Синдром разорванной души

Глава 1

Мой кабинет пахнет озоном от голограмм, ландышами из диффузора и тихим отчаянием. Последнее не выветрить никакими фильтрами. Оно въелось в матовые стены, в мягкий серый ковер, поглощающий шаги, в сами молекулы воздуха, которым дышат мои пациенты.

«Клиника доктора Киры Волковой. Неврологическая и пси-реабилитационная помощь ветеранам иммерсивных конфликтов». Вывеска звучала солидно. На деле — приют для сломанных душ, которые слишком долго жили не своей жизнью.

Очередная карточка пациента всплыла в моем нейроинтерфейсе, окрашенная в тревожный янтарный цвет. Дэвид «Харон» Стерн. Бывший командир спецотряда «Цербер». Операции: «Глухая стена», «Последний рубеж», «Чистилище». Диагноз: FVRS-Sigma (Синдром разорванной души, сигма-класс). Сопротивление терапии: высокое. Риск для оператора: повышенный.

Сигма-класс. Самый тяжелый. Когда личность не просто повреждена, а расколота на осколки, каждый из которых уверен, что он — единственный настоящий, а реальный мир — это плохо прорисованный симулякр, бутафория. Харон. Мифологический перевозчик в царство мертвых. Ирония, от которой сжимается желудок.

— Доктор, он в камере синхронизации, — голос ассистента, Леона, прозвучал у меня в ухе через имплант. — Но… он отказался от седации. Настаивает на чистом контакте.

— Это против протокола, Леон.
— Я знаю. Но он сказал… — Леон замялся. — Сказал: «Если она хочет залезть в мою голову, пусть смотрит без фильтров. Иначе это детские качели».

Глубокий вдох. Выдох. Я поправила белый халат — анахронизм, который помогал мне держать дистанцию. В мире, где лечат нанороботы и нейроимпланты, этот кусок ткани был моим доспехами. Щитом, отделяющим Киру-женщину от доктора Волковой.

— Готовьте кабинет. Без седации. Но держите наготове протокол экстренного выхода. И… увеличьте уровень изоляции. На всякий случай.

Глава 2

Камера синхронизации не была похожа на медицинский кабинет. Скорее на студию погруженной реальности высшего класса. Мягкое кресло-кокон для пациента, такое же — для оператора. Полумрак. Сотни микроскопических проекторов, готовые выстроить любой ландшафт. И тишина — настолько глубокая, что в ней начинал звенеть собственный кровоток.

Он уже ждал.

Дэвид Стерн не выглядел монстром. Высокий, поджарый, с телом, которое даже через простую серую униформу клиники выдавало годы физических тренировок. Но взгляд… Взгляд был пустым. Не мертвым, а отсутствующим. Как будто большая часть его сознания была где-то далеко, а здесь сидела лишь оболочка на автопилоте.

— Майор Стерн, — начала я, садясь в кресло напротив. — Я доктор Волкова. Спасибо, что согласились на эту сессию.

Он медленно перевел на меня тот самый пустой взгляд.
— Не майор. Майор остался там. Можете звать меня Дэвид. Или Харон. Какая разница.
Голос ровный, без интонаций. Как голосовой интерфейс средней руки.

— Хорошо, Дэвид. Сегодня мы попробуем мягкую синхронизацию. Я войду в ваш интерфейс воспоминаний на ознакомительном уровне. Без погружения в травматические эпизоды. Цель — оценить стабильность нейрослоев.

Он усмехнулся. Звук был сухим, как треск сломанной ветки.
— Оценить стабильность. У вас тут любят красивые слова для простых вещей. Ладно, доктор. Залезайте. Смотрите, на что потратили ваши налоги.

Я снова сделала глубокий вдох. Профессиональная дистанция. Он пациент. Он страдает.
— Активирую синхронизацию. Начинаем с трех… двух… одного…

Не было ни звука, ни вспышки света. Просто мир сдвинулся.

Мой обычный сенсорный поток — ощущение кресла, запах озона, биение собственного сердца — отступил на второй план, став едва слышным фоном. На передний выплыли чужие данные. Не образы даже, а их призраки. Всполохи цвета без формы. Обрывки звуков — далекие взрывы, шипение связи, чей-то сдавленный крик. Эмоциональный шум — сконцентрированная, выдержанная как сталь ярость, приглушенный, но неистовый страх, и над всем этим — тяжелая, как свинец, усталость.

Мой навык, «Эмпатическая синхронизация», работал. Я была внутри его периферийного пси-контура. Безопасная зона.

— Держусь на периферии, — сказала я вслух, мой голос прозвучал и в реальности, и в общем аудиопотоке. — Вижу фоновые паттерны. Уровень тревожности высок, но структура… Дэвид?

Данные вдруг задергались. Фоновый шум нарастал, сгущался. Безобидные цветовые всполохи начали складываться в узнаваемые, острые формы: осколки виртуального стекла, тени, бегущие по выжженной земле, абрис человеческой фигуры, падающей в замедленной съемке.

— Дэвид, это не ознакомительный уровень. Вы уводите меня глубже. Пожалуйста, верните контроль.

Его голос в ответ прозвучал совсем рядом, как будто он наклонился ко мне ухом.
— Контроль? Вы хотите контролировать это, доктор? Давайте я просто покажу вам, что такое «нестабильность нейрослоев».

Мир рухнул.

Глава 3

Мир рухнул.

Не физически. Кресла, комната, проекторы — все осталось на месте. Но мое восприятие, моя синхронизированная с ним психика провалилась в лифтовую шахту. Бездна.

И я увидела.

Не образы. Не голограммы. Полноценное, стопроцентное погружение. Я стою на узком мосту из светящихся данных над бушующим морем кода. Код не статичный, он живёт, он кричит. Лица проступают в волнах и с воем тонут. Руки хватаются за края моста. Вокруг свистят снаряды из чистой информации, каждый — сгусток боли, страха, яроды. Где-то впереди, в эпицентре шторма, стоит он. Дэвид. Но не тот, что в кресле. Он в тактическом скафандре, размытом до силуэта, и из его рук бьют потоки разрушительного кода, сметающие набегающие волны. Он защищает мост. Защищает что-то позади себя. И он кричит. Без звука. Кричит так, что вибрация этого беззвучного вопля разрывает ткань самой реальности вокруг.

— Выход! — закричала я, но мой голос потерялся в грохоте падающих небес из нулей и единиц. — Протокол «Пробуждение»! Леон!

Меня рвануло назад. Словно гигантский крюк впился в самое нутро и дёрнул. Боль. Острая, режущая, как будто мне отрывали кусок мозга.

Я вскрикнула, открыв глаза.

Я была в своем кресле. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Сквозь шум в ушах я слышала тревожный писк мониторов. На лбу и висках холодно потели датчики.

Прямо напротив, в своем кресле, сидел Дэвид. Он смотрел на меня. И его взгляд был уже не пустым. В нем горел холодный, безжалостный интеллект. И знание.

Леон вбежал в камеру, его лицо было бледным.
— Доктор! Ваши показатели… Я почти запустил экстренное отключение! Что произошло?

Я не могла оторвать взгляд от Дэвида.
— Это… не синдром, — выдохнула я, едва шевеля губами.

Дэвид медленно поднялся. Датчики, отключенные рывком, свисали с него, как лианы.
— Синдром — это симптом, доктор Волкова. Как кашель при туберкулезе. Вы лечили кашель.

Он сделал шаг ко мне. Леон инстинктивно загородил его путь, но Дэвид лишь смотрел поверх его плеча.
— То, что внутри меня, — не повреждение памяти. Это черный ящик. И в нем — не мои травмы. Это запись. Запись того, что мы нашли во время операции «Чистилище». Того, что начало заражать нейросеть. Того, что сейчас, пока мы тут боремся с «синдромом», пожирает реальный мир по крошкам. Слой за слоем.

Он замолчал, дав словам осесть. В камере стояла гробовая тишина.
— И оно знает, что я принес его сюда. Оно знает про вашу клинику. Про вас. Вы смогли заглянуть в бездну и не сломаться за пять секунд. Вам хватило духа позвать на помощь. Вы — первая за год.

Я наконец смогла встать, опираясь на спинку кресла. Ноги ватные.
— Что… что вы предлагаете, Дэвид?

Он улыбнулся. Это была не человеческая улыбка. Это была усмешка солдата, который видит единственный, смертельно опасный выход.
— Перестать быть врачом на час. Стать гидом. Спуститься со мной на самое дно. Не лечить мой синдром. Найти в моей голове источник заразы и уничтожить его. Пока он не уничтожил все, что вы называете реальностью.