Шифр Екатерины

Глава 1. Находка

Веер упал к моим ногам, словно приговор, обёрнутый в шёлк.

Я замерла. В малой гостиной Зимнего дворца пахло оплывшими свечами, пудрой и чем-то неуловимо опасным — возможно, чужой неосторожностью. За высокими окнами декабрьский Петербург захлёбывался позёмкой, ветер с Невы скрёбся в стёкла, точно просился погреться, а я стояла над этим веером и понимала: поднять его — значит сделать первый ход. Не поднять — признать, что я трусиха.

Трусихой я не была. Дурой — возможно, но это выяснится позже.

Веер принадлежал императрице. Я узнала его мгновенно: слоновая кость, расписанная пасторалью с пастушками, золотой обрез, рубиновая застёжка. Екатерина обмахивалась им нынче утром на малом выходе, когда милостиво скучала над прошениями. Я стояла третьей слева, считала трещины в улыбке графини Брюс и думала о том, что корсет затянут слишком туго, а до обеда — вечность.

Теперь веер лежал на паркете, раскрытый — простите за тавтологию, — и одна из костяных пластин странно топорщилась.

Я огляделась. Гостиная пустовала: фрейлины разбрелись переодеваться к вечернему приёму, лакеи ещё не явились со свечами. Сквозь высокие окна сочились последние серые минуты декабрьского дня. Тени в углах густели, как дурные предчувствия.

Я присела — юбки вздохнули шёлком, фижмы качнулись, — и подняла веер.

Пластина не топорщилась. Она была чуть сдвинута. За ней, в узкой щели, белела полоска бумаги.

Сердце пропустило удар, потом застучало вдвое быстрее, будто наверстывая упущенное.

Я знала, что нужно сделать: отнести веер камер-юнгфере, доложить о находке, изобразить преданность и тупость — добродетели, при дворе неразличимые. Вместо этого я осторожно, двумя пальцами в лайковой перчатке, потянула бумагу.

Записка была крошечной — в половину игральной карты. Чернила коричневатые, почерк незнакомый, а текст...

Текст представлял собой бессмыслицу: столбик цифр, перемежаемых буквами. 7-В-23-Л-4-Е-9-Н...

Шифр.

Я слышала о таких забавах. Придворные развлекались тайнописью, как дети — прятками: всерьёз и с восторгом. Но записка в личном веере Екатерины — это не развлечение. Это либо государственная тайна, либо государственная измена, а разница между ними зачастую определяется лишь тем, кто первый донёс.

Шаги в коридоре.

Я сложила веер, сунула его в складки юбки — фижмы хороши не только для того, чтобы занимать полкомнаты, — и успела принять вид девицы, задумавшейся о вечном. Это несложно: я делаю так каждый раз, когда кто-нибудь заговаривает о погоде.

В гостиную вошла Натали Загряжская — моя ближайшая подруга, то есть человек, который предаст меня последним. Её розовое платье оскорбляло вкус даже в сумерках.

— Анна, душа моя! — Она всплеснула руками. — Ты ещё не одета? Через час выход, а ты сидишь в потёмках, как сова!

— Совы, — заметила я, поднимаясь, — видят в темноте лучше прочих. Оттого и живут дольше.

Натали нахмурилась, пытаясь понять, оскорбила я её или похвалила. Она до сих пор не решила — в этом секрет нашей дружбы.

— Идём, — она потянула меня за руку, — ты же знаешь, как бесится Мария Саввишна, когда мы опаздываем.

Мария Саввишна Перекусихина, доверенная камер-юнгфера императрицы, не бесилась никогда. Она просто запоминала. А потом, в нужный момент, роняла слово — и чья-нибудь карьера летела в Неву с Дворцовой набережной.

Я позволила увести себя, чувствуя сквозь ткань твёрдый изгиб веера.

Пешка или ферзь, думала я. Пешка или ферзь.

Записка жгла бедро, как раскалённое клеймо.

Глава 2. Правила

Двор Екатерины играл в шахматы без доски. Фигуры расставлялись взглядами, ходы делались молчанием, а рокировки совершались в альковах. Правила знали все, но никто не признавался, что играет.

Меня звали Анна Алексеевна Вельяминова. Род старый, но обедневший — из тех, кто помнит боярские шапки прадедов, но обедает на фаянсе. Отец умер, оставив долги и письмо к давнему сослуживцу, благодаря которому я оказалась при дворе. Мать угасла следом, завещав мне икону и совет: «Молчи, доченька, когда хочется кричать, и кричи, когда все ждут молчания».

Я выполняла первую часть совета. До второй ещё не дожила.

В комнатах фрейлин царила привычная суматоха. Восемь девиц делили четыре зеркала, шесть горничных и бесконечное количество взаимных претензий. Пахло пудрой, горячими щипцами для завивки и едва уловимым запахом соперничества.

— Анна, ты бледна, — заметила Софи Голицына, оглядывая меня с заботой, под которой пряталось удовлетворение. — Не захворала ли?

— Благодарю за участие. — Я улыбнулась так, чтобы зубы не показывались: признак хорошего воспитания. — Полагаю, это лишь предвкушение бала.

— О да, — Софи понизила голос, — нынче будет на что посмотреть. Говорят, граф Ланской в немилости. Её величество дважды не приняла его утром.

Граф Александр Ланской — действующий фаворит. Молодой, красивый, с глазами побитой собаки и честолюбием голодного волка. Его возвышение два года назад вызвало при дворе обычную бурю: зависть — у мужчин, ревность — у женщин, философское смирение — у предыдущего фаворита.

Немилость Ланского означала тектонический сдвиг. Кто-то вознесётся, кто-то падёт, и все остальные должны угадать, на чью сторону встать, прежде чем станет поздно.

Я вспомнила записку. 7-В-23-Л... Л — Ланской?

Нет, слишком просто. При дворе ничего не бывает просто.

Горничная затянула мой корсет — я выдохнула и забыла, как дышится полной грудью. Платье было голубое, с серебряной вышивкой: цвет скромности и незаметности. Я выбрала его специально. Нынче вечером мне менее всего хотелось привлекать внимание.

Веер я спрятала в нижнюю юбку, в специальный карман, который сама пришила год назад. Тогда я прятала там письма от кузины. Теперь — чужие тайны.

— Ты слышала? — Натали возникла рядом, уже завитая и напудренная. — Граф Потёмкин вернулся из армии.