Сингулярность

1

В моё тело будто вонзилась тысяча ледяных иголок. Но даже это не отвлекло меня от мыслей, которые вгрызались в мозг — или в то, что у меня было. Я глубже погрузилась в ледяную ванну. Вода приняла меня, обволакивая тело. Было сложно принять правду о себе. Я так долго жила от лица доктора Веритас, что жить по-другому не умела и даже не представляла, как. Ведь я ничего не знала о себе настоящей. Лишь своё имя — А’этерна. И то, если мне не соврал Даймон, а ему после последних событий доверять уже точно не могла.

Но что скрывалось за этим именем? Какой я была? Каким был мой характер? Как я выглядела? Чем занималась? У меня не было ответов на эти вопросы. Если у Веритас церковь косвенно забрала семью, то у меня она отняла право быть собой. Лишила меня того, что определяло меня как личность. Моей памяти. Но действительно ли она меня определяла? Что вообще определяет человека… или таких существ, как я? Что делает меня А’этерной, а не просто доктором Веритас? С какой вероятностью я могу сказать, что мой сарказм, злость, тяга к самоуничтожению — её, а не мои? Подобные вопросы мучили меня с той же силой, что и чувство вины. Удивительно, правда? Я даже не знала, способны ли такие, как я, что-то испытывать по-настоящему. Могут ли эти чувства быть частью человеческой природы? Ведь то место, откуда я пришла, было совершенно иным и работало по-другому.

Блять. Похоже, в этот раз депрессия была не у Веритас, а лично у меня.

Я опустилась под воду с головой. Вода приятно заложила уши, заглушив мир. И мой крик, рвавшийся из горла, потерялся в пузырях. Как только воздух кончился, я непроизвольно вдохнула — и холодная жидкость хлынула в гортань. Жжение, спазм, боль. Но мне было всё равно. В ответ на раздражение голосовые связки плотно сомкнулись, защищая лёгкие. «Сухое утопление». Чёрт. Даже сейчас я думала как Веритас, автоматически прибегая к её знаниям. Эти проклятые знания сидели во мне прочнее, чем моя собственная сущность.

Я закрыла глаза, желая забыться и пойти ко дну по-настоящему. Может, найти океан и остаться на его дне? Интересно, насколько это больно, когда тебя убивает давление? Но прежде чем я достигну дна, наверняка успею пару раз утонуть. Демиан как-то говорил мне, что утопление — один из самых мучительных способов покинуть этот мир. Но я ведь не умру. Просто буду испытывать это снова и снова, пока не сдамся или не достигну глубины. Это меня даже забавляло. Лишь одна вещь казалась мне по-настоящему правдивой. Желание умереть. Почему-то я была уверена, что оно всегда было искренним. Единственным, что не было заимствованным.

Из оцепенения меня вырвали две крепкие руки, вцепившиеся в плечи и потащившие наверх. Я вынырнула, задыхаясь, и инстинктивно начала откашливать воду, пока эти руки трясли меня грубо и без церемоний. Я открыла глаза, и сквозь водяную пелену увидела Демиана.

Он продолжал трясти меня, его лицо было бледным, а в глазах стоял страх. В последнее время этого было слишком много. Он боялся — за меня, за себя, за этот гребанный мир.

Я посмотрела на него. Он сильно изменился. Энтропия оставила на нём свой след, хоть он и не подходил близко к Разрыву. Он не состарился на десятилетия, нет. Но теперь он выглядел на свой возраст — чуть за сорок. Морщины у глаз стали глубже и резче. У висков проступила седина, которую раньше почти не было видно. Даже кожа лица казалась тоньше, прозрачнее, с лёгкой желтоватой усталостью в тенях. Не знаю, как, но энтропия иначе воздействовала на живых — она не ускоряла время, но в тот момент явно ускорила его метаболизм, а значит, и биологическое старение.

— Что ты творишь? — его голос прозвучал хрипло и сдавленно.

Я откашляла последнюю воду и просто смотрела на него — тупо, без выражения.

— Какая разница? — выдавила я. — Я же всё равно не могу умереть.

— Это не повод топиться в моей ванне! — он почти крикнул, и его пальцы впились мне в плечи так, что даже через онемевшую кожу я почувствовала боль.

— Уж прости, — буркнула я и отвела взгляд.

Он помог мне подняться, и я, дрожащая и обнажённая, пошатнулась на скользком кафеле. Он тут же снял с себя пальто, в котором пришёл, и накинул на меня. Тяжёлая тёплая ткань, нагретая его телом и пропитанная его запахом, легла мне на плечи. Я инстинктивно втянула носом воздух, и на секунду всё внутри сжалось в тугой болезненный узел.

Он отступил, опершись на ванну, скрестил руки и пристально посмотрел на меня.

— Мне не нравится твой настрой, — сказал он. — Ты ведёшь себя… не так, как раньше. Это меня пугает.

Я горько усмехнулась, запахнув пальто.

— Ну да, — сказала я с фальшивой лёгкостью. — Когда бы я ещё осталась с тобой наедине в этой квартире, будучи абсолютно голой, и не воспользовалась бы этим? Очень подозрительно, я понимаю. Но смотри на вещи положительно: твой целибат может, наконец, расслабиться.

Его лицо не изменилось, оставаясь каменным.

— Веритас…

— Ничего не говори, — резко перебила я его, подойдя к раковине и всматриваясь в запотевшее зеркало. В туманном отражении угадывался лишь смутный силуэт — тёмные волосы, болезненное лицо. — У меня нет ни малейшего желания обсуждать моё состояние. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было.

Я оттолкнулась от раковины и прошла мимо него к двери ванной. Он не попытался меня удержать, оставаясь сидеть, но я чувствовала его взгляд у себя на спине. Его голос догнал меня, прежде чем я ухватилась за ручку:

— Ты уже две недели такая. Меня это беспокоит.

Я обернулась, встав полубоком, закутанная в его огромное пальто, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Злость — тупая и знакомая — прорвалась сквозь апатию.

— А меня беспокоит, что я чёртов инопланетянин, Демиан! — выпалила я, и голос сорвался на хрип. — Но жизнь, мать твою, не бывает простой, да? Ты как священник сам это проповедуешь! Так что извини, если мой «настрой» не соответствует твоим ожиданиям!

Он слегка съёжился, будто от удара. Он знал о том, кто я и другие экзорцисты. Его тело было под контролем, но он всё слышал. И всё же пытался вести себя как раньше — будто ничего не изменилось. Будто я всё ещё просто его проблемная экзорцистка, а не… не это. И это бесило больше всего. Бесила его вера, которая, наверняка, уже простила мне все грехи, включая грех существования.