Сигареты и клубничный дым

Адриан Агрест не курил при людях, но..

Курил так, будто это был единственный способ доказать, что он ещё дышит...

Это.. была единственная вещь, которую он мог назвать своей.

Не отцовские планы, не бесконечные тренировки по фехтованию, не дежурные улыбки для камер.

Просто он, балкон пустой школы, отстранённый, будто между ним и миром — тонкая стена дыма.

Он держит сигарету небрежно, почти с пренебрежением, но в его глазах — что-то тяжёлое, глубинное, что не высказать словами.

С другой стороны он держал сигарету так, будто это якорь, не дающий ему уплыть в небытие.

Маринетт заметила это случайно — точнее, она давно замечала, как он исчезает после уроков, но однажды..

Она задержалась после уроков — чертила в блокноте эскиз платья, увлеклась, а когда спохватилась, в коридорах было уже пусто.

И вот, выходя через задний двор, она увидела его.

Он стоял, опершись о перила, спина напряжённая, будто даже сейчас, в одиночестве, он не мог позволить себе расслабиться.

Дым вился вокруг него, и свет заката окрашивал его профиль в золотистые тона, делая его одновременно красивым и... хрупким.

Сигарета между пальцев, взгляд — где-то далеко.

Ветер трепал его волосы, но он, казалось, этого не чувствовал.

И ей кажется, что это не просто привычка.

Это – ритуал.

Он курит не потому, что хочет, а потому, что иначе — взорвётся.

Потому что дым — это то, что можно выпустить наружу, когда всё остальное заперто внутри.

"Он же всегда такой уверенный. Почему сейчас выглядит так, будто вот-вот разобьётся?"

Ей стало любопытно.

Она подошла, не зная, что сказать.

— Ты же модель, — сказала она, останавливаясь в шаге от него, — разве тебе можно?

Адриан даже не повернулся, только слегка наклонил голову.

— А ты разве не та, что вечно спотыкается на ровном месте? — голос его был спокойным, но в нём сквозила лёгкая насмешка.

Маринетт нахмурилась.

— Это не ответ.

Он наконец посмотрел на неё.

Глаза — холодные, зелёные, как море в ненастье.

— Никто не спрашивал.

Она почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — не страх, а скорее вызов.

"Почемуонтакдержится?Какбудтозаэтойхолодностьюскрываетсячто-то..."

— А если я спрашиваю?

Адриан замер, сигарета на полпути ко рту.

Потом медленно опустил руку.

— Тогда ты тратишь время впустую.

Но он не ушёл.

— Они тебя убьют, — говорит она, неожиданно даже для себя.

Адриан поворачивается, удивлённый.

Его взгляд скользит по ней — сначала холодный, потом чуть мягче.

— Может быть, — отвечает он, и в его голосе нет ни бравады, ни сожаления.

Маринетт делает шаг ближе.

— Дай одну.

Он поднимает бровь.

— Ты не куришь.

— Но хочу понять.

Он смотрит на неё долго, потом протягивает пачку.

Она берёт сигарету, и он зажигает ей, прикрывая пламя ладонью от ветра.

Она кашляет после первой затяжки, и он усмехается — но не зло.

— Ну что, поняла? — спрашивает он.

Маринетт смотрит на тлеющий кончик, потом — в его глаза.

— Нет. Но хочу.

Он смотрит на неё долго, потом протягивает пачку.

Она берёт сигарету, и он зажигает ей, прикрывая пламя ладонью от ветра.

Она кашляет после первой затяжки, и он усмехается — но не зло.

— Ну что, поняла? — спрашивает он.

Маринетт смотрит на тлеющий кончик, потом — в его глаза.

— Нет. Но хочу.

Адриан замер. Потом тихо рассмеялся – впервые за долгое время.

— Ты странная, Маринетт.

— Это комплимент?

— Пока не решил.

И в этот момент дым между ними становится чуть менее густым.

Она начала приходить чаще.

Не каждый день, но достаточно, чтобы это стало... ритуалом.

Он курил, она сидела рядом, иногда болтала о чём-то незначительном, иногда просто молчала.

И однажды он сам заговорил.

— Почему ты здесь?

Маринетт подняла глаза от блокнота.

— Потому что мне интересно.

— Что именно?

Она задумалась.

— Ты.

Он фыркнул.

— Я скучный.

— Нет. Ты просто... не показываешь, какой ты на самом деле.

Адриан замер. Потом резко затушил сигарету.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Но хочу узнать.

Он посмотрел на неё — впервые по-настоящему посмотрел — и что-то в его взгляде дрогнуло...

Дни стали мягче после того случая.

Адриан по-прежнему выходил на балкон с сигаретой, но теперь в кармане его пиджака лежали два леденца — мятный для себя, клубничный для неё.

Маринетт находила его то с блокнотом в руках, он начал рисовать — криво, нервно, но упорно, то с книгой Камю, которую он читал с таким выражением лица, будто автор лично его оскорбил.

— Ты вообще понимаешь, что тут написано? — как-то спросила она, тыча пальцем в страницу.

Он прищурился:

— Нет. Но мне нравится злиться на это.