь засиженные мухами окна. Марк решил исследовать дом. Его тянуло наверх. Чем выше он поднимался по лестнице, тем холоднее становился воздух. На последнем этаже, за неприметной дверцей, скрытой под слоем отслоившихся обоев, обнаружилась винтовая лестница на чердак.

​Чердак пах сухими травами и застоявшимся мелом. Пространство было завалено скелетами мебели: сломанные стулья, накрытые простынями, напоминали привидений, застывших в ожидании. Марк пробирался сквозь паутину, которая липла к лицу, как мокрая марля.

​В самом центре, под единственным круглым окном — «бычьим глазом», — стояло Зеркало.

​Оно было огромным, в человеческий рост. Рама, отлитая из черненого серебра, представляла собой сплетение змей, чьи чешуйки были проработаны с пугающей точностью. Змеи кусали друг друга за хвосты, образуя бесконечный цикл. Но само полотно... оно было не из стекла. Поверхность казалась маслянистой, темной жидкостью, которая едва заметно вибрировала от его шагов.

​Марк подошел ближе. Его отражение появилось не сразу. Сначала из глубины зеркала выплыли очертания комнаты, но это была не та комната. В зеркале чердак выглядел чистым, залитым солнечным светом. Там не было пыли и сломанной мебели.

​Марк протянул руку, чтобы коснуться рамы. Его отражение в зеркале сделало то же самое, но с задержкой в долю секунды.

​В этот момент сердце Марка пропустило удар: он заметил, что в отражении на его правой руке надеты золотые часы. Но у Марка никогда не было таких часов. Его рука была пуста.

​Он отпрянул. В глубине зеркального чердака дверь, которая в реальности была заперта наглухо, медленно приоткрылась. Оттуда высунулась тонкая, мертвенно-бледная рука и поманила его.

Глава 3: Стук в четыре утра

​К вечеру начался шторм. Ветер выл в водосточных трубах, имитируя человеческие крики. Марк заперся в библиотеке на втором этаже, окружив себя свечами. Лампы в доме не работали — проводка, казалось, была съедена временем или чем-то покрупнее крыс.

​Он нашел старые напольные часы. Они стояли, но ровно в полночь маятник сам собой дернулся и начал отсчитывать ритм, похожий на биение сердца.

​В три часа ночи дом начал «дышать». Стены издавали глухой, ритмичный звук. Марк вспомнил записку, которую нашел на кухонном столе: «Если услышишь стук — не отвечай. Если услышишь зов — не оборачивайся».

​Ровно в 04:00 раздался стук.

Тук... тук... тук...

​Это был не звук костяшек пальцев о дерево. Это было похоже на то, как если бы кто-то бил тяжелым, мокрым мешком по входной двери. Стук повторился через равные промежутки времени. Марк затаил дыхание, забившись в угол дивана.

​Вдруг звук переместился. Теперь стучали не в дверь. Стук раздавался изнутри стены, прямо за его спиной. Кто-то или что-то находилось в пространстве между кирпичом и обшивкой.

​— Марк... — раздался тихий, свистящий голос. — Марк, здесь так тесно. Впусти нас в свет.

​Голос был до боли знаком. Это был голос его матери, умершей десять лет назад. Но в нем не было тепла — только голод и бесконечная сухость, как от трения сухих листьев.

​Марк зажал уши руками. Он почувствовал, как по полу потянуло ледяным холодом. Взглянув вниз, он увидел, что из-под плинтуса начала сочиться черная, вязкая жидкость — та самая, которую он видел в зеркале на чердаке. Она медленно окружала его кресло, отрезая путь к выходу.