Шотландское приключение семьи Макрат.

Пролог.

Пролог

Утро у Макратов начиналось не с кофе. Утро начиналось с таблиц.
Мойра стояла у кухонного острова в мягком домашнем костюме, но с таким выражением лица, будто перед ней сидел весь совет директоров и пытался оправдать провал квартала. На столешнице лежал планшет, рядом — кружка с крепким чаем и открытая на полстраницы записная книжка, где аккуратным почерком были выписаны три колонки: «что должно быть», «что есть» и «кто виноват». Последняя колонка всегда была пустой — не из благородства, из практичности. Виноватые мешали делу.
В гостиной работал телевизор без звука: утренние новости мелькали кадрами, не отвлекая. На стене — фотографии: Мойра с Алэсдэром на фоне серых холмов; Мойра с Фионой на каких-то мастер-классах по кухне; и общий снимок — тот, который Изобел называла «приличным», потому что все улыбались и никто не выглядел «слишком свободно».
Дверь в спальню приоткрылась. Алэсдэр вышел босиком, в футболке и спортивных штанах, с влажными волосами и полотенцем на шее. Он двигался тихо, как человек, который годами привык не шуметь там, где шум стоит дорого. На кухню он зашёл без привычной спешки — сегодня у него было редкое утро без утренней пробежки. Не потому что разленился — потому что заранее отмерил силы: день обещал быть длинным.
Мойра подняла глаза.
— Ты уже собрался? — спросила она, и в голосе прозвучало то самое, от чего люди в её компании либо ускорялись, либо увольнялись.
Алэсдэр наклонился, коснулся губами её виска.
— Я уже жив, — сказал он. — Для начала этого достаточно.
Она позволила себе короткую улыбку и — совсем чуть-чуть — смягчила взгляд.
— Ты обещал мне, что сегодня без «всего на десять минут». — Мойра щёлкнула экраном планшета. — Вчера ты сказал «на десять минут» и вернулся через два часа, пахнущий порохом и чужими нервами.
— Пахнущий порохом? — он поднял брови. — Это был тир.
— Это было твоё «отдыхать головой». — Мойра поставила кружку чуть дальше от края, потому что край был зоной риска. — И нет, ты не отдыхаешь головой, когда рядом с тобой люди, которые считают, что мир делится на тех, кто умеет стрелять, и на тех, кто пока не умеет.
Алэсдэр ухмыльнулся.
— Я исправляю несправедливость.
— Ты создаёшь рынок, — сухо сказала Мойра. — И давай без романтики: ты исправляешь несправедливость за деньги.
Он положил ладонь на её плечо — уверенно, спокойно.
— Именно поэтому я сегодня выпросил отпуск. Чтобы ты могла не быть кризисным менеджером у меня в голове.
— Смешно, — отрезала Мойра, но в уголках губ мелькнуло тёплое. — Ты понял, что отпуск надо не «выпросить», а оформить? У тебя прогресс.
— Я эволюционирую рядом с тобой, — сказал он. — Это опасно для моей репутации.
Мойра фыркнула.
— Репутация наёмника, который умеет складывать носки парой и ставить кружку ручкой вправо?
— Не надо раскрывать мои секреты, — он наклонился, поцеловал её уже не в висок, а чуть ниже — туда, где кожа тоньше. — Ты лишишь меня ореола.
Мойра поймала его за футболку и на секунду задержала рядом. Их разговор всегда выглядел как обмен колкостями, но в паузах между словами было то, ради чего они столько лет держали друг друга — не на цепи, а на уважении.
В коридоре щёлкнул замок. В квартиру вошла Фиона.
Фиона умела появляться так, будто приносила с собой движение воздуха и запах свежей выпечки. Сегодня она держала два пакета и телефон на стабилизаторе — маленькая штука, которую она называла «моя палочка уверенности». На лице — улыбка, на плечах — спортивная куртка, волосы собраны в хвост.
— Доброе утро, семейство, — пропела она. — Я нашла идеальные контейнеры для заготовок. И да, Алэсдэр, я купила тебе нормальную соль. Не эту вашу «розовую капризную».
— Спасибо, — сказал Алэсдэр с искренностью человека, который уважал рациональность. — Соль — важная часть выживания.
— Вот! — Фиона ткнула пальцем в телефон. — Запиши это на камеру. «Бывший военный подтверждает: соль — важнее денег». Подписчики будут в восторге.
Мойра устало прищурилась.
— Мама, ты в отпуске.
— А блог не в отпуске, — отрезала Фиона и подмигнула. — Ты же сама говорила: «система живёт, даже когда ты спишь». Вот я и живу.
Мойра открыла рот, чтобы возразить, но Алэсдэр опередил.
— Пусть снимает, — спокойно сказал он. — Если мы действительно едем туда, где «подальше от интернета», то хоть кто-то должен будет помнить, как выглядят наши лица до того, как нас съест шотландский ветер.
Фиона рассмеялась.
— Шотландский ветер никого не ест. Он просто проверяет, насколько ты серьёзно относишься к жизни.
Из соседнего подъезда уже слышались шаги. Шаги Изобел не путались ни с чьими. Изобел ходила так, будто её шаги были аргументом.
Дверной звонок прозвучал коротко и требовательно. Алэсдэр пошёл открывать.
Изобел вошла так, как входят в чужое помещение люди, которые уверены: чужого здесь нет, есть просто не до конца признанное их влияние. На ней был светлый плащ, аккуратная причёска, сумка-портфель и выражение лица «я пришла помогать, но вы всё равно всё делаете неправильно».
— Доброе утро, — сказала она, и «доброе» звучало так, будто она сейчас будет проверять, насколько утро соответствовало нормативам.
Мойра кивнула.
— Доброе.
— Я принесла распечатку маршрута, — Изобел подняла листы. — И список вещей, которые вы забыли. И список вещей, которые вы берёте зря.
Фиона радостно захлопала в ладоши.
— Изобел, ты как всегда! Ты умеешь сделать отдых похожим на бухгалтерский отчёт.
Изобел даже не моргнула.
— Отчёт — это порядок. Порядок — это безопасность.
Мойра отодвинула планшет и посмотрела на свекровь спокойно, без улыбки.
— Изобел, я уже составила маршрут.
— Я знаю, — сказала Изобел мягко. Слишком мягко. — Я видела. Ты, конечно, умница. Просто… — она сделала паузу, чтобы слово «просто» повисло как поводок. — Я работала экономистом. У меня глаз на риски.
— У меня тоже глаз, — так же спокойно ответила Мойра. — И он видит, что вы пытаетесь управлять моим отпуском.
Алэсдэр, стоявший у двери, кашлянул, будто отгонял смех.
— Девочки, — сказал он, выбирая слово «девочки» как дымовую шашку. — Мы же едем отдыхать. Не устраивать форум по контролю.
Изобел повернулась к сыну.
— Алэсдэр, — произнесла она с той интонацией, где было сразу всё: «я тебя родила», «ты мне должен», «я переживаю», «ты без меня не справишься». — Ты понимаешь, что дорога туда — серпантин? Там камни. Там туман. Там… — она поискала в воздухе слово, которое звучало бы драматично. — Там стихия.
— Там Шотландия, — сухо сказала Мойра. — Мы в Шотландии живём. Стихия — это наш сосед по прописке.
Фиона прыснула.
— Мойра, дорогая, не злись. Изобел просто боится. У неё любовь выражается в контроле.
— У неё контроль выражается в любви, — уточнила Мойра. — Это разные вещи.
Изобел поджала губы.
— Я не контролирую. Я помогаю.
— Хорошо, — кивнула Мойра. — Тогда помогите вот чем: не вмешивайтесь.
Тишина длилась ровно секунду. Изобел улыбнулась так, как улыбаются люди, которые не проиграли — они просто откладывают победу.
— Конечно, — сказала она. — Я просто… рядом.
У Мойры на работе всё выглядело иначе. Там никто не приносил распечатки маршрутов — там приносили проблемы.
Офис её логистической компании был светлым, строгим, без лишних деталей. На стенах — карты, схемы, расписания. На столах — два монитора, гарнитуры, блокноты. В этом мире не было «может быть», здесь было «срок», «стоимость», «ответственность».
Мойра вошла в переговорную, не ускоряя шаг, но люди внутри тут же выпрямились. Она не повышала голос. Она не требовала. Она просто смотрела так, что у каждого в голове включался внутренний бухгалтер.
— У нас два часа, — сказала она. — Потом я исчезаю из зоны доступа.
— На отпуск? — осторожно спросил менеджер, который верил в отпуск как в миф.
— На отпуск, — подтвердила Мойра. — Это такая редкая форма жизни, когда я не слушаю ваши оправдания.
Кто-то нервно улыбнулся. Мойра не улыбнулась в ответ.
— Контейнер с медикаментами задержали на складе в Глазго, — быстро сказал другой. — Нам нужно…
— Вам нужно было сделать это вчера, — перебила Мойра. — А сегодня вам нужно перестать делать вид, что проблема появилась внезапно.
Она подняла руку — жест короткий, чёткий. Её помощница тут же вывела на экран нужные таблицы.
— Смотрим: кто отвечает. Кто звонит. Кто едет. И кто больше не работает со мной, если я вернусь и увижу ту же ошибку.
Мойра говорила ровно, без угроз. Угроза была в том, что она всегда выполняла сказанное.
Через сорок минут проблема была разложена на действия. Через час — закрыта. Через час двадцать — Мойра подписывала электронные документы и одновременно отвечала на сообщение Алэсдэра: «Я забрал твою куртку. Ту, которая ты не признаёшь, но носишь».
Она глянула на экран, и уголки губ дрогнули.
«Люблю тебя», — написала она.
«Я знаю», — тут же ответил он.
И добавил через секунду: «И я тебя. Даже когда ты грозишь увольнениями людям, которые тебя боятся больше, чем налоговую».
Мойра тихо выдохнула. В её груди на миг стало легче.
Алэсдэр в своём мире разговаривал иначе.
Учебный центр пах резиной ковриков, металлом, потом и кофе из автомата. Люди здесь не обсуждали чувства. Люди здесь обсуждали, как быстро ты можешь встать, если тебя уронили, и как долго ты сможешь держать дыхание, если вода холодная.
— Макрат, — сказал начальник, когда Алэсдэр вошёл в кабинет. — Ты опять собираешься исчезнуть.
— Я собираюсь в отпуск, — ответил Алэсдэр.
— Ты вообще знаешь, что это слово означает?
— Означает, что я не поднимаю трубку.
Начальник прищурился.
— А если мне надо?
Алэсдэр посмотрел прямо.
— Тогда вам не надо.
Тот хмыкнул. Взял папку. Подписал.
— Три недели. Потом ты возвращаешься и берёшь группу. Без выездов. Без контрактов. Учишь.
Алэсдэр кивнул.
— Я и так учу.
— Ты учишь так, будто завтра война, — буркнул начальник.
— Потому что завтра может быть война, — спокойно ответил Алэсдэр.
Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, где ребята тянулись на турниках, и на секунду остановился, наблюдая. В его голове уже складывалось: как жить иначе, когда «иначе» наконец разрешили.
На парковке он позвонил Мойре. Услышал её голос — ровный, усталый и любимый.
— Я свободен, — сказал он.
— На сколько? — спросила она.
— На столько, на сколько мы сможем не дать твоей свекрови разрушить пространство-время, — ответил он.
Мойра рассмеялась тихо.
— Ты не представляешь, как мне нужен этот смех.
Алэсдэр молчал секунду, а потом сказал так, как говорил редко — прямо и без шуток:
— Ты мне нужна. Я еду за тобой.
Вечером они собрались у Мойры дома — точнее, у дома Мойры и Алэсдэра, но Изобел упорно называла его «квартирой моего сына», а Фиона — «нашим штабом».
Чемоданы стояли у двери. На кухне лежали контейнеры — аккуратно подписанные Фионой: «суп», «запеканка», «соль нормальная», «соль для понтов (не трогать!)». Мойра смотрела на подписи так, будто пыталась не рассмеяться — и почти справлялась.
— Итак, — объявила Фиона, включая камеру. — Сегодня мы едем дикарями. Зачем? Потому что моя дочь и мой зять забыли, что такое жить без расписания. А я хочу, чтобы они вспомнили. И чтобы я тоже вспомнила, что они у меня есть.
Мойра напряглась.
— Мама…
Фиона не дала ей договорить.
— Никаких «мама». Я всё сказала. Мне скучно одной. Я не хочу, чтобы мой контакт с вами ограничивался твоим голосом в наушнике и его смайликами в чате.
Алэсдэр поднял руки, изображая капитуляцию.
— Смайлики — это моя нежность, — сказал он. — Не отнимайте.
Изобел фыркнула.
— Нежность выражается поступками, — сказала она и посмотрела на Мойру. — Например, умением не тащить мать мужа в неудобства.
Мойра медленно повернулась к ней.
— Изобел, — произнесла она мягко. Слишком мягко. — Вы едете, потому что Алэсдэр попросил. А Алэсдэр попросил, потому что вы несколько недель подряд говорили, что «если с вами что-то случится, у него будет совесть». Это манипуляция.
Изобел расправила плечи.
— Это забота.
— Это манипуляция под соусом заботы, — поправила Мойра. — Мне всё равно, как вы это назовёте. Главное — давайте договоримся: в дороге вы не руководите.
— Я не руководила бы, если бы видела, что кто-то руководит, — ответила Изобел ласково.
Алэсдэр закрыл глаза на секунду.
— Мам, — сказал он с тем терпением, которое в его работе означало «я могу терпеть ещё минуту». — Я веду. Мойра руководит. Фиона снимает. Ты… — он поискал слово. — Ты присутствуешь.
Изобел улыбнулась сыну.
— Я всегда присутствую.
Фиона застонала с удовольствием, как человек, который знает: контент будет.
— Ой, — сказала она, — это будет великолепно. Подписчики обожают, когда свекровушки начинают пить кровушку.
Изобел повернулась к ней.
— Я не «свекровушка». Я Изобел.
Фиона добродушно кивнула.
— Конечно. Но «свекровушка» звучит атмосфернее.
Мойра на секунду прикрыла глаза, а потом посмотрела на Алэсдэра. Он наклонился, шепнул ей на ухо:
— Мы справимся.
— Мы обязаны, — прошептала она. — Иначе я тебя уволю из семьи.
Он тихо рассмеялся.
— Уволи. Я всё равно останусь.
Мойра ткнула его локтем, но в этом движении не было злости. Была близость.
Они выехали поздно. Не потому что не успели — потому что Мойра на секунду задержалась у двери офиса, где её сотрудник пытался «быстренько уточнить». Она уточнила. Быстро. С таким выражением лица, что мужчина понял: уточнения закончились на ближайшие три недели.
Дорога уходила на северо-запад, к тем местам, где карта становилась проще, а связи — хуже. По обочинам тянулись мокрые поля, каменные ограды, редкие домики. Небо висело низко. Ветер шевелил траву и гнал дождь полосами.
В машине было тепло. Пахло кофе, дорожными печеньями и Фиониной настойкой для желудка, которую она настояла «на всякий случай». Изобел сидела сзади справа, сложив руки и глядя так, будто контролировала движение воздуха. Фиона — слева, у окна, с тем самым восторгом, который бывает у человека, наконец вырвавшегося из рутины.
— Посмотрите, — сказала Фиона, показывая в окно. — Вот там… как будто мир заканчивается.
— Мир нигде не заканчивается, — сухо сказала Мойра. — Он просто становится менее удобным.
— Вот поэтому вы туда и едете, — заметила Изобел. — Чтобы проверить, насколько вы умеете жить без удобства. Я не уверена, что вы умеете.
Мойра повернулась чуть-чуть, не полностью — она уважала безопасность.
— Изобел, — сказала она, — вы можете сомневаться в моей способности жить без удобства. Но прошу вас не сомневаться в моей способности поставить вас на место.
Алэсдэр кашлянул, пытаясь скрыть улыбку.
— Дорогие, — вмешалась Фиона, — давайте не начинать. У нас впереди океан. У нас впереди скалы. У нас впереди дикость. Дайте мне хотя бы пять минут счастья.
Изобел вздохнула.
— Я бы тоже была счастлива, если бы Алэсдэр держал руль двумя руками.
— Я держу, — спокойно сказал Алэсдэр.
— Одной, — тут же уточнила Изобел.
Алэсдэр не изменил тона.
— Другой я держу себя в руках.
Фиона прыснула.
— Сынок, ты талант. Это же надо — так красиво отвечать матери.
Мойра посмотрела на мужа.
— Ты только не расслабляйся, — тихо сказала она, и в её голосе было не командование, а просьба.
Алэсдэр чуть наклонил голову, будто принимая приказ. Его пальцы легли на руль крепче.
— Я с тобой, — сказал он так, чтобы слышала только она.
Мойра положила ладонь ему на бедро — коротко, уверенно. Это было их «я рядом», простое и понятное.
За окном появились первые скалы. Океан открылся полосой тёмной воды, густой, тяжёлой. Запах соли пробился через вентиляцию: влажный, холодный, с горьким привкусом водорослей и камня. Мойра вдохнула глубже, и внутри что-то отпустило. Там, где постоянно стояла пружина контроля, появилась щель.
— Красиво, — сказала она.
— Наконец-то, — шепнула Фиона, — она сказала слово, не связанное с контрактами.
Изобел тут же добавила:
— Красиво, пока вы не свалились в эту красоту.
Мойра медленно подняла глаза к потолку, будто просила терпения у небес. Потом посмотрела в зеркало заднего вида. Их взгляды со свекровью встретились.
Изобел улыбнулась. Улыбка была мягкая. И опасная.
— Мойра, — произнесла она негромко, — ты же понимаешь, что отпуск — это когда ты отпускаешь контроль?
— Я отпускаю, — ответила Мойра так же негромко. — Я отпускаю вашу потребность в контроле. Она теперь сама по себе.
Фиона захихикала и быстро включила камеру.
— Подписчики, — прошептала она в телефон, — сейчас будет самое вкусное.
Изобел подалась вперёд, будто не собиралась уступать.
— Алэсдэр, — сказала она сыну, — ты помнишь, как в детстве я говорила: «если ты не будешь слушать мать, ты попадёшь в беду»?
Алэсдэр сжал челюсть.
— Мам…
— Я просто напоминаю, — мягко продолжила Изобел. — Вдруг ты забыл. Мужчины забывают. Им нужно напоминать. Иногда — громко.
Мойра медленно повернула голову к мужу.
— Алэсдэр, — сказала она спокойно, — если сейчас кто-то начнёт «напоминать громко», я открою окно. На скорости. И напомню, что холод шотландский отлично лечит лишние слова.
Фиона, не выдержав, расхохоталась вслух.
— Мойра! — она вытерла слезу. — Я тебя обожаю.
Изобел поджала губы и посмотрела на невестку, как на задачу, которую нужно решить.
— Ты грубишь, — сказала она.
— Я защищаю границы, — ответила Мойра. — Разница в том, что вы называете грубостью всё, что вам неудобно.
Алэсдэр сделал вдох медленно, как учил других делать вдох в стрессовых ситуациях.
— Мы доедем, — сказал он. — Тихо.
— Тихо, — повторила Мойра.
— Тихо, — повторила Фиона, и добавила шёпотом в телефон: — Но смешно.
Изобел молчала несколько секунд, словно выбирала момент для следующего удара. Мойра знала: это не конец. Это пауза.
Дорога сузилась. Начался серпантин. По краю тянулся каменный откос, дальше — темнеющий склон и редкие кусты, пригнутые ветром. Дождь стал плотнее, мельче, будто стекло покрыли тонкой сеткой воды. Фары выхватывали мокрый асфальт, белые линии и редкие отражатели.
Алэсдэр вел машину уверенно, но не лихо. Он ощущал каждую неровность. Руки на руле были спокойными. Мойра держала ладонь на его бедре — не из романтики, из доверия.
Изобел снова подалась вперёд.
— Алэсдэр, — сказала она, — ты слишком близко к краю.
— Я вижу, — ответил он.
— Ты всегда думаешь, что видишь, — тихо сказала Изобел. — А потом кто-то платит за это.
В салоне стало ощутимо теснее. Мойра убрала руку с бедра мужа и медленно повернулась назад.
— Изобел, — произнесла она мягко, — вы сейчас делаете две вещи. Первая — пугаете сына. Вторая — пытаетесь сделать так, чтобы он выбрал вас, а не меня.
Изобел моргнула.
— Как ты смеешь…
— Я смею, — перебила Мойра. — Потому что я взрослая женщина. Потому что я его жена. Потому что я не обязана быть удобной.
Алэсдэр не повернул головы, но мышцы его лица напряглись.
Фиона, неожиданно серьёзная, положила руку на запястье Изобел.
— Изобел, — сказала она тихо, без улыбки, — хватит. Он сейчас ведёт. Ты хочешь контролировать — контролируй молчание.
На секунду в машине воцарилась тишина. Только дождь шёл по стеклу. Только двигатель ровно тянул на подъёме.
Изобел отдёрнула руку и села ровнее. Лицо стало холодным.
— Я поняла, — сказала она. — Вы все против меня.
Мойра выдохнула.
— Мы все за безопасность, — сказала она. — Но вы любите драму сильнее, чем безопасность.
Изобел повернула голову к окну. Голос её стал тихим, почти жалобным:
— Я просто хотела, чтобы мы были семьёй.
Мойра на секунду закрыла глаза. Манипуляция была тонкой. Из тех, что бьют по совести.
Алэсдэр наконец заговорил, не повышая тон.
— Мам, — сказал он, — мы семья. Но если ты сейчас не остановишься, мы врежемся. И тогда твоя мечта о семье станет очень… короткой.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и правильные.
Изобел молчала.
Дорога сделала ещё один поворот. Фары выхватили мокрый камень на обочине — слишком близко. Алэсдэр слегка скорректировал траекторию. Колёса прошли по воде. Машину повело на долю секунды — ровно на ту долю, когда всё решают мышцы и реакция.
Алэсдэр выровнял. Почти.
В этот момент Изобел резко повернулась и — не тронула руль, нет — но её рука дёрнулась вперёд, будто она хотела схватить сына за плечо, «остановить», «предупредить», «вмешаться».
— Алэсдэр! — сорвалось у неё.
Его тело инстинктивно среагировало на движение рядом — как на угрозу. Руки на руле напряглись. Мойра увидела всё сразу: движение, звук, угол, мокрый асфальт, пустоту справа.
— Не трогай! — резко сказала она.
Слишком поздно.
Скрежет колёс, удар, рывок — и мир накренился. Всё, что было ровным, стало ломаться на куски: звук, свет, ориентация. Ремень впился в тело. В ушах зазвенело.
Фиона успела только выкрикнуть что-то, но слова утонули в металле.
Последнее, что Мойра увидела — руки Алэсдэра на руле, напряжённые до белых костяшек, и его взгляд, обращённый к ней, короткий, отчаянный, полный одного: «держись».
Потом был удар. Ещё один. Глухой, тяжёлый.
И тишина, в которую провалилось всё остальное.

Глава 1.

Глава 1

Сознание возвращалось рывками — то вспыхивало болью, то проваливалось в липкую пустоту. Мойра лежала на боку, щекой прижатая к холодному камню, и первым делом отметила это каменное ощущение с раздражающей ясностью: не пластик салона, не ремень безопасности, не подушка… камень. Жёсткий. Шершавый. С мелкой пылью, забивающейся в губы.
Запах тоже был не автомобильный. Не бензин, не мокрая куртка, не кофе из термокружки. Здесь пахло иначе: сырым деревом, дымом, каким-то животным теплом и кислым, тяжёлым духом старого воска.
Мойра не открывала глаза сразу. Привычка. В её мире любой резкий выход в реальность стоил ошибок, а ошибки стоили денег. Здесь ставки пока непонятны — значит, торопиться нельзя.
Она вдохнула неглубоко, проверяя тело на привычном внутреннем «сканере»: голова гудит, но не раскалывается; зубы целы; плечо ноет; в боку режет так, будто ремень врезался… но ремня нет. Ноги на месте. Руки… руки странные.
Она шевельнула пальцами и почувствовала, как под ладонью скользит ткань. Ткань плотная, грубоватая, не та, что в домашнем костюме. И под этой тканью — другое тело. Меньше. Легче. Плотнее по мышцам, как будто не сорок с хвостиком, а…
Мойра резко открыла глаза.
Над ней — потолок. Высокий, деревянный, тёмный, с массивными балками. Не её квартира. Не отель. Не больница. Никаких белых ламп, никаких датчиков, никаких стерильных линий.
Перед глазами, немного в стороне, поднималась широкая лестница. Каменная. С перилами из дерева, потёртого руками. На ступенях — ковровая дорожка, выцветшая, но ещё держащая рисунок.
Мойра медленно приподнялась на локте. И тут же заметила рядом — прямо у нижней ступени — женщину.
Та лежала неловко, как человек, который упал и не успел сгруппироваться. На ней была тёмная одежда, тоже не современная: что-то вроде платья и накинутого поверх корсажа жилета, на голове — чепец или плотная шапочка. Лицо бледное, но ухоженное. Руки сжаты в кулаки так, будто она даже в бессознательном состоянии пыталась удержать контроль.
Женщина дёрнулась, втянула воздух и открыла глаза.
Взгляд был острый. Колючий. Не растерянный — скорее возмущённый. Мойра поймала себя на том, что этот взгляд ей знаком. Очень знаком. Так смотрят те, кто уверен: мир обязан соответствовать их представлениям, а если не соответствует — это временно, потому что они его исправят.
Женщина приподнялась, опираясь ладонью о каменный пол. Движение было уверенным, даже если тело не слушалось. Она огляделась быстрым, оценивающим взглядом, будто искала в комнате отчёт о причинах произошедшего.
Мойра молчала. Женщина тоже.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Этого хватило, чтобы Мойра отметила детали: у той аккуратные брови, сжатые губы, подбородок чуть приподнят — поза человека, который не извиняется даже перед судьбой.
В голове Мойры раскрутился поток мыслей — ровный, структурный, как внутренний протокол:
«Авария. Удар. Тишина. Я должна была… мы должны были… Где машина? Где Алэсдэр? Где мама? Где…»
Её сердце ударило сильнее, но внешне она не дала себе ни единого лишнего движения. Паника — роскошь. Паника — шум.
Женщина рядом, судя по тому, как она задержала дыхание и как её пальцы на секунду сжались на ткани, думала примерно то же самое, только со своим оттенком:
«Где я? Почему я на полу? Кто она? Почему она смотрит так, будто ей всё можно? Почему я не помню, как сюда попала?»
Возмущение в её глазах было почти осязаемым.
Мойра заметила на себе собственную одежду — и не узнала её. Платье. Плотная ткань, тёмная, с более светлой вставкой на груди. Рукава длинные, на манжетах — какая-то отделка. На запястьях — тонкие кружевные края, немного колючие. На шее — не цепочка, не украшение, а простая лента, завязанная аккуратно.
Она подняла руку к лицу, провела пальцами по щеке. Кожа гладкая, плотная. Без привычных мелких морщинок у уголков глаз. Другая линия скул. Другая упругость.
«Мне двадцать? Тридцать? Это бред».
Женщина рядом тоже подняла руку к лицу, почти зеркально. На секунду она застыла, ощупывая подбородок, как проверяют чужую маску. Потом она резко опустила руку и выпрямилась, будто решила: да, это неприятно, но это не повод падать.
Мойра не успела сказать ни слова, как из коридора донеслись быстрые шаги, шорох юбки, торопливое дыхание.
В зал влетела девушка — не девушка даже, а молодая женщина лет семнадцати-восемнадцати, с растрёпанными волосами, в грубом платье и фартуке. Лицо бледное, глаза широко раскрыты. Она почти споткнулась, увидев их на полу.
— Госпожа! — выдохнула она и тут же присела в коротком поклоне, быстро, как учили. — Госпожа Мойра! Простите… простите, я… я думала…
Мойра замерла.
Имя прозвучало чётко. Её имя.
«Не может быть. Совпадение? В Шотландии? Мойра? Но…»
Служанка, не поднимая головы до конца, бросила взгляд на вторую женщину и тут же торопливо добавила:
— Госпожа Изобел… вы тоже… — она сглотнула. — Вы упали? Госпожа… я позову…
«Изобел».
В голове Мойры что-то щёлкнуло. Имя свекрови ударило по внутренней системе как сигнал тревоги. Но она не двинулась, не вздрогнула. Только взгляд на секунду стал более узким.
Женщина — Изобел — тоже замерла. На долю мгновения в её глазах мелькнула тень: она услышала своё имя, и это было единственным якорем в чужой реальности. Затем тень исчезла, уступив место привычной маске «я всё контролирую».
Мойра медленно поднялась на колени, затем — на ноги. Тело было лёгким, и это пугало. Лёгкость давала скорость, но забирала привычную «броню» возраста.
Она посмотрела на служанку — прямо, спокойно.
— Как тебя зовут? — спросила она ровно, без мягкости, но и без угрозы.
Служанка вздрогнула, будто ожидала крика.
— Эйлин, госпожа, — быстро ответила она. — Эйлин…
Мойра кивнула, отмечая имя, как помечают новую папку: «Эйлин — служанка — в курсе событий — нервная».
— Эйлин, — сказала она, — спокойно. Не кричи. Скажи мне… где мы?
Служанка моргнула, явно не понимая, почему госпожа задаёт вопрос, который «и так понятно».
— В… в доме Макратов, госпожа, — прошептала она. — В большом зале. У лестницы.
«Дом Макратов». Фамилия. Их фамилия.
Мойра ощутила, как внутри поднимается холод, но удержала лицо. Она не имела права сейчас рассыпаться.
Она бросила короткий взгляд на Изобел. Та стояла чуть в стороне, выпрямившись, и смотрела на служанку так, будто решала, что выгоднее — сочувствие или давление.
Эйлин снова торопливо заговорила, нервно теребя край фартука:
— Госпожа… я… я не хочу быть сплетницей и наговорщицей, но… — она набрала воздуха, — телега уже въехала во двор. И должна быть одна, а вы… вы велели две. И мяса… много мяса. Оно испортится. Это… это выкинутые деньги, госпожа. Я… я подумала, вы должны знать. Управляющая велела…
Она осеклась, потому что Мойра резко повернула голову на Изобел.
Изобел, услышав слово «управляющая», будто расправила плечи ещё сильнее. Её рот дёрнулся. Она сделала тот самый жест, который Мойра знала слишком хорошо: чуть подняла подбородок и прижала губы, изображая не обиду, а моральное превосходство.
В голове Мойры вспыхнула ироничная, почти злорадная мысль, и она сама себе удивилась: «Боже… не только имя меня преследует. Это будет весёлое приключение. Очень весёлое. Особенно если я не сойду с ума первой».
Но говорить вслух она не стала.
Изобел сложила руки на груди. Жест вышел не театральный, а привычный — как человек складывает руки, когда собирается спорить и не собирается уступать.
Эйлин заламывала пальцы.
— Госпожа, — умоляюще сказала она, — я боюсь, вы потом меня накажете, что я вмешалась… но мясо…
Третья фигура появилась в зале бесшумно. Мойра увидела её не по шагам — по движению воздуха и по тому, как Эйлин на секунду обернулась.
Женщина. Младше, чем Фиона в их мире, но с тем же выражением лица: тёплым, деятельным, как будто любые проблемы — это набор задач для кухни. Она была одета проще: платье без лишних украшений, рукава закатаны, на груди — плотный передник. На волосах — платок, завязанный умело. Щёки чуть полнее, чем у Мойры, глаза живые.
Она остановилась, уставилась на свои руки, потом на них, потом снова на руки. Её губы шевельнулись, но она не произнесла ни звука. Внутри — Мойра видела — шёл тот же адекватный, страшный анализ:
«Это не мои руки. Это не мой возраст. Где моя дочь? Где Алэсдэр? Где Изобел? Где машина?»
Женщина подняла взгляд на Мойру. Потом на Изобел. Потом на Эйлин. И будто решила: сейчас не время для паники. Сейчас время — для дела.
— Ничего не пропадёт, — вдруг сказала она уверенно, и голос её был тёплым, но твёрдым. — Если мясо свежее — его можно засолить. Если молоко — его можно превратить. Если овощи — их можно сохранить. Не переживай.
Эйлин моргнула. Её удивление было искренним: служанка явно ожидала от «кладовщицы» другого поведения.
Мойра резко отметила: эта женщина говорит как человек, который понимает процессы. Не «ой, как жалко», а «есть решение».
Изобел фыркнула — тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы уколоть.
Женщина в переднике повернулась к Изобел и на секунду задержала взгляд. В этом взгляде было что-то… знакомое. Тёплое и одновременно предупреждающее: «не сейчас».
Мойра не позволила себе выдать реакцию. Она лишь кивнула служанке.
— Эйлин, — сказала она, — успокойся. Мясо не пропадёт. Но… ты сказала «управляющая велела»?
Эйлин торопливо кивнула.
— Госпожа Изобел, — прошептала она, будто боялась, что имя само по себе может наказать.
Мойра медленно перевела взгляд на Изобел. И, не повышая голоса, спросила:
— Изобел… ты управляющая?
Изобел, не моргнув, ответила так, будто этот вопрос оскорблял её интеллект:
— Очевидно.
Внутри Мойры поднялся смешок. Не весёлый — злой и нервный.
«Изобел. Управляющая. Конечно. Вселенная любит шутки».
Она отвела взгляд, чтобы не улыбнуться.
— Хорошо, — сказала Мойра. — Мы разберёмся с телегами. Но сначала — мне нужно понять, что произошло.
Эйлин снова залепетала:
— Госпожа, вы… вы упали. Вы шли по лестнице, и… и… — она запнулась, посмотрела на Изобел, и страх у неё в глазах стал гуще. — И… вы упали. Мы думали… — она прикусила губу, — мы думали, вы…
Она не договорила. В горле у неё застрял ужас.
Мойра почувствовала, как внутри что-то холодно опускается: «Предшественница могла умереть. А я… заняла место».
Она не стала развивать мысль. Пока — нельзя. Слишком опасно для рассудка. Слишком опасно для лица.
— Эйлин, — сказала она мягче, чем раньше, потому что ей нужна была служанка как источник информации. — Не бойся. Я жива. Я в порядке. Скажи мне: где… мой кабинет?
Эйлин будто ухватилась за знакомое слово.
— Ваш кабинет, госпожа? Конечно! — она оживилась. — Сюда, госпожа. Я покажу.
Мойра сделала шаг — и почувствовала, как юбка тянет иначе, как ткань сопротивляется. Она посмотрела вниз: платье было красивым, но тяжёлым. Талия подчёркнута. Корсаж сидит плотно. Одежда заставляла держать спину ровно. Даже если бы Мойра захотела сутулиться, ткань бы не дала.
Изобел шла рядом, чуть впереди — не потому что ей показали дорогу, а потому что она инстинктивно занимала позицию «я веду».
Женщина в переднике — кладовщица — пошла за ними, оглядываясь по сторонам, словно впитывала детали, как Фиона всегда впитывала новые рецепты. Её пальцы на секунду сжались на краю передника, потом разжались. Она дышала глубже, чем нужно. Это было не из-за усталости — из-за страха.
Коридор оказался длинным, с каменными стенами и деревянными панелями внизу. На стенах висели гобелены — выцветшие, но ещё различимые: охота, собаки, какие-то сцены с людьми. Под ногами — доски, местами скрипящие. Свет — не электрический, а дневной, пробивающийся через узкие окна, и огонь от факелов, которые давали запах смолы и дыма.
Мойра отмечала всё, как на инспекции: узкие окна — холодно зимой; камень — держит влагу; ковры — редкие; тепло — только от огня и людей.
Изобел, идя рядом, тоже оглядывалась — но иначе. В её взгляде было не любопытство, а оценка: «что здесь моё», «что можно контролировать», «кого можно построить».
Кладовщица — женщина в переднике — шла чуть позади, но взгляд её постоянно цеплялся за двери, за ниши, за сундуки, за полки. Она будто прикидывала: где кухня, где кладовая, где можно хранить соль, где сушить травы.
Эйлин, показывая дорогу, то и дело оглядывалась на Мойру, как на опасного, но привычного зверя: вроде свой, но сегодня странный.
— Госпожа, — робко сказала она на повороте, — вы… вы не сердитесь? Вы были… очень сердиты вчера.
Мойра сдержала желание спросить «вчера где? вчера кто?». Она только кивнула.
— Я устала, — сказала она. — Сегодня буду спокойнее.
Изобел тихо фыркнула, но промолчала.
Кабинет оказался комнатой с большим столом, покрытым кожей. На столе — стопки бумаг, печати, восковые палочки, чернильница. У окна — кресло, жёсткое на вид. У стены — шкаф с книгами, не слишком много, но достаточно, чтобы у Мойры внутри всё напряжённо зашевелилось: книги — это информация, а информация — контроль.
Эйлин быстро закрыла дверь, словно отсекая шум дома.
— Я… я принесу воды, госпожа, — сказала она.
— Подожди, — остановила её Мойра. — Сначала ответь. Где… — она сделала паузу, выбирая слова, — где люди? Кто в доме главный, кроме меня?
Эйлин моргнула.
— Как… госпожа? Вы главная.
Мойра не улыбнулась.
— А кто ведёт дела? Кто подписывает бумаги? Кто… приносит письма?
Эйлин кивнула на стол.
— Всё здесь, госпожа. Вы… вы сами. А госпожа Изобел следит за хозяйством и за людьми. А госпожа… — она запнулась и посмотрела на кладовщицу, — госпожа Фиона ведёт кладовые и продукты.
«Фиона». Кладовщица получила имя. Третье совпадение ударило по Мойре уже как кувалдой. Внутри всё рвануло: «Нет. Не может быть. Слишком. Это слишком».
Она заставила себя медленно вдохнуть.
Фиона — кладовщица — тоже замерла, услышав имя, и на секунду прижала пальцы к переднику, будто ей стало физически тяжело.
Изобел стояла, чуть отставив ногу, руки всё ещё на груди. Лицо — такое, будто она наблюдала за спектаклем, в котором ей не дали главную роль.
Мойра подошла к столу, взяла верхнее письмо. Бумага плотная, шероховатая. Чернила — не шариковая ручка. Почерк аккуратный, но чужой. Она развернула лист, провела взглядом по строкам, выцепляя первое, что ей нужно было: дату.
Цифры были написаны иначе, но читались.
Мойра почувствовала, как в горле пересохло.
— … — она не хотела говорить вслух. Не хотела. Но слова вырвались сами, потому что мозг требовал подтверждения реальности. — Это… тысяча шестьсот…?
Эйлин застыла.
Изобел резко подняла брови.
Фиона вдохнула так, будто воздух стал холоднее.
Мойра опустила взгляд снова, ещё раз, проверяя, не ошиблась ли. Нет. Там был год. Там было число. Там был месяц, обозначенный словами.
Тысяча шестьсот…
Мойра медленно положила письмо на стол. Пальцы у неё дрожали едва заметно — она спрятала дрожь, сжав ладонь на краю стола, под столешницей.
Изобел не выдержала первой.
— Это что… шутка? — вырвалось у неё, и в этом «шутка» было столько злости, будто кто-то обманул её лично. — Кто это написал?
Мойра подняла на неё глаза. Взгляд был холодный.
— Тот, кто живёт в этом времени, — сказала она тихо. — Как и мы, судя по всему.
Изобел хотела что-то сказать, но замолчала. Её лицо на секунду стало… неуверенным. И тут же снова собралось: «нет, я не боюсь».
Фиона, напротив, словно стала мягче. Её губы дрогнули, и она прошептала еле слышно, будто самой себе:
— Господи…
Мойра резко повернулась к ней. Не потому что подозревала. Потому что слово было слишком знакомым. Интонация — тоже.
Но она тут же остановила себя. Нельзя. Нельзя прямо. Нельзя спрашивать: «ты моя мама?» Это может быть ловушка. Это может быть безумие. Это может быть случайность, если мозг сейчас цепляется за знакомое, чтобы не развалиться.
Она снова посмотрела на письмо. Пробежала взглядом ниже, выцепила название дома — то, как его называли здесь.
Дом Макратов. Поместье Макрат. И ещё одно слово — «зал», «владение», «земля».
Она повернулась к Эйлин.
— Скажи, — спросила она, и голос её был ровный, но внутри всё сжималось, — как называется это место? Это… замок? Дом?
Эйлин моргнула.
— Это дом Макратов, госпожа. Люди называют… — она запнулась, будто искала правильное слово, — они называют его «Кэрн Макрат». Так говорили ещё при вашем муже.
Мойра почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается на слове «муже».
Она медленно повернула голову.
— При моём муже? — переспросила она.
Эйлин сразу сникла, испугавшись, что сказала лишнее.
— Простите, госпожа… — быстро заговорила она. — Я… я не хотела. Просто… господин умер. Уже два года. Вы… вы вдова, госпожа. Все знают. Простите… я…
Мойра подняла руку — остановила.
Она смотрела на Эйлин, но видела другое: мокрую дорогу, серпантин, дождь, руки Алэсдэра на руле. Его взгляд. «Держись».
«Где ты?» — мысль ударила по ребрам.
Но вслух она сказала другое:
— Эйлин, — ровно сказала Мойра, — принеси воды. И… никому не говори, что мы… — она сделала паузу, выбирая формулировку, — что я задаю странные вопросы. Скажи, что ударилась головой.
Эйлин схватилась за эту возможность как за спасение.
— Да, госпожа! Конечно, госпожа! — она кивнула слишком много раз и выскользнула за дверь.
Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Тишина была не уютной. Она была рабочей, как перед переговорами, когда все понимают: сейчас начнётся борьба.
Изобел первой нарушила молчание — не словами, а движением. Она перестала держать руки на груди, опустила их и сделала шаг к столу, будто хотела взять письмо. Жест был быстрый, уверенный, «мне надо знать».
Мойра мгновенно подняла ладонь — не резко, но так, чтобы остановить.
Изобел замерла. В её глазах вспыхнула злость: «как ты смеешь».
Мойра посмотрела на неё спокойно. Очень спокойно.
«Я не знаю, кто ты. Но я не позволю тебе захватить информацию первой».
Изобел сжала губы, но не отступила. Она просто изменила тактику — как манипулятор, который не добился прямого, и теперь зайдёт через эмоции.
— Я не привыкла, — тихо сказала она, — когда мной командуют.
Фиона, стоявшая у двери, шевельнулась, будто хотела вмешаться — и остановилась. Её глаза бегали по комнате, выхватывая детали, будто она пыталась зацепиться за реальность.
Мойра не ответила сразу. Она дала паузу — короткую, но ощутимую. Пауза в переговорах всегда работает лучше, чем крик.
— Привыкайте, — сказала она тихо. — Здесь сейчас непонятно ничего. Но одно понятно: если мы начнём тянуть одеяло каждый на себя, нас разорвёт. А мне это не нужно.
Изобел прищурилась.
В её голове, Мойра видела, происходило другое: «Я управляющая. Я в теле управляющей. Значит, у меня власть. Значит, я могу… Но эта хозяйка смотрит так, будто привыкла, что власть — её. И почему у неё этот взгляд… колючий, знакомый…»
Изобел сделала слабую попытку улыбнуться — ту самую мягкую, опасную улыбку, которой в их мире она любила ставить людей на место.
— Мы должны держаться вместе, — сказала она уже мягче. — Конечно. Я… я хочу, чтобы семья была вместе.
Слово «семья» прозвучало как приманка.
Мойра внутренне усмехнулась. Не весело. Точно.
«Вот ты и здесь. Свекровушка. И даже в тысяча шестьсотом году ты будешь пить кровушку. Замечательно».
Она не сказала этого вслух. Только взглянула на Изобел чуть дольше, чем нужно, и подумала: «Я тебя не знаю. Пока. Но я уже вижу, кто ты».
Фиона тем временем сделала шаг к столу не как к власти, а как к инструменту. Она наклонилась над бумагами, но не трогала их.
— Если там две телеги мяса, — тихо сказала она, будто сама себе, — то надо срочно соль. И место. И огонь. И… — она замолчала, сглотнула. — И понять, где мы вообще.
Её голос дрогнул на последнем слове, и Мойра услышала в этом дрожании страх. Нормальный, человеческий. Не поза.
Мойра медленно кивнула.
— Мы начнём с того, что здесь уже есть, — сказала она. — Бумаги. Даты. Имена. Долги. Люди. Всё, что можно прочитать, чтобы понять, где мы.
Изобел тут же ухватилась за слово «долги».
— Долги? — оживилась она. — Значит, есть счета. Значит, есть учёт. Значит, есть возможность…
— Есть возможность сначала выжить, — оборвала Мойра. — А потом уже выстраивать ваши любимые графики.
Изобел вспыхнула.
— Мои любимые графики спасали семьи, — холодно сказала она. — Пока некоторые играли в бизнес.
Мойра приподняла бровь.
— Некоторые строили бизнес так, что семьи могли есть каждый день, — спокойно ответила она. — Даже если кто-то считал это «игрой».
Фиона тихо выдохнула и вдруг произнесла короткую фразу — не по-русски, шёпотом, будто вырвалось автоматически:
— Och… — и тут же добавила, словно оправдываясь перед самой собой: — Ох… Господи…
Мойра отметила это. Фиона не перегружала речь, но слово прозвучало по-шотландски, как будто язык здесь сам цеплялся за местное.
Изобел резко повернула голову к ней.
— Что ты сказала?
Фиона моргнула, будто сама не поняла, что произнесла.
— Я… — она посмотрела на свои руки, на свой передник, на грубую ткань. — Я сказала «ох». Просто «ох».
Мойра видела: Фиона осторожничает. Боится подставиться. Боится выглядеть безумной. Боится, что её слова будут использованы против неё. Этот страх был очень современным.
— Сейчас важнее мясо, чем наши разговоры, — сказала Мойра, решая прекратить спор. — Фиона… — она произнесла имя и внутренне вздрогнула, но внешне осталась ровной, — займись телегами. Скажи, что ничего не пропадёт. Если нужно — попроси соль. И… найди место, где можно хранить.
Фиона кивнула слишком быстро, будто рада, что ей дали задачу.
— Сделаю, — сказала она. — Я… я умею.
Изобел тут же вмешалась — инстинктивно:
— Без моего приказа никому ничего не…
Мойра повернула к ней голову, и Изобел замолчала на полуслове.
— Изобел, — сказала Мойра тихо, — я сейчас не обсуждаю. Я распределяю. Вы — управляющая. Значит, вы отвечаете за людей. Скажите всем, что госпожа ударилась головой и будет некоторое время… — она сделала паузу, — спокойнее. И что все должны выполнять приказы без лишних вопросов.
Изобел сжала губы.
В её глазах читалось: «Я не привыкла, что меня ставят». Но она проглотила. Пока.
— Конечно, госпожа, — сказала она, и слово «госпожа» прозвучало с едва заметной издёвкой.
Мойра отметила это как отметку на карте: «будет бить там, где больно».
Фиона уже собиралась выйти, но остановилась у двери, обернулась и тихо сказала — почти неслышно:
— Госпожа… — и тут же поправилась: — Я… если вам что-то нужно… я рядом.
Мойра кивнула. Этого было достаточно.
Фиона вышла.
Изобел осталась. Мойра осталась.
Мойра посмотрела на стол, на письма, на печати. Потом — на Изобел.
— Скажите мне, — спросила она ровно, — что вы помните последним?
Изобел моргнула. На секунду в её глазах мелькнула растерянность — настоящая.
— Дорогу, — сказала она тихо. — Дождь. Ваши… слова. И… — она сжала пальцы. — Удар.
Мойра медленно кивнула.
— Значит, это не сон, — сказала она скорее себе. — И не шутка.
Изобел снова попыталась вернуть контроль привычным способом — через давление.
— А если это наказание? — тихо произнесла она. — За то, что вы… — она замолчала, выбирая яд. — За то, что вы всегда считали, что лучше знаете, как жить.
Мойра посмотрела на неё холодно.
— Если это наказание, — сказала она, — то оно общее. И я не собираюсь его отрабатывать перед вами.
Дверь снова приоткрылась, и Эйлин проскользнула внутрь с кувшином воды и чашей. Она поставила их на край стола, не глядя на госпожу прямо.
— Воды, госпожа, — прошептала она. — И… простите… я… я слышала во дворе, что телеги уже разгружают. Госпожа Фиона… она сказала… — Эйлин смутилась, — она сказала, что «ничего не пропадёт», и люди поверили. Она такая… уверенная.
Мойра кивнула.
— Хорошо.
Эйлин нерешительно добавила:
— Госпожа… вы… вы не будете сегодня… — она сглотнула, — вы не будете спускаться на кухню? Люди… люди боятся, когда вы сердитесь.
Мойра на секунду задержала взгляд на служанке. Сердится? Значит, прежняя хозяйка была жёсткой. Значит, репутация есть. Это можно использовать.
— Сегодня я не буду сердиться, — сказала Мойра. — Сегодня я буду думать. И это хуже. Так им и скажи.
Эйлин побледнела ещё сильнее и торопливо кивнула.
— Да, госпожа… — и быстро вышла.
Когда дверь закрылась, Мойра взяла чашу, сделала глоток воды. Вода была холодной, чуть с привкусом дерева. Она поставила чашу обратно и снова развернула письмо.
Ей нужно было больше, чем год. Ей нужно было имя короля, имя соседа, название ближайшего города, список долгов, список людей. Ей нужно было знать, где находится Алэсдэр — если он вообще здесь.
Но пока она слышала только одно в голове, сухо и отчётливо, как приговор:
«Тысяча шестьсот… Шотландия. Дом Макратов. Вдова два года. Управляющая — Изобел. Кладовщица — Фиона. И ты — Мойра. Снова».
Она подняла глаза на Изобел и подумала, не позволяя себе улыбнуться:
«Ладно. Посмотрим, кто из нас умеет выживать без привычных правил».
Изобел, словно почувствовав взгляд, сжала губы и отвернулась к окну. Там, за стеклом, был двор и серое небо. Она стояла прямо, как человек, который не признаёт поражений.
И в её мыслях — Мойра это почти физически чувствовала по её напряжённой спине — было другое:
«Где мой сын? Где мой дом? И кто эта госпожа, которая смотрит так, будто уже готова меня уволить? Нет. Я не позволю. Я управляющая. Я найду, как повернуть это в свою пользу».
Мойра опустила взгляд на письмо, снова выцепляя строки, и тихо, про себя, уже не как бизнес-леди, а как человек, который только что потерял свой мир, сказала:
«Алэсдэр… если ты здесь — выживи. Я выживу. И мы найдём друг друга. Но сначала — я должна понять правила игры».
Она не произнесла это вслух. Здесь нельзя было произносить лишнее.
Пока — только бумаги. Только даты. Только молчание. Только работа.

Глава 2.

Глава 2

Дом постепенно просыпался — не как живое существо, а как сложный механизм, в котором люди, запахи и звуки начинали занимать свои места. По коридорам разносился приглушённый стук шагов, где-то скрипнула дверь, снаружи донёсся глухой голос, отдающий распоряжения во дворе. Камень хранил ночную прохладу, дерево — запах дыма и старого масла.
Мойра стояла у окна в кабинете, не подходя вплотную, словно опасалась, что стекло может оказаться обманом. Она смотрела на двор: неровную каменную кладку, телеги, людей в грубой одежде, лошадей. Всё было слишком настоящим. Слишком плотным. Это не походило на сон — сны не держали такую чёткую фактуру.
В голове снова и снова прокручивалась одна и та же цепочка, упорно, как заклинивший механизм: вдова. Слово, сказанное служанкой, не отпускало. Оно не било сразу — оно саднило, как старая травма, к которой случайно прикоснулись.
Мойра закрыла глаза и медленно выдохнула. Если дать этому чувству разрастись сейчас, она просто развалится. А разваливаться — нельзя.
— Госпожа, — осторожно произнесла Эйлин у двери, — вы велели показать дом…
Мойра обернулась. Лицо у служанки было напряжённое, но в глазах — готовность слушаться. Страх, смешанный с привычкой подчиняться.
— Да, — спокойно сказала Мойра. — Покажи. Медленно. Мне нужно всё.
Изобел уже стояла рядом, будто ждала именно этого момента. Руки её были скрещены на груди, плечи напряжены, взгляд — цепкий. Она молчала, но Мойра ощущала это молчание как давление.
Фионы в кабинете не было. Едва Мойра дала ей задачу, та ушла на кухню — и Мойра почти физически почувствовала, как женщине стало легче. Работа всегда спасала.
— Начнём с жилых покоев, — сказала Эйлин и двинулась вперёд.
Они вышли в коридор. Свет здесь был приглушённый, неяркий: узкие окна давали мало дневного света, факелы в нишах чадили, распространяя запах смолы. Пол был из широких досок, потёртых, с тёмными прожилками. Мойра автоматически отметила: дерево старое, но крепкое, уложено хорошо — значит, дом не бедный, но и не дворец.
— Здесь покои госпожи, — Эйлин остановилась у первой двери и поклонилась.
Мойра кивнула и вошла.
Комната оказалась просторной, но не роскошной. Большая кровать с массивным деревянным изголовьем, тяжёлые занавеси, сундук у стены, столик с зеркалом. На стенах — тканые панели, тёплых, тёмных тонов. Пахло сухими травами и чуть-чуть плесенью — старый дом, старая ткань.
Мойра подошла к зеркалу. Секунду не решалась поднять взгляд. Потом всё-таки посмотрела.
На неё смотрела молодая женщина. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Тёмные волосы убраны просто, лицо — чёткое, ухоженное, без привычных следов усталости. Глаза — те же. Холодные. Внимательные. В них было слишком много взрослого для этого возраста.
Мойра сглотнула.
— Кошмар, — вдруг раздалось за её спиной.
Она не вздрогнула — уже привыкала.
Изобел стояла у двери, разглядывая комнату с выражением человека, которого засунули не туда.
— Кошмар, — повторила она и подошла ближе. — Это что, кровать? Это кровать? Где матрас? Где нормальное бельё? А это… — она ткнула пальцем в платье, висевшее на спинке стула, — это вообще что? Это носят?
Мойра посмотрела на платье, потом — на Изобел.
— Судя по всему, носят, — спокойно сказала она.
Изобел всплеснула руками.
— В этом?! Здесь?! — она понизила голос, но возмущение никуда не делось. — Это шестнадцатый век, да? Это же… — она запнулась, словно слово не хотело подбираться, — это же невозможно. Где брюки? Как в этом… — она развела руками, — как вообще жить?
Мойра поймала себя на том, что уголки губ дрогнули. И тут же подавила это движение. Не время.
— Мы живём, — сказала она ровно. — Значит, возможно.
Изобел фыркнула.
— Ты всегда так говорила. «Возможно». А потом оказывалось, что возможно — за счёт чужих нервов.
Мойра повернулась к ней. Взгляд был спокойный, но жёсткий.
— Изобел, — сказала она, — сейчас не время выяснять, кто кому портил нервы. Сейчас время понять, где мы, и не умереть.
Изобел прищурилась.
— Я и не собираюсь умирать, — отрезала она. — Особенно в этом… — она огляделась, — антураже.
Эйлин переминалась с ноги на ногу.
— Госпожа, — робко сказала она, — дальше — комнаты для гостей и… комнаты служанок.
— Покажи всё, — сказала Мойра. — И не бойся.
Экскурсия заняла время. Они прошли через несколько спален — проще, холоднее, с узкими кроватями и минимумом мебели. Изобел заглядывала в каждую с выражением всё большего недовольства.
— Нет, — бормотала она, — нет, это не жизнь. Это… — она махнула рукой. — Это издевательство.
Когда они спустились ниже, к хозяйственным помещениям, запахи изменились. Здесь пахло хлебом, жиром, дымом, чем-то кислым. Кухня оказалась большой, с массивным очагом, столами, лавками. Несколько женщин суетились, подготавливая продукты.
Фиона стояла у стола, склонившись над мясом. Рукава у неё были закатаны, пальцы уверенно работали ножом. На лице — сосредоточенность, почти умиротворение. Это была та же Фиона, что и раньше: когда она занималась делом, мир вокруг переставал быть страшным.
Мойра остановилась у входа. Их взгляды встретились. На долю секунды Фиона замерла, потом одними губами прошептала:
— Мама.
Мойра почти незаметно качнула головой.
Не сейчас.
Фиона кивнула так же незаметно и тут же повернулась к кухарке.
— Соль где? — спокойно спросила она. — И большие бочки. Эти — сюда не годятся.
Кухарка удивлённо моргнула.
— Госпожа Фиона, — начала она, — но…
— Никаких «но», — мягко, но уверенно сказала Фиона. — Мясо не пропадёт. Я за это отвечаю.
Мойра почувствовала, как внутри что-то отпускает. Пусть ненадолго.
Изобел подошла ближе, оглядела кухню и скривилась.
— И это кухня? — сказала она. — Это же антисанитария. Здесь же… — она запнулась, — здесь же мыться негде!
Фиона, не оборачиваясь, ответила спокойно:
— Будем думать, как мыться. Сейчас важнее еда.
Изобел фыркнула.
— Конечно. Всё как всегда. Сначала еда, потом — проблемы.
— Без еды проблемы не решаются, — так же спокойно ответила Фиона.
Мойра заметила, как Изобел сжала губы. Ей явно не нравилось, что её перебивают — и кто.
— Эйлин, — сказала Мойра, — дальше.
Они вышли во двор. Воздух был влажный, холодный. Камень под ногами — скользкий. Вдалеке виднелся сад — точнее, то, что от него осталось: деревья, кусты, неухоженные дорожки.
— Парк, — сказала Эйлин с гордостью. — Господин… — она запнулась, — прежний господин любил здесь гулять.
Слово снова кольнуло. Прежний.
Мойра кивнула и пошла дальше, чувствуя, как внутри нарастает усталость. Этот день был слишком длинным. Слишком насыщенным.
К вечеру они снова собрались в её комнате. Эйлин принесла поднос с чашками и заварником. Напиток пах травами и чем-то горьким.
— Чай? — робко спросила служанка.
— Да, — сказала Мойра. — Спасибо.
Когда дверь закрылась, в комнате повисла тишина. Три женщины сидели вокруг небольшого стола. Огонь в камине потрескивал.
Первой заговорила Изобел.
— Это ненормально, — сказала она резко. — Я не собираюсь делать вид, что всё в порядке. Это… — она развела руками, — это средневековье. Здесь попу листиками вытирают? Это вообще что за жизнь?
Фиона вздохнула.
— Изобел…
— Нет, — отрезала та. — Ты только посмотри на это! — она схватила край своего платья. — Это кошмар. Я в этом… — она замолчала, подбирая слова, — я не привыкла так выглядеть.
Мойра молчала. Смотрела на чашку, на пар поднимающийся от напитка.
— Мы в прошлом, — наконец сказала Фиона тихо. — И нам надо выжить.
Изобел хмыкнула.
— Легко сказать. А если… — она запнулась, и голос дрогнул, — если ты… если ты вдова, — она посмотрела на Мойру, — значит… — она не договорила.
Мойра подняла глаза. Взгляд был пустой. Слёзы подступили неожиданно, резко. Она не смогла их удержать.
— Я думала, — тихо сказала она, — что, может… — голос сорвался. — Что он тоже здесь.
Изобел резко встала. Лицо у неё побелело.
— Нет, — сказала она. — Нет. Это… — она прикрыла рот ладонью, и вдруг слёзы хлынули. — Это не может быть. Мой сын… — она всхлипнула. — Мой Алэсдэр…
Сарказм, ирония, защита — всё рухнуло разом. Перед ними стояла не управляющая, не манипулятор. Мать.
Фиона встала, обошла стол и обняла Изобел. Та не сопротивлялась. Плечи её дрожали.
— Тише, — сказала Фиона. — Тише. Мы не знаем. Мы ничего не знаем наверняка.
Изобел всхлипнула, вытерла глаза рукавом платья и вдруг резко выпрямилась.
— Я не сломаюсь, — сказала она хрипло. — Не здесь. Не сейчас.
Мойра смотрела на неё и думала: Вот она. Настоящая. Неудобная. Сильная.
Фиона вернулась на своё место.
— Давайте распределим, — сказала она тихо. — Я беру кухню. Продукты. Кладовые. И не спорь, Изобел. Я справлюсь.
Изобел фыркнула, но кивнула.
— Ты, — Фиона посмотрела на неё, — берёшь людей. Персонал. Помогаешь Мойре. Прикрываешь.
Изобел прищурилась.
— Я помогу, — сказала она. — Но пусть она поменьше командует. А то взрыв будет.
Мойра усмехнулась сквозь слёзы.
— Постараюсь, — сказала она. — Не обещаю.
Они посмотрели друг на друга. Три женщины. Три судьбы. Один дом. Один шанс.
— Выживем, — сказала Фиона.
— Выживем, — повторила Мойра.
Изобел сжала губы, потом кивнула.
— Выживем, — сказала она. — Назло всему.
Огонь в камине треснул громче, будто соглашаясь.

Глава 3.

Глава 3

Сознание возвращалось без суеты.
Не было крика, паники, судорожного вдоха — только чёткая, почти отработанная фиксация состояния. Холод. Твёрдая поверхность под спиной. Запах — чужой, резкий, не современный. И звук. Дыхание. Чужое дыхание. Несколько человек.
Алэсдэр не открыл глаза сразу.
Жив.
Тело слушается.
Где — неизвестно.
Он медленно проверил себя так, как делал сотни раз — ещё до того, как стал «бывшим» военным. Пальцы рук. Ноги. Шея. Плечи. Боль есть, но не критическая. Голова ясная. Память на месте.
Авария.
Дождь. Серпантин. Рывок. Крик.
Мойра.
Имя всплыло резко, как приказ.
Алэсдэр открыл глаза.
Над ним — потолок. Деревянный. Низкий. Балки тёмные, грубые, закопчённые. Не пластик, не бетон, не гипсокартон. Дерево старое, пропитанное дымом и потом.
Он медленно сел.
Казарма.
Сознание отметило это мгновенно — без эмоций, без вопросов. Длинное помещение, ряды лежанок, грубые одеяла, сундуки у стен, стойки с копьями и щитами. Запах — мужской, кислый, тяжёлый. Пот, кожа, железо, сырость.
Не сон.
Он посмотрел на свои руки.
Руки были другими. Моложе. Кожа плотнее. Вены не так выступают. Шрамов меньше. Те, что должны быть — отсутствуют.
Алэсдэр выдохнул через нос.
Значит, так.
Он встал — не резко, но уверенно. Тело подчинилось сразу, будто ждало команды. Рост — выше среднего. Мышцы есть, но не те, что он нарабатывал годами. Другие. Более «сырые». Значит, это тело тренировалось иначе.
На нём была грубая рубаха, штаны из плотной ткани, кожаный ремень. Никакого современного белья. Никаких застёжек. Всё — завязки, узлы, кожа.
Он осмотрелся.
Люди. Мужчины. Молодые и не очень. Большинство спали, двое уже поднялись и смотрели на него с настороженным уважением. Не страх — ожидание.
Значит, я здесь кто-то.
Он подошёл к ближайшему.
— Ты, — сказал спокойно.
Молодой солдат вздрогнул и выпрямился.
— Да, капитан!
Капитан.
Хорошо.
— Где мы? — коротко.
Парень моргнул. На секунду — недоумение. Потом быстро нашёлся.
— В казарме, капитан. В Кэрн Макрате.
Алэсдэр кивнул.
— Кто хозяин?
— Господин Макрат умер два года назад, капитан. Теперь хозяйка… — он замялся, — госпожа.
Женщина.
Плохо. Не катастрофа. Но сложнее.
— Сколько людей? — продолжил Алэсдэр, не меняя тона.
— Пятнадцать, капитан. С вами — шестнадцать.
Алэсдэр отметил это автоматически. Мало. Очень мало.
— Покажи мне всё, — сказал он. — Быстро.
— Есть!
Парень пошёл впереди, почти бегом.
Казарма оказалась хуже, чем он ожидал. Оружие — устаревшее, разрозненное. Доспехи — частично, плохо подогнаны. Обучение — нулевое. Стойки кривые, ремни изношены, порядок условный.
Это не охрана. Это декорация.
Он прошёлся между солдатами. Кто-то спешно вставал, кто-то не успел и получал короткий, ледяной взгляд — без крика, без унижения. Просто взгляд человека, который знает, как должно быть.
— Встать, — сказал он.
Голос не был громким. Но люди встали.
Команда работает.
Они вышли во двор. Камень. Сырость. Стены. Башни. Замок — не крепость, но и не дом. Защититься можно. Если уметь.
— Кто отвечает за ворота?
— Я, капитан!
— Сколько раз в день проверяешь?
— Э… когда… — парень замялся.
— Понятно.
Алэсдэр медленно повернул голову.
— С сегодняшнего дня — каждые два часа. Ночью — каждый час. Понял?
— Так точно!
Он шёл дальше, осматривая всё, и внутри росло не раздражение — рабочее состояние. Анализ. Планирование. Расстановка приоритетов.
Если я здесь — значит, не случайно.
Если фамилия совпадает — значит, связь есть.
Если есть хозяйка — значит, с ней придётся говорить.
Мысль о Мойре ударила снова. Резко.
Где ты?
Если я здесь… значит ли это…
Он не позволил мысли развиться. Паника — роскошь. Он жив. Он дышит. Значит, должен действовать.
Ему показали его комнату.
Командирская.
Небольшая, но отдельная. Стол. Кровать. Сундук. Камин. Всё аккуратнее, чем в общей казарме. Значит, статус подтверждён.
Алэсдэр сел на край кровати, обвёл комнату взглядом.
Можно улучшить.
Сразу.
Огонь в камине — слабый. Тяга плохая. Дым идёт внутрь. Это лечится. Вода — где? Он подошёл к кувшину. Понюхал.
Пить без кипячения нельзя.
Дизентерия. Брюшной тиф. Холера — он знал это не из книг. Он видел, как люди умирали от «пустяков».
— Лекарь есть? — спросил он у солдата, стоявшего у двери.
— Травница, капитан. Старуха в деревне.
Алэсдэр скривился.
— Она лечит или гадает?
Солдат замялся.
— По-разному, капитан…
Прекрасно.
Он встал.
— Мне нужно поговорить с хозяйкой, — сказал он. — Сегодня.
Солдат побледнел.
— Капитан… госпожа… — он запнулся, — она… строгая.
Алэсдэр посмотрел на него спокойно.
— Я тоже.
Он остался один.
И только тогда, когда дверь закрылась, он позволил себе сесть и опереться локтями о колени.
Перед глазами снова всплыл тот момент. Руль. Дождь. Рывок. Взгляд Мойры.
Если ты здесь…
Если ты жива…
Он сжал кулаки. Не от отчаяния. От решимости.
Я найду тебя.
Но сначала — я выживу.
Он встал, подошёл к окну. За стенами — двор, люди, жизнь XVI века. Грязная. Опасная. Настоящая.
Алэсдэр выпрямился.
— Значит, так, — сказал он вслух, тихо. — Сначала порядок. Потом защита. Потом люди. Потом разговор с хозяйкой.
Он усмехнулся — едва заметно.
— А потом посмотрим, кто здесь кого переживёт.
И казарма за его спиной будто выпрямилась вместе с ним.

Алэсдэр не ложился.
Он сидел за столом в своей комнате, положив предплечья на грубую, потёртую столешницу, и смотрел на огонь в камине так, как смотрят не на пламя, а сквозь него — внутрь себя. Дерево потрескивало, бросая неровный свет на стены, и в этом свете комната казалась меньше, теснее, чем днём. Камень удерживал холод, даже огонь не мог его выбить до конца.
XVI век, — мысленно зафиксировал он ещё раз.
Грязь. Болезни. Невежество. Суеверия.
И люди, которые умирают не от ран, а от воды.
Он поднялся, подошёл к кувшину, снова понюхал воду и, не колеблясь, вылил её в очаг. Вода зашипела.
— Значит, кипятить, — сказал он тихо. — Всегда.
Это было не размышление, а приказ самому себе.
Он снова сел, теперь уже спиной к стене, чтобы видеть дверь. Привычка. Даже здесь, даже сейчас.
В голове раскладывалось всё по полкам.
Люди.
Пятнадцать. Молодые. Почти необученные. Не солдаты — крестьяне с оружием. Дисциплина формальная, страх — основной мотиватор. Значит, долго не протянут.
Оружие.
Копья, щиты, пара арбалетов, мечи разного качества. Никакой унификации. Никто не умеет работать строем.
Охрана.
Фикция. Ворота — слабое место. Ночные дозоры — отсутствуют как класс. Если кто-то захочет сюда войти — войдёт.
Медицина.
Травница.
Алэсдэр коротко выдохнул через нос.
— Прекрасно…
Он слишком хорошо знал, что такое «травница» в донаучном мире. Иногда — помощь. Чаще — вред. Почти всегда — поздно.
Он встал и начал мерить комнату шагами — не из нервов, а потому что так лучше думалось.
Если я здесь — я не случайно здесь.
Я должен был тренировать. Значит, буду тренировать.
Я должен был уйти из активных контрактов. Значит, судьба решила за меня.
Он остановился у стены, где висел его плащ и ремень.
Тело молодое. Сильное. Выносливое. Не то, что он заработал годами — но достаточное, чтобы снова выстроить форму. Значит, можно работать на износ. Значит, можно показывать пример.
Люди идут за тем, кто держится уверенно.
Он вспомнил, как стоял перед группами в XXI веке. Как смотрел на тех, кто пришёл «поиграть в солдат». Как ломал это «поиграть» в первую же неделю. Без крика. Без унижений. Просто через правила.
Правила работают в любом веке.
Мысль о Мойре вернулась внезапно — не как образ, а как боль. Тупая, тянущая, сидящая под рёбрами.
Если я здесь…
Если меня не убило…
Где ты?
Он вспомнил её взгляд. Спокойный. Контролирующий. Такой, каким он всегда его любил. Не истеричный. Не слабый. Взгляд человека, который держит ситуацию даже тогда, когда страшно.
— Держись, — тихо сказал он в пустоту. — Ты умеешь.
Потом вспомнилась мать.
Изобел.
Резкая. Колкая. Вечно лезущая, вечно контролирующая. Он часто раздражался, часто спорил, часто уходил от разговоров — но мысль о том, что она может быть не здесь, резанула неожиданно глубоко.
Если Мойра вдова…
Если хозяйка замка — вдова…
Это не значит, что я умер. Но это значит…
Он не договорил мысль. Не позволил.
А потом, почти сразу, пришёл образ Фионы — тёщи. Тёплой. Спокойной. Всегда занятой делом. Женщины, которая умела улыбаться даже в стрессе и всегда знала, что делать с пустым холодильником и полным домом людей.
Алэсдэр сжал пальцы.
— Чёрт… — выдохнул он. — Если вы здесь… вы точно справляетесь лучше, чем я.
Это было не самоуничижение. Это была вера.
Он резко развернулся и вышел из комнаты.
Казарма уже не спала. Несколько солдат сидели у стены, кто-то чинил ремень, кто-то ел что-то из миски. Они подняли головы, когда он появился.
Алэсдэр остановился посреди помещения.
— Слушать, — сказал он спокойно.
Люди встали. Не идеально. Но встали.
— С завтрашнего утра, — продолжил он, — вы перестаёте быть толпой с оружием. Вы — охрана. Это значит: подъём на рассвете. Бег. Работа с копьём. Работа в паре. Ночные дозоры. И кипячёная вода. Всегда.
Один из солдат нерешительно поднял руку.
— Капитан… а зачем кипятить?
Алэсдэр посмотрел на него долго. Не зло. Изучающе.
— Потому что я не хочу хоронить вас через месяц, — ответил он. — Вопросы есть?
Вопросов не было.
Он кивнул.
— Завтра начнём.
Когда он уже собирался вернуться в комнату, его окликнули.
— Капитан!
Он обернулся. Подошёл тот же молодой солдат, что показывал ему казарму днём.
— Вы спрашивали про хозяина… — парень замялся. — Я… я слышал от писаря… хозяйку зовут…
Алэсдэр остановился.
— Говори.
Солдат сглотнул.
— Госпожа Мойра Макрат.
Мир не рухнул.
Он просто… остановился.
Алэсдэр не шелохнулся. Ни бровь, ни пальцы. Только внутри что-то сдвинулось, как тектоническая плита — медленно, опасно.
Мойра.
Имя легло на место слишком точно.
Не случайно.
Не совпадение.
Он кивнул солдату.
— Свободен.
Тот ушёл, не понимая, что только что стал свидетелем чего-то большего, чем разговор.
Алэсдэр остался один в полутемноте казармы.
Он закрыл глаза на секунду.
Если это она.
Если это моя Мойра.
Если она здесь…
В груди поднялось то, чего он не позволял себе с момента аварии — надежда. Не бурная. Не восторженная. Сдержанная. Опасная.
Он медленно выдохнул и открыл глаза.
— Значит, выживаем, — сказал он тихо. — И идём аккуратно.
Потом развернулся и пошёл к себе.
План у него был.
Теперь — был и смысл.

Глава 4.

Глава 4

Утро в доме Макрат начиналось не со звона колокола и не с молитвы — оно начиналось с запахов. Дым тянулся из кухни густой лентой, смешиваясь с влажным воздухом двора; где-то стучали вёдра, скрипели телеги, лошади фыркали, и весь этот шум складывался в ритм, к которому Мойра прислушивалась так же внимательно, как раньше — к шуму офиса.
Она проснулась раньше, чем собиралась. Не от звука — от холода. Камень под ногами был ледяной, и даже шерстяные чулки не спасали. Мойра села на край кровати, на секунду закрыла глаза и позволила себе ровно три вдоха — столько, сколько обычно давала себе перед сложными переговорами.
Встаём. Работа.
Комната в утреннем свете выглядела иначе, чем ночью. Гобелены поблёкшие, но плотные; сундук с коваными углами, тяжёлый, как сама эпоха; стол у окна, на котором лежали вчерашние бумаги — её якорь в этом мире. Она подошла к столу, провела ладонью по коже, ощутила неровности. Запах — воск, чернила, старое дерево.
Мойра надела платье без привычной спешки. Теперь она знала, как оно сидит, где тянет, где давит. Корсаж заставлял держать спину — неприятно, но полезно: походка сразу становилась властной. Она убрала волосы, проверила себя в зеркале и отметила, как взгляд «собирается» сам собой, становясь холоднее. Этот взгляд здесь был валютой.
В коридоре уже ждали. Эйлин — с корзиной, глаза чуть испуганные, но внимательные. Изобел — с папкой бумаг под мышкой, выпрямленная, собранная, готовая «помогать». Фиона шла от кухни, вытирая руки о фартук, лицо спокойное, сосредоточенное.
— Доброе утро, — сказала Мойра. Не мягко и не жёстко — ровно.
— Доброе, госпожа, — ответила Эйлин и тут же сделала короткий поклон.
Изобел кивнула, не забыв задержать взгляд — проверить реакцию. Фиона улыбнулась краешком губ и молча кивнула в ответ.
— Начнём с обхода, — сказала Мойра. — Потом — кабинет.
Они пошли по дому. Мойра шла первой — не потому что хотела, а потому что так было правильно. Изобел держалась на полшага позади, взглядом отмечая людей, останавливаясь, если нужно было бросить короткое распоряжение. Фиона свернула к кухне.
— Я там, — тихо сказала она Мойре. — К обеду будут заготовки.
Мойра кивнула: дело пошло.
Дом просыпался окончательно. Служанки таскали воду, в кладовой открывали бочки, в конюшне ругались вполголоса. Каменные стены держали прохладу, и Мойра мысленно поставила галочку: тепло — проблема. Ещё одна.
— Людей у нас немного, — сказала Изобел, когда они миновали двор. — Но дисциплина есть. Страх — тоже.
— Страх — плохой фундамент, — ответила Мойра, не оборачиваясь.
— Зато быстрый, — сухо парировала Изобел.
Мойра остановилась и повернулась. Не резко. Достаточно, чтобы Изобел поняла — разговор будет сейчас.
— Мы не в гонке, — сказала Мойра. — Мы в выживании. Мне нужен порядок, а не бунт через месяц.
Изобел сжала губы. Потом кивнула — один раз, коротко.
— Я поняла, — сказала она. — Люди будут делать, как скажут. Но я хочу видеть цифры.
— Увидишь, — ответила Мойра. — В кабинете.
Кабинет встретил их холодным светом и тяжёлой тишиной. Мойра сразу села за стол, разложила бумаги, привычно выстроив их в стопки. Руки работали сами — сортировали, отмечали, отбрасывали лишнее. Изобел стояла напротив, скрестив руки, и впервые за всё утро молчала. Это молчание было не уступкой — ожиданием.
— Итак, — начала Мойра. — День первый. Цели: вода, еда, тепло, безопасность. В таком порядке.
— Деньги? — тут же вставила Изобел.
— Деньги — инструмент, — ответила Мойра. — Без воды и еды они бумага.
Изобел хмыкнула, но спорить не стала.
— По воде, — продолжила Мойра. — Кипятить. Всегда. Распоряжение для кухни и казармы.
— Казармы? — Изобел подняла бровь.
— Да, — Мойра подняла взгляд. — Охрана пьёт ту же воду.
Изобел замерла на секунду. Потом кивнула.
— Хорошо.
— По еде, — Мойра посмотрела на дверь, словно видела сквозь неё кухню. — Фиона занимается. Не мешаем.
— Я не мешаю, — фыркнула Изобел.
— Пока, — спокойно ответила Мойра.
Изобел прищурилась, но промолчала.
— По теплу, — продолжила Мойра. — Тяга в каминах плохая. Нужно проверить. И утеплить окна. Ткань есть?
— Есть, — сказала Изобел. — Мешковина, старые полотна.
— Используем, — кивнула Мойра. — По безопасности…
Она не успела закончить.
В дверь постучали. Не робко, не нагло — чётко.
— Войдите, — сказала Мойра.
Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина.
Высокий. Прямой. В одежде капитана охраны — грубой, но ухоженной. Он остановился у порога, оценил взглядом обстановку, людей, расстояния. Взгляд — спокойный, собранный. Такой взгляд Мойра знала слишком хорошо.
Нет. Не может быть.
— Госпожа, — сказал он ровно. — Капитан охраны. Мне нужно поговорить с вами.
Изобел резко обернулась. В её глазах мелькнуло что-то настороженное, почти ревнивое — власть почувствовала конкуренцию.
Мойра поднялась медленно. Сердце ударило сильнее, но лицо осталось спокойным.
— Говорите, капитан, — сказала она.
Он сделал шаг вперёд. И только тогда Мойра увидела в его глазах то, от чего внутри что-то оборвалось и тут же собралось заново — узнавание. Сдержанное. Опасное.
— У меня есть план, — сказал он. — Как превратить пятнадцать человек в охрану, а не в декорацию. И мне нужно ваше согласие.
В кабинете стало тихо.
Мойра смотрела на него и думала только одно, отчаянно и ясно:
Алэсдэр…
Но вслух она сказала другое — ровно, властно, так, как и полагалось хозяйке замка:
— Садитесь, капитан. Послушаем ваш план.
Изобел медленно сложила руки на груди.
Ну вот, — подумала она. — Началось

Мойра жестом указала капитану на стул у стены — не тот, что напротив её стола, а сбоку. Неосознанно. Инстинкт. Она пока не была готова смотреть на него в упор слишком долго.
Алэсдэр сел без суеты, как человек, привыкший принимать предложенное место без оценки «лучше–хуже». Он положил ладони на колени, выпрямил спину и замер — не как подчинённый, а как профессионал, ожидающий разрешения говорить.
Изобел это отметила мгновенно.
Не заискивает. Не боится. Опасный, — мелькнуло у неё.
И тут же: Слишком уверенный для простого капитана. Надо держать на коротком поводке.
— Говорите, — повторила Мойра, опускаясь за стол. Она намеренно взяла перо и начала перебирать бумаги, создавая иллюзию занятости. Ей нужно было хоть что-то, чтобы не смотреть на его руки. На плечи. На линию шеи.
Соберись. Это не он. Просто похож.
Алэсдэр начал спокойно, без вступлений:
— В охране пятнадцать человек. Фактически — двенадцать, если исключить двоих слишком юных и одного хромающего. Дисциплины нет. Дозоров нет. Оружие в плохом состоянии. Если на дом нападут, они продержатся не больше четверти часа.
Изобел фыркнула:
— Это преувеличение.
Алэсдэр повернул к ней голову — медленно, без вызова.
— Нет, госпожа. Это расчёт.
Изобел прищурилась. Она не любила, когда её поправляли. Особенно мужчины. Особенно такие.
— Продолжайте, — сказала Мойра раньше, чем разговор свернул в опасную сторону.
— Нужно начинать с простого, — продолжил он. — Распорядок. Подъём. Физическая подготовка. Посты. Вода только кипячёная. И — обучение. Не строевая показуха, а работа в паре, реакция, ночная ориентация.
Мойра писала, не поднимая глаз. Но каждое слово попадало точно туда, где внутри у неё отзывалось странным эхом.
Вода только кипячёная.
Ночная ориентация.
Она вчера думала о том же. Почти теми же словами.
— Сколько времени? — спросила она.
— Неделя, — ответил он. — Чтобы они перестали быть толпой. Месяц — чтобы стали охраной.
Изобел хмыкнула:
— А вы оптимист.
Алэсдэр посмотрел на неё спокойно.
— Я реалист.
Изобел скрестила руки на груди сильнее.
— И вы уверены, что хозяйка должна позволить вам… — она сделала паузу, — так распоряжаться людьми?
Мойра подняла голову. Взгляд был холодный, собранный.
— Если капитан говорит, что дом небезопасен, я обязана его услышать, — сказала она. — Даже если мне это не нравится.
Изобел сжала губы. Это было не поражение — пока. Но удар по территории.
Алэсдэр перевёл взгляд на Мойру. И снова — это проклятое ощущение. Будто он смотрит не на незнакомую женщину, а на кого-то… своего. Он этого не позволил себе. Не здесь. Не сейчас.
— Мне понадобится доступ к двору и разрешение менять распорядок, — сказал он. — И ещё — я бы хотел осмотреть стены и ворота вместе с кем-то из ваших людей.
— С кем? — сухо спросила Изобел.
— С тем, кто здесь отвечает за хозяйственную часть, — ответил он. — Чтобы не ломать, а усиливать.
Изобел на секунду замялась. Потом кивнула:
— Я распоряжусь.
Мойра сделала пометку на полях. Потом отложила перо.
— Хорошо, капитан, — сказала она. — Начинайте. Но без шума. Мне не нужны разговоры в деревне, что я готовлюсь к войне.
— Разумеется, — ответил он. — Я готовлюсь к выживанию.
Мойра едва заметно вздрогнула.
Он сказал именно это слово.
Изобел поднялась.
— Если разговор окончен, — произнесла она с подчёркнутой вежливостью, — у меня есть люди.
— Да, — сказала Мойра. — Капитан, вы свободны. Пока.
Алэсдэр встал. Поклонился — не низко, не показно. И уже у двери остановился.
— Госпожа, — сказал он, не оборачиваясь. — Дом можно сделать крепким. Но главное — люди. Если им не доверяют, они не держатся.
Мойра ответила не сразу.
— Я это знаю, — сказала она наконец. — Спасибо.
Он вышел.
Дверь закрылась.
В кабинете стало слишком тихо.
Изобел первой нарушила тишину:
— Он слишком уверен.
— Он компетентен, — ответила Мойра.
— И опасен.
— Все компетентные опасны, — спокойно сказала Мойра. — Особенно в такое время.
Изобел внимательно посмотрела на неё.
— Вам он не нравится?
Мойра подняла глаза.
— Мне сейчас никто не нравится, — сказала она. — Кроме тех, кто делает дело.
Это было правдой. Почти.
Изобел кивнула, но внутри у неё уже шёл другой расчёт: Этот капитан задержится. Значит, его надо либо приручить, либо…
— Я пойду распоряжусь, — сказала она вслух.
Когда она вышла, Мойра осталась одна.
Она медленно села, положила ладони на стол и позволила себе на несколько секунд закрыть глаза.
Сердце билось ровно. Слишком ровно.
Глупо, — сказала она себе. — Похож. Просто похож.
Но внутри — там, где логика уступала место чему-то более древнему — уже шевельнулась мысль, от которой стало и страшно, и тепло:
Если он здесь… значит, чудеса всё-таки случаются. Даже в каменных домах.
Она резко открыла глаза, взяла перо и продолжила писать.
Работа была лучшим лекарством от надежды.