Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 1

История о том, что успех часто затмевает разум,

и люди забывают о том, что действительно важно...

Нагадившая на коврик у двери соседская кошка, даже если она не черная, теперь я знала точно — предвестник проблем. Это не суеверие, а констатация факта.

Утро началось с этого дурнопахнущего подарка, в который я и наступила. Мое, и без того не самое радужное настроение трещало по швам.

— Ну как ты за руль сядешь, Лен, ты же... — Мой голос дрогнул. Я попыталась сдержать нарастающее раздражение и не показать этого.

Я стояла на подъездной дорожке своего дома возле криво припаркованной машины. Холодный воздух врывался в легкие, но облегчения не приносил.

Только усиливая мое беспокойство.

Мы с дочерью препирались возле автомобиля. Солнце, еще не успевшее по-настоящему разогреть, било в глаза. Дочкино решительное лицо, в ярких лучах казалось еще более угловатым и бледным.

— Что я «же»? Мама, хватит со мной как с безрукой! Меня эта ваша жалость раздражает, — голос дочери, колкий и звонкий, резал слух. — Я родила месяц назад! Мне не ампутировали мозг. Ну серьезно. Ты меня бесишь всем этим. Да и меня на пассажирском укачивает. Садись уже! Мы опаздываем.

Ее слова ударили волной обиды. Хотя… Может, я и правда иногда перегибала с заботой и опекой?

Моя девочка никогда за словом в карман не лезла. Ей двадцать два, она только что подарила мне внука, а казалось, будто вчера она сама бегала по этой лужайке с бантиками в волосах. Время летело неумолимо. Она выросла и перестала нуждаться в моих советах. Теперь она сама любила порой меня поучать или чуть стыдить мою невнимательность.

— Ну что ты кричишь. Платончика разбудишь!

Я заглянула на заднее сиденье автомобиля. Тут же увидела его — крошечное личико, выглядывающее из-под мягкого пледа в автолюльке. Мой маленький внук. Тепло затопило меня, сладкое и щемящее, мгновенно смывая тревогу. Весь мой мир был здесь, в этой машине: моя девочка и мой внук. Платон. Такой крошечный, беззащитный. Хотелось его держать на руках и не отпускать ни на минуту!

Моя единственная и любимая дочь всего лишь месяц назад родила. Хотелось ее огородить, защитить, спрятать от всех невзгод. Но решать проблемы, как и создавать их Лена любила сама. Всегда. С детства.

Вот и сейчас. С ее низким гемоглобином, после очередной бессонной ночи, мы ехали на встречу с ведущей мероприятий!

Дочь решила закатить пир горой с шоу и развлечениями в честь становления матерью. «Бэби-шoу», или как там это называется.

Я этой блажи не понимала. Меня так не воспитывали. Маленького ребенка нужно холить, лелеять, оберегать от лишних глаз и сквозняков, а не тащить на взрослую гулянку. Это эгоизм, помноженный на юношеский максимализм, возведенный в квадрат пафоса и бахвальства. Моя юность была совсем другой.

Спонсировал все капризы единственной дочери муж. Я не спорила. Никогда не спорила и не возражала. Я была удобной. Домашней. Ради них. Моей семьи.

Из мыслей меня вырвал голос дочери.

— Мам, ты вообще меня слушаешь? — Лена вырулила на центральный проспект, пальцы уверенно лежали на руле.

Я помнила, как Юра учил ее водить. Они оба кричали друг на друга, каждый со своей правдой, а я смеялась на заднем сиденье. Казалось, это было лишь вчера. Наша маленькая крепкая троица.

— Слушаю, малыш, — автоматически ответила я, глядя в окно.

И тут она резко ударила по тормозам, чуть не задев припаркованную машину. Шины визгнули, заставив меня вздрогнуть и резко вдохнуть.

— Смотри! — ее голос внезапно стал напряженным, дрожа от смеси ярости и неверия. — Это наш папа! С какой-то... Мам, смотри!

Глава 2

Я повернула голову, подчиняясь этому испуганно-гневному крику. На ходу в глазах промелькнуло яркое пятно: кафе, столики у окна, два слившихся силуэта. Мужской, стоящий спиной... И женский. Стройная девушка с пышным хвостом длинных светлых волос. Уловить больше я не успела. Мир вокруг словно замер, а потом снова завертелся с бешеной скоростью.

Я не поняла, что произошло. Что мне хотела показать Лена.

Но интуиция, та самая, что годами шептала мне верные решения, вдруг взревела сиреной, заглушая все звуки, все мысли, все попытки понять. Эта дикая, первобытная интуиция кричала об опасности.

Лена, все еще пытавшаяся обернуться и рассмотреть то кафе, на доли секунд потеряла контроль.

— Что…? — выдавила я, и это был не вопрос, а короткий, судорожный хрип, вырвавшийся из пересохшего горла.

Глаза лихорадочно искали подтверждения своим худшим опасениям.

И тут я увидела… словно в замедленной съемке, нашу машину несло на встречную полосу, «в лоб» газели.

Я попыталась схватиться за руль, но было уже поздно…

Оглушительный, разрывающий мир визг тормозов. Встречная машина, несущаяся на нас с ужасающей скоростью. Я инстинктивно рванулась назад, к автолюльке, пытаясь закрыть Платона собой — бессмысленный, материнский жест, последнее, что я могла сделать. Мое тело не подчинялось разуму, оно действовало по велению самой древней вложенной в сознание программы программы — защитить дитя.

УДАР.

Вселенная взорвалась стеклом и металлом. Голова с силой дернулась вперед, ремень безопасности врезался в грудь, вышибая весь воздух. Хруст, скрежет, звон бьющегося стекла, раскатывающиеся по ушам. Что-то тяжелое и острое впилось мне в плечо, словно клык хищника. В нос ударил едкий, удушливый запах гари и пыли от раскрывшейся подушки безопасности, заслонившей обзор.

— Мама! — крик Лены был коротким и полным чистого, животного ужаса, от которого застыла кровь в жилах.

Боль.

Она пришла не сразу. Сначала был шок, ледяной и всепоглощающий, парализующий тело и разум. Я не могла дышать, воздух казался густым и неподвижным. Потом волна жгучей, пульсирующей боли накатила из плеча, расползаясь по всей спине, по каждой клеточке тела. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который я услышала новый, самый страшный звук в моей жизни — тонкий, прерывистый плач.

Платон.

Жив. Он жив. Эта мысль, как молния, пронзила панику, как луч света, осветивший кромешную тьму. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть его, но шея ответила резкой, невыносимой болью, заставив меня застонать.

— Лена... — прохрипела я, задыхаясь от боли и страха. — Лена, родная... Ты как?

Она не отвечала, склонившись над рулем, ее тело было напряжено. На ее лбу проступала алая полоска, но сейчас это казалось мелочью по сравнению с тем, что происходило вокруг.

Дочь была без сознания.

Страх, холодный и липкий, как паутина, сдавил горло, лишая возможности вдохнуть. Моя доченька. Мой внук.

Что вообще произошло? Что она там увидела? Отца?

Голова была тяжелая. Изображение плыло. Я даже не поняла, как сознание покинуло меня.

Тьма была густой, вязкой и беззвучной. Я то проваливалась в нее с головой, то всплывала, как утопающая, на поверхность сознания. Сквозь шум в ушах пробивались обрывки звуков: металлический лязг, приглушенные голоса, далекий вой сирен.

Потом чьи-то руки, осторожные, но твердые, переложили меня на что-то жесткое. Холодный ветер ударил в лицо.

И снова тьма.

Я очнулась от запаха. Резкий, стерильный запах медикаментов. Он ворвался в сознание и заставил меня открыть глаза. Над головой расплывался белый потолок с круглыми плафонами.

Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Все тело было тяжелым, чужим, а левое плечо пылало огнем.

И тут память накрыла удушающей волной — авария!

Платон.

Лена.

Ужас, холодный и пронзительный, сдавил легкие. Я попыталась приподняться, но острая боль в плече и спине пригвоздила меня к койке.

Глава 3

Паника, дикая, слепая, заставила сердце бешено колотиться.

— Доктор... — мой голос был хриплым шепотом. — Помогите!

Я собрала все силы и кричала, кричала. Этот звук, разорвавший тишину палаты, был полон такого отчаяния, что уже через мгновение в дверь заглянула медсестра.

— Что вы? Успокойтесь, нельзя резко двигаться!

— Дочь... — хрипло выдохнула я, хватая ее за руку. — Моя дочь Лена! И внук... мальчик, Платон! В машине были... Где они? Скажите, что с ними?!

Медсестра попыталась освободить руку, ее лицо было профессионально-спокойным.

— С вашими родными сейчас разбираются врачи. Вам нужно успокоиться, у вас сотрясение и травма плеча.

— Нет! Я должна знать! — я почти рычала, не в силах совладать с леденящим душу страхом. Вид неподвижной Лены за рулем стоял перед глазами. Это я виновата. Я виновата! Зачем я позволила ей сесть за руль? Я же чувствовала, что что-то не так! Я должна была настоять, должна была сама вести машину! — Я не успокоюсь, пока не узнаю! Приведите ко мне врача! Сейчас же!

Мое отчаяние, должно быть, было таким искренним и бездонным, что она сдалась, кивнула и вышла. Каждая секунда ожидания была пыткой. Я впилась взглядом в дверь, ловя каждый шорох. Наконец, вошел немолодой врач в белом халате.

— Крымова Светлана? Я врач-травматолог. Как вы себя чувствуете?

— Говорите сразу, — перебила я его. — Моя дочь Лена. Внук Платон.

— Ваш внук, — сказал он, и мое сердце замерло, — отделался испугом и парой царапин. С ним все в порядке.

Из груди вырвался сдавленный стон облегчения. Слезы хлынули из глаз, но я тут же снова уставилась на врача.

— А Лена? Моя дочь?

Лицо врача стало непроницаемым.

— У вашей дочери черепно-мозговая травма и перелом ребер. Она без сознания. Сейчас она в реанимации, мы делаем все возможное.

Реанимация. Без сознания. Эти слова прозвучали как приговор. Мир поплыл перед глазами.

— Юра... — прошептала я, ухватившись за эту мысль, как за соломинку. — Мне нужен телефон. Мой телефон!

— Вам нельзя волноваться! Успокойтесь!

— Дай! Мне! Мой! Телефон!

Видимо, врач что-то прочел в моих глазах такое, что не стал больше сопротивляться.

Оглянувшись, он тут же вручил мне гаджет.

Слезы застилали глаза, я нервничала, промахивалась. Руки дрожали так, что я едва могла удержать телефон. Я тыкала в экран мокрыми от слез пальцами, набирая единственный номер.

Как почувствовала прикосновение его горячей руки.

— Успокойтесь. С вашей дочерью все будет хорошо. Она под присмотром специалистов.

Как ни странно, но это немного помогло. Хоть я врачу и не верила, но я, наконец, смогла дышать и сосредоточиться на телефоне.

Муж не отвечал. Гудки, бесконечные, равнодушные гудки, резали слух. Я сбросила и набрала снова. И снова.

— Юра, возьми трубку, прошу тебя, возьми...

Наконец, на четвертый или пятый раз, он ответил. Голос был раздраженным.

— Лана, что ты названиваешь? Я занят, важные переговоры.

— Юра... — мой голос сорвался в истерический шепот. — Юра, мы попали в аварию... Леночка... она в реанимации... Срочно, скорее приезжай!

С той стороны на секунду воцарилась тишина.

— Что? Какая авария? Где вы?

— В больнице! Я не знаю, какой именно...

— Чкалова, отделение травмы, — подсказал врач.

— Травма на Чкалова! Слышишь? Юрочка, она без сознания! Слышишь? Наша дочь в реанимации! — я почти кричала в трубку, захлебываясь слезами. — Приезжай сейчас же! Подними на уши всех врачей! Всех! У тебя же связи! Сделай что-нибудь! Спаси ее, Юра! Заклинаю тебя, спаси нашу дочь!

Я рыдала, не в силах сдержаться, цепко хватаясь за телефон, который у меня уже отбирали из рук, словно это был единственная ниточка, связывающая меня с жизнью и надеждой на чудо.

Привет, друзья!
Очень рада видеть вас в моей новой истории!

Обещаю, будет захватывающе и волнительно!

Буду благодарна вашей поддержке! На старте это очень-очень важно для меня!

Добавления в библиотеку, чтобы не потерять, а также лайки, репосты, комментарии!

Спасибо! Вы лучшие!

Визуалы героев

Приветствую всех в новой истории!

Очень хочу поделиться с вами визуалами наших героев!

Наша главная героиня Светлана Крымова, 44 года.

В счастливом браке 23 года.

Юрий Крымов, 45 лет.

Успешный бизнесмен, чемпион мира по шахматам, имеет сеть частных школ, активно участнует в мировых турнирах.

Елена Васильева, 22 года, и Платончик!

Молодая жена и мамочка.
На фото Платон чуть старше))) Сейчас ему 1 месяц.

Глава 4

Я лежала в больничной палате, сжимая в дрожащей руке телефон, как последнюю ниточку связи с реальностью.

Боль в плече и в голове была тупой, навязчивой, пульсировала в унисон с биением сердца, но страх за Лену и Платона заглушал все физические ощущения, делая их лишь фоновым шумом.

Дверь палаты бесшумно открылась, и в проеме возник Юрий, мой муж. На нем был безупречный деловой костюм, идеально отглаженный, лицо выражало скорее досаду, чем искреннюю тревогу, которая, казалось, должна была бы поглотить его целиком.

— Наконец-то! Где ты был? — голос мой сорвался на хриплый шепот, в нем звучала усталость и накопившееся за последние часы отчаяние. — Я тебе звонила, звонила, ты не отвечал!

— Задержался на встрече, телефон был на беззвучном. Что случилось? Говори толком, — он подошел к кровати, но не сел, лишь облокотился рукой на спинку стула, его взгляд скользил по стенам палаты, словно избегая смотреть мне в глаза.

Я досадливо всплеснула здоровой рукой, и тут же вскрикнула от острой боли в плече, мгновенно пожалев о своем резком движении.

— Да откуда же я знаю? Лене показалось, что она тебя с кем-то увидела у кафе, засмотрелась, дернула руль... Ты был там? Юра? Скажи мне!

Он отвел глаза, его пальцы нервно постучали по гладкой спинке стула.

— Где, где... На совещании, я же сказал. У Фроловых в офисе. Тебе адрес сказать? — он промокнул лоб тонким белым платком, который достал из внутреннего кармана пиджака. — Голова раскалывается, ничего не понимаю. Отстань со своими допросами, ладно? Что с дочерью? Что врач сказал?

Что-то было не так. Его отговорки, его суетливость, его бегающий взгляд – всё это складывалось в тревожную картину. Он отнекивался, избегал моего взгляда, смотрел куда угодно, только не на меня. В висках застучало, мысли путались, сплетаясь в тугой узел страха и подозрений.

Ладно, оставлю это на потом. Сейчас главное – узнать про детей. Я собралась с духом, пытаясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовала.

— Отделалась... Отделались легким испугом, — начала я, заставляя себя говорить четко, словно читала сводку новостей. — Сотрясение, есть небольшое кровоизлияние, но врачи говорят, мозг не задет. В течение недели гематома должна рассосаться.

Юра кивнул, выражение лица его немного смягчилось.

— И... и еще два ребра сломано. Она в тугой повязке. — Я сделала глубокий вдох, готовясь выдохнуть самое страшное, то, что разрывало мне сердце на части. — Кормить грудью больше не сможет, Юра. Платона... Платона на искусственное вскармливание перевели.

— Где он сейчас? — спросил муж, его взгляд забегал по палате, как будто он надеялся увидеть люльку с младенцем прямо здесь, рядом со мной. Его голос звучал напряженно, но уже без прежней досады.

— В соседнем корпусе, в детском отделении.

И тут меня накрыло. Вся выдержка, все напряжение последних часов, вся моя попытка держаться – всё лопнуло, как мыльный пузырь, оставив меня наедине с абсолютной беспомощностью.

— Как же он там один, совсем крошечный... — голос сломался, и по щекам потекли горячие, беспомощные слезы. — Совсем один... Там, в этой больнице...

Юрий неловко похлопал меня по здоровому плечу, его прикосновение было неуверенным, почти робким.

— Ну, что ты... Не реви. За ним присмотрят, специалисты...

Его слова, такие спокойные и безучастные, такие холодные к моей материнской боли, добили меня окончательно. Я взорвалась.

— Да как они за ним присмотрят?! Через пень-колоду! Я знаю, как в этих больницах! Иди туда! Сейчас же иди и договаривайся, взятки давай, чтоб к нему подходили, чтоб не лежал обосранный по два часа!

От всплеска гнева в виске резко прострелило, мир поплыл перед глазами, теряя очертания. Я с глухим стоном рухнула на подушки, схватившись за голову. Боль была ослепительной, выжигающей всё, даже слезы, оставляя лишь пустоту и отчаяние.

— Ты что, не знаешь, как у нас смотрят за детьми?! Как будто деньги могут купить нормальное отношение!

Он вскинулся, словно его терпение лопнуло. Лицо, до этого искаженное сдержанным раздражением, вдруг вытянулось, стало резким. Гримаса злости исказила его черты.

— Хватит с меня! Раскомандовалась! — резко бросил он, его голос прозвучал грубо, холодно, — Я всё сам прекрасно знаю! Разберусь без твоих истерик! Вот лежи и выздоравливай, и не суй свой нос, куда не дотягиваешься!

Я онемела. Эти грубые, хлесткие слова повисли в воздухе, обжигая до глубины души. От неожиданности и глубокой обиды перехватило дыхание. Он никогда так со мной не разговаривал. Никогда. Даже в самые тяжелые моменты, когда мы ссорились, в его голосе не было такой ледяной жестокости.

Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз это были слезы не от боли за детей, а от горького, обжигающего осознания, что я осталась одна со своей болью, своим страхом и этой внезапной, пугающей действительностью.

— Зачем ты так? Мне обидно, Юр... — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце, — Ну прости, если я сказала что-то не то... Я так боюсь за Платошу... И Леночка там, наверное, плачет, я так волнуюсь... Пожалуйста, поговори с врачами.

— Лана! Ну конечно я поговорю и кому надо занесу. Даже не обсуждается. Просто что ты вечно мне как ребенку разжевываешь я же не имбецил.

Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь меня, словно я была невидимой.

— Да прямо сейчас и пойду. Тебе что-то надо?

Я лишь растерянно покачала головой.

Резко развернувшись, он вышел из палаты, хлопнув дверью. Звук этот эхом прокатился по коридору, отдаваясь в гулкой тишине. Я осталась одна в этой больничной палате, прислушиваясь к эху его жестоких слов, к стуку собственного сердца, которое отзывалось болью, и к щемящему, всепоглощающему страху за своего внука, которого я, кажется, не смогла защитить даже от равнодушия собственных родных.

Глава 5

На следующее утро голова все еще раскалывалась, но боль была уже тупой, терпимой, словно обычная мигрень, а не страшная катастрофа.

Гораздо сильнее болело внутри. От обиды. От непонимания. От ледяного тона Юры, который словно заморозил все мои чувства.

Я лежала и смотрела в потолок, перебирая вчерашний разговор, пытаясь понять, где произошел сбой, где я упустила что-то важное. Его раздражение, его грубость... Это было не похоже на него. Вернее, не похоже на того человека, за которого я вышла замуж, с которым делила жизнь, радости и горести.

Когда он стал таким жестким? Может, у него проблемы на работе? Но ведь семья всегда важнее… По крайней мере для это всегда так было.

Не выдержав этого гнетущего молчания и терзающих мыслей, я снова набрала его номер. Трубку взяли не сразу, и когда он наконец ответил, в его голосе не было ни капли беспокойства, только сплошное, раздражение.

— Ну что опять? Я же сказал — не названивай мне. У меня важные переговоры.

— Ты решил вопрос с Платоном? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул на последнем слове. — Договорился, чтобы присматривали? Чтобы не оставляли одного?

— Все нормально, я сказал! — отрезал он, и в его тоне уже не было и следа прежней заботы, только холодное отстранение. — Не названивай!

Что-то внутри меня оборвалось. Хрупкая ниточка надежды, на которой я держалась последние часы, окончательно порвалась. Холодная ярость подступила к горлу, обжигая его, как кислота.

— Да что с тобой вообще происходит? — прошипела я в трубку, не в силах сдержать накопившуюся злость. — Ты совсем на старости лет тронулся? У тебя дочь единственная в больнице! И внук! И жена, вообще-то, тоже! Мы в аварию попали, ты помнишь?

И в этот момент, в тишине, повисшей после моих слов, я услышала.

Слабый, но отчетливый женский голос на заднем плане, словно издеваясь над моей болью: «Ты идешь?»

Сердце пропустило удар. Юрий тут же прикрыл трубку рукой, пытаясь заглушить звук, но его приглушенное «да-да, жди» прозвучало для меня громче любого гонга.

— Где ты вообще? — выдавила я, и голос мой предательски дрогнул, — Ты не в больнице, да? Я думала ты приедешь.

— Я сказал, работаю! — прозвучало уже откровенно злобно, словно я была причиной его проблем.

В глазах потемнело от обиды и унижения. Все, что я чувствовала — страх, боль, беспокойство — все это затмилось этой новой, жгучей обидой.

— Да пошел ты, Крымов! Я обиделась! — крикнула я, и слова эти вырвались сами собой, полные отчаяния и горечи.

Я бросила трубку, и слезы снова покатились по щекам, беззвучные, горькие, сотрясая мое тело.

Конечно. Там же ПЕРЕГОВОРЫ! Конечно, девки какие-то, игры, турниры. Это все важнее его собственной семьи. Важнее дочери в реанимации и жены, которая только что попала в аварию.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, что терзала сердце.

Слезы не принесли облегчения, только оставили после себя горький привкус во рту и звенящую пустоту в груди. Лежать дальше было невыносимо. Мое тело, измученное болью и волнением, требовало покоя, но душа кричала от беспокойства.

Мне нужно было видеть Лену. Убедиться своими глазами, что она жива, что с ней все действительно «нормально», как говорят врачи, что эти слова не пустые утешения.

С трудом, превозмогая тупую боль в плече и голове, я спустила ноги с койки. Я вышла в коридор, придерживаясь за стену. Голова еще немного кружилась, но я упрямо двигалась вперед, держась за холодную, казенную стену.

Дойти до поста медсестер, который виднелся в конце коридора, казалось настоящим подвигом.

— Моя дочь, Лена Крымова... — голос мой сорвался, — Я хочу ее видеть. Мне сказали, она в сознании...

Дежурная медсестра, та самая, что ставила мне капельницу, молодая женщина с усталыми глазами, покачала головой, ее взгляд скользнул по моему болезненному виду.

— Вам нельзя вставать. Вы же сами еле на ногах держитесь. К тому же, к ней никого не пустят, она все еще в реанимации. Доступ туда строго ограничен.

— Но вы же сказали, что она в сознании! Я должна ее увидеть! Я ее мать! — настаивала я, чувствуя, как нарастает отчаяние.

— Она в сознании, да, но очень слаба. Ей нужен покой. Заходить нельзя, — ее тон был твердым, профессиональным, но не злым. Затем она добавила, и в ее словах прозвучало что-то, от чего у меня сжалось сердце, словно от удара. — Ваш муж уже просил за ней понаблюдать внимательнее. Мы наблюдаем. Не переживайте.

Муж. Просил. Эти слова прозвучали как удар. Значит, он все-таки нашел минутку, чтобы озадачиться дочерью, когда я от него так и не дождалась нормального ответа? Неужели так сложно было сказать? Что за отношение!

— А что с ребенком? — перевела я дух, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Где Платон? Вы сказали, он в соседнем корпусе. Где именно? Скажите мне, пожалуйста! Я хочу туда сходить и сама убедиться.

— В детском отделении, я же говорила. Вам нужно лежать. Сейчас же ложитесь, — ее тон стал более настойчивым, но теперь в нем не было и тени снисходительности.

— Позвоните туда, — потребовала я, и в голосе моем зазвучали нотки, которых не было в нем давно. Нотки отчаянной, требовательной матери, готовой идти напролом. — Выясните, как он. Сейчас же. Узнайте, кормят ли его, меняют ли подгузники, не лежит ли один.

Медсестра недовольно поморщилась, ее профессиональное спокойствие, казалось, дало первую трещину. Она явно считала меня истеричной и неразумной пациенткой, которая не понимает своего состояния. Но, бросив на меня быстрый взгляд, полный упрека, она все же сняла трубку телефона, который стоял на столе.

Я стояла, прислонившись к стене, ощущая ее холод через тонкую рубашку, и ждала, чувствуя, как по спине бегут мурашки от слабости и беспокойства. Каждая секунда ожидания была пыткой, мучительной, изматывающей. Я слышала ее приглушенный голос, ее короткие ответы.

Глава 6

Я лежала и смотрела в потолок, вспоминая звуки, как затихают в коридоре шаги мужа, под которые снотворное меня уносило в сон. Даже странно, что кошмары не мучали.

Его уход был красноречивее любых слов.

Семинар. Работа. Важные переговоры. Каждый звук его шагов, удаляющихся прочь, звучал как приговор. Я знала, что он не вернется не потому, что был так занят, а потому, что он так решил.

В этом весь он. Упертый, властный, уверенный в себе. Да, такой мужчина и должен быть. За это я его и полюбила. И в союзе с сильным партнером, второй всегда занимает ведомую роль.

Но ведь и ситуация не была не повседневная! Ладно еще я. Что уж там. Но наши дети…

Хотелось ему просто пощечин надавать!

Неужели он реально решил, что если мы в больнице, то здесь для нас самое лучшее и безопасное место. Да мало ли что может понадобиться, а он… занят…

Медсестра что-то говорила мне, ее голос был мягким, утешающим, но я ее не слышала.

Слова проходили мимо, как шум ветра. Во рту стоял горький привкус предательства, такой же терпкий, как этот больничный воздух, а в груди медленно закипала ярость — холодная, решительная, словно лед.

Осторожно, опираясь на здоровую руку, чувствуя ноющую боль в ребрах, я подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, город зажигал свои вечерние огни, равнодушный к моей боли. Внизу, на парковке, у подъезда зажглись фары дорогой иномарки.

Я смотрела, как машина плавно выруливает на проспект и исчезает в потоке машин. И в тот самый миг, когда она скрылась из виду, что-то внутри щелкнуло.

Окончательно и бесповоротно.

Он предал меня. Предал нас всех, уехав на свой турнир, когда его семья нуждалась в нем как никогда. Когда его жена и дочь лежали в больнице.

И тут телефон завибрировал в моей руке, заставив вздрогнуть. Я посмотрела на экран — «Игнат». Зять. Муж Лены. Моей дочери.

Он был в командировке в Германии, и я забыла о его существовании в вихре собственных проблем! Господи… Он же не знает ничего…

Сердце екнуло — сейчас не время для разговоров, я не в состоянии, слезы комом в горле. Еще испугаю зятя... Не готова делиться своей болью, своим гневом.

Но я взяла трубку.

Послышался его взволнованный, срывающийся голос, полный паники.

— Светлана? Наконец-то! Что происходит? Я не могу ни до кого дозвониться! Лена не берет трубку, Юрий Сергеевич тоже... — При упоминании мужа остро кольнуло в груди, но я обрушила стену между мной и этими чувствами. Не время рефлексировать! Игнат ответственный! Не то что некоторые… — У меня связь пропадала, буран в Дортмунде, я только сейчас смог дозвониться...

— Игнат, — перебила я его, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя голос все равно предательски дрогнул. — Мы с Леной попали в аварию.

На той стороне воцарилась мертвая тишина, такая плотная, что казалось, можно было услышать, как бьются наши сердца. А затем последовал взрыв.

— Что?! Как?! Что с ней? А вы? Ради всего святого, Светлана, говорите! А Платон?! — его голос сорвался на крик, полный ужаса.

Я закрыла глаза, собираясь с мыслями, пытаясь найти в себе силы, чтобы успокоить его, хотя сама была на грани. Нужно было его успокоить, он и так на грани.

— Послушай, дыши глубже. Мы все в больнице. Платон... — я сделала глубокий вдох, и слабая улыбка тронула мои губы при мысли о внуке, — Платон полностью цел и здоров. Абсолютно. С ним все хорошо. Мы с Леной... мы немного пострадали. Но врачи уверяют, что все не так страшно, мы обе отделались испугом.

— Я приеду... — тут же заторопился он, и я услышала, как он мечется по номеру, его дыхание частое, неровное, словно он уже бежит. — Черт. Здесь буран, наверняка все рейсы отменены. Но я... я найду способ! Может, уеду на поезде в другой город, откуда есть вылет... Я что-нибудь придумаю! Слышите? Я прилечу! Я буду там!

Он умолк, и в тишине я услышала его сдавленный вздох, полный отчаяния и страха. Когда он заговорил снова, в его голосе была такая боль и любовь, что у меня снова сжалось горло, и слезы, которые я так старательно сдерживала, покатились по щекам.

— Передайте Лене... передайте, что я ее люблю. Очень. Скажите ей это. Постоянно говорите. Не давайте ей переживать. Кошмар какой… Лана! Светланочка Анатольевна, умоляю вас, вы мне правду сказали? Я же с ума сойду. Может сутки, а может и все трое мне до вас добираться с пересадками. Мои… — его голос дрогнул, — здоровы?

— Передам, Игнатик, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Но на этот раз это была не слеза отчаяния. Это была слеза надежды. Потому что в мире, где мужья предают, все еще оставались мужья, которые готовы были преодолеть буран, чтобы быть рядом со своей семьей. — Все хорошо. Все обошлось. Ссадины заживут. Главное, что ребенок здоров. Мы будем ждать тебя, Игнат. Мы все будем ждать. Действуй. И... спасибо. Спасибо, что ты есть.

Я положила трубку, все еще ощущая в ладони ее тепло, словно частичку той любви и надежды.

За окном окончательно сгустились сумерки. Где-то там, в ночи, ехал мой муж со своей любовницей, наслаждаясь моментом, не подозревая, что его своей жизнью жил город. А здесь, в этой больнице, была моя семья. Надломанная, но живая. И теперь у меня появился союзник. Союзник, который не предаст.

Я медленно глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на дверь. Мне нужно было к Лене. Сейчас. Чтобы передать ей слова любви от мужа, который ее не предал. Чтобы начать собирать осколки нашей жизни в новую, иную, но все равно нашу жизнь. Без него. С чистого листа.

К вечеру, я почувствовала, что могу ходить, не держась за стену. Головокружение отступило, оставив после себя лишь тянущую боль в плече, напоминание о резком ударе, и леденящую ясность в мыслях.

Я подошла к посту медсестер, где та самая, уже привычно хмурящаяся, девушка безразлично листала журнал.

— Я хочу к дочери, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Вам нельзя, она еще в реанимации, — ответила она, не поднимая глаз. — Только после обхода.

Глава 7

Детское отделение встретило меня гулкой тишиной, совершенно иной, чем в палатах для взрослых. Здесь царил особый, тревожный покой. Хотя, по логике, ведь должно же все быть наоборот?

Длинный коридор, по бокам — палаты с большими стеклянными окнами, через которые проникал скудный вечерний свет. В одной из них, за толстым, звукоизолирующим стеклом, стояло несколько прозрачных пластиковых кроваток-кюветов. В двух из них лежали дети, свернувшись клубочками, похожие на крошечных ангелочков.

И в одной я увидела знакомое одеяльце...

Сердце замерло на миг и вновь постилось в скач. Это был Платон. Его личико было багровым от крика, который я, казалось, слышала сквозь это проклятое, звукоизолирующее стекло. Он надрывался, судорожно дергая ножками, и его тоненькие ручки сжимались в кулачки. Отчаяние в его глазках, таких маленьких, но таких выразительных, пронзило меня насквозь.

Я толкнула дверь, которая, к моему удивлению, оказалась не заперта. В палате никого не было. Тишина взорвалась, нарушаемая его отчаянным, надрывным ревом, который, казалось, сотрясал стены.

Я подбежала к кроватке, игнорируя ноющую боль в плече, и осторожно взяла его на руки. Он был легким, как пушинка, и весь напряженный от плача, его маленькое тельце дрожало.

И тут меня ударил запах. Едкий, кислый, вызывающий тошноту. Он обкакался.

Я огляделась, увидела в углу пеленальный столик со всем необходимым. Рядом раковину.

И когда я, дрожащими руками, начала его пеленать, у меня вырвался сдавленный стон. Его попа и верхняя часть бедер были покрыты страшным красным раздражением, красными пятнами стертой кожицы.

Это не было следствием одного только что случившегося «происшествия». Он явно лежал в этом несколько часов, в мокром. Грязный и, без сомнения, голодный.

Его плач был не просто плачем новорожденного, а криком о помощи, который оставался неуслышанным.

Ярость, горячая и слепая, ударила мне в голову, вытесняя страх и боль. Бестолковые, безразличные твари! — пронеслось в сознании, и я едва сдержалась, чтобы не закричать от досады и обиды за малыша.

Как можно так относиться к новорожденному ребенку?! Как можно было оставить его плакать в таком состоянии?!

Оглядевшись, я увидела на тумбочке стопку чистых пеленок и пачку влажных салфеток. Дрожащими от гнева и жалости руками я принялась его переодевать. Он кричал, выгибался, и каждое его движение отзывалось во мне острой болью. Я говорила с ним шепотом, убаюкивала, пыталась успокоить, гладя по его крошечной спинке.

Прошло двадцать мучительных минут, прежде чем его рыдания перешли в прерывистые всхлипы. Смеси я здесь не нашла, только бутылочку с водой. Напоила моего бедного, сладкого мальчишку. Сердце так за болело за малыша. За это время, мне казалось я всех прокляла в этой больнице до седьмого поколения.

Наконец, истощенный он уснул у меня на груди, уткнувшись мокрым от слез носиком в мою больную руку.

За все это время никто не вошел. Ни одна медсестра. Никто. Словно нас не существовало.

Аккуратно запеленав его в чистое, мягкое одеяльце, я вышла в коридор, держа мое сокровище на руках. Мое сердце колотилось не от слабости, а от гнева, который теперь был направлен в одну точку.

Я дошла до поста медсестры, тот был пуст.

— Эй! Кто-нибудь! Где у вас заведующая? — мой голос прозвучал резко в оглушающей в тишине коридора, заставляя медсестру, вынырнувшую из одной из палат.

— Что вы делаете? Вы кто? Что с ребенком?

— Я его бабушка! И сейчас я буду разбираться, почему мой внук лежит и кричит с язвами по всему телу. И тот, кто в этом виноват, пожалеет, что вообще сюда устроился работать!

Молоденькая девица ошарашенно уставилась на меня.

— Куда идти? — рявкнула я.

Та испуганно указала на дверь в конце коридора.

Я вошла, не стуча, чувствуя, как адреналин бурлит в крови.

Женщина в белом халате, вероятно, заведующая, подняла на меня усталые глаза.

— Добрый вечер, — она видимо правильно считала мои эмоции, потому что сразу подобралась и привстала.

— Я вас засужу! — прошипела я, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить Платона, но каждое слово было наполнено яростью. — Дайте мне бланк, я буду заявление писать. И пойду с ним по всем инстанциям!

— Женщина, успокойтесь! — заведующая поднялась, ее лицо выражало смесь раздражения и усталости. — Что случилось. Мы во всем разберемся.

— Вижу я как вы разбираетесь! Мы с дочерью и внуком попали в аварию. Дочь в реанимации. Мы обе в «Травме». А Платончика принесли к вам. Одного. Без грудного вскармливания. И что я вижу? Да у него язвы на попе! Лежит голодный надрывается. Что за люди такие? Как так можно?

— Что вы такое говорите? Персонал работает на износ. Зарплаты крошечные, персонала не хватает! Две медсестры на все отделение! Сейчас пересменка, они тоже люди, им надо хотя бы поесть!

— Да что вы мне рассказываете? — я подошла ближе, чувствуя, как мое тело напряглось, готовое к битве. Я, не говоря ни слова, легонько развернула уголок одеяла, показывая ей красную, воспаленную кожу на попе ребенка, с кровоточащими язвами. — У него вся попа в язвах! Он так лежал несколько часов! Они что, не заходят к новорожденным часами? Ваши «люди» в пересменку?

Не дожидаясь ответа, я схватила со стола чистый листок и ручку.

— Пишу заявление, и только попробуйте не завизировать. Я это так не оставлю. И сейчас я заберу ребенка. Здесь я его больше не оставлю!

— Вы не имеете права! — всплеснула руками заведующая, ее голос звучал теперь уже скорее испуганно.

Голова закружилась от прилива адреналина, но я стояла твердо, чувствуя, как меня поддерживает ответственность за этого крошечного, беззащитного малыша.

— Это ВЫ не имеете права! Я засужу вас, если он здесь останется хоть на минуту! Мы с дочерью попали в аварию, у нее молоко перегорает, ребенок остался без матери и без молока! И вы еще смеете мне говорить о правах? Иначе я за себя не отвечаю!

Глава 8

Я стояла, прислонившись к двери, и не могла оторвать глаз от спящего Платона. Его ровное дыхание было единственным якорем в хаосе моих мыслей. Что я наделала? Где взять смесь? Пеленки? Как ухаживать за ним одной в больничной палате?

Дверь резко открылась, едва не сбив меня с ног. На пороге стояла та самая медсестра, Антонина Петровна, с круглыми от ужаса глазами.

— Что вы делаете?! — выдохнула она, уставившись на сверток у меня на руках. — Это же ребенок из детского отделения! Вы не имеете права его забирать! Это строго запрещено!

— Да мне плевать на ваши запреты! — прошипела я, прижимая Платона крепче. — Посмотрите на него! Он был грязный, голодный и с дикими красными пятнами и раздражением по всему телу, от лежания в мокрых тряпках! Я не отдам его обратно в этот ад!

Медсестра, багровея, выскочила из палаты и через минуту вернулась с молодой девушкой-врачом. Та выглядела растерянной, ее взгляд метался от моего решительного лица к спящему ребенку.

— Вы же понимаете, что так нельзя? Что произошло? — начала она, но я ее перебила.

— А я знаю? Произошло то, что персонал вашей больницы не выполняет свои обязанности! Я не отдам ребенка. Попробуйте только отнять! — Мой голос дрожал от ярости и страха. Я была готова бороться до конца.

Молодой врач замолчала, провела рукой по лицу. Было видно, как внутри нее борются страх перед начальством и понимание случившегося. Наконец, она выдохнула.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Мы пойдем вам навстречу. Ребенок может остаться с вами. Но вы должны понимать... — она бросила взгляд на медсестру, — ...что это абсолютно незаконно. И если это получит огласку, я лишусь работы. Как и наша... — она чуть заметно кивнула в сторону медсестры, — ...замечательная Антонина Петровна. Вы же нам таких проблем не устроите? Мы попробуем решить все тихо. А завтра вы напишете отказную и долечиваться поедете к себе домой.

В ее глазах читалась мольба. Она рисковала всем.

— Договорились, — кивнула я, чувствуя, как напряжение немного спало. — Но тогда принесите мне кроватку для малыша, смесь, памперсы, пеленки. Все, что нужно.

Антонина Петровна фыркнула и пробурчала себе под нос:
— Все приносят свое. Устроили здесь черти что, частный санаторий...

— Антонина Петровна! — резко остановила ее врач. — Принесите, пожалуйста, все необходимое из запасов отделения. Этот случай выдающийся.

Медсестра, бормоча что-то невнятное, нехотя вышла. Врач еще раз взглянула на меня с немым вопросом и последовала за ней.

Я осталась одна. Осторожно, чтобы не разбудить внука, я подошла к кровати и села на край. Дрожь в руках не утихала. Я только что выиграла небольшую битву, но война была далека от завершения. У меня на руках был новорожденный ребенок, а за стенами больницы бушевал мир, в котором мой муж предал меня, а дочь боролась за жизнь. Но глядя на мирное личико Платона, я поняла одно — отступать было некуда.

Врач, представившаяся Алисой Викторовной, вернулась через полчаса. И не одна. Ее сопровождала еще одна недовольная медсестра, как оказалось, из детского отделения. Она бурчала себе под нос, но высказаться открыто не решилась.

Оказалось, что у Платона были и вещи, и памперсы. Причем, наши, домашние, значит их кто-то привез. Кто? Юра?

Но не успела я обдумать эту мысль.

— Вот, пока этого хватит, — тихо сказала врач, оглядываясь на дверь.

Она немного мне помогла, расспрашивая что произошло и где отец ребенка. Я объяснила всю ситуацию. На что женщина лишь горестно вздохнула.

Платоша к этому времени проснулся, покушал и снова уснул, разметав в стороны ручки. Алиса Викторовна смотрела на него, и в ее глазах было неподдельное участие.

— Спасибо вам, — искренне прошептала я. — Вы не представляете...

— Как ваша дочь? — спросила она, переведя взгляд на меня.

Жалобы сами полились из меня, тихие, горькие.

— Она в реанимации. К ней не пускают... Я не знаю, как она там, одна... Не могу ее увидеть, не могу поговорить... А тут еще этот кошмар с ребенком...

Алиса Викторовна снова посмотрела на спящего Платона. Видно было, как она колеблется, внутренний конфликт отражался на ее лице.

— Сердце кровью обливается, — тихо сказала она, больше себе, чем мне. Потом, словно приняв решение, резко выпрямилась. — Хорошо. Только тихо. И ни слова никому.

Она подошла к выходу, жестом ведя меня за собой. Я, накинув халат, послушно последовала за ней. Мы шли пустынными коридорами, сворачивая в какие-то служебные переходы. Наконец, она остановилась у неприметной двери с табличкой «Реанимационное отделение №2».

Провела картой-пропуском, дверь бесшумно отъехала.

Она ввела меня внутрь.

Воздух был густой, насыщенный запахом антисептика и тихим, мерным писком аппаратуры. Полумрак. И в этом полумраке, в центре палаты, заставленная мониторами, лежала она. Моя Леночка.

Вся в проводах. Тонкая трубка кислородной маски закрывала нижнюю часть ее лица. На груди — датчики, на руке — капельница. Ее лицо было бледным, почти прозрачным в свете синеватой лампы. Синяки под глазами казались фиолетовыми пятнами на фоне белизны кожи. Она спала, ее дыхание было ровным, но каким-то безжизненным, подчиняющимся ритму аппарата.

Тихий, сдавленный всхлип вырвался у меня. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Стало так страшно, так леденяще-жутко, что ноги подкосились.

Она что же умирает? — пронеслось в голове панической мыслью. Она так похожа на восковую куклу... Бездушную, холодную... Аппараты, капельницы... Почему же меня обманули и сказали, что все хорошо? Вернется ли она ко мне?

Я смотрела на ее неподвижную руку, такую хрупкую, и представляла, как она держит Платона, как смеется. А сейчас... Сейчас между нами была эта стена из медицинской техники, эта бездна болезни.

А что, если она не проснется? Что, если я останусь одна с маленьким внуком на руках и с памятью о дочери, которую не уберегла?

Глава 9

Всю ночь я маялась. Резко просыпалась в липком поту. Проверяла, поставленную впритык к моей кровати кроватку и спящего в ней Платона. Мне все казалось, что его заберут у меня.

Лишь под утро я забылась сном, из которого меня вырвал шум за дверью. Я распахнула глаза.

Солнечный луч, пойманный пылью, лениво тянулся через комнату, касаясь щеки спящего Платоши. Этот мирок из одеяльца, бутылочки и его ровного дыхания был моим единственным убежищем. И его так грубо разрушили.

Дверь в палату без стука резко распахнулась. В проеме стоял главный врач. Не просто строгий, а пышущий нечеловеческой яростью.

Его лицо было багровым, жилки на лбу налились кровью. Я подобралась и привстала.

— Крымова! — его голос был громовой и раскатистый. Я инстинктивно вскочила с кровати, заслонив собой коечку со спящим внуком. — Что это за безобразие?! Вы похитили ребенка из отделения! Вы вообще в своем уме? Мало ли какие фантазии вам в голову ударили! У нас все по инструкции! Ребенок должен быть под наблюдением квалифицированного персонала! У вас нет прав его забирать.

Он говорил, и брызги слюны летели из его рта в солнечных лучах. Каждое его слово било по моим нервам, выжигая остатки страха и оставляя лишь холодную решимость.

Я выпрямилась во весь рост, чувствуя, как дрожат колени, но не сгибаясь.

— Мой внук будет со мной, — прозвучал мой голос, и он был на удивление тихим, но твердым, как сталь. Я не кричала. Я констатировала факт. — Я не отдам его обратно в место, где он лежал в грязных пеленках, с разъеденной кожей, и никто не подходил к нему часами. Пока я здесь и пока я в сознании — он будет со мной.

— Это противозаконно! Н е вам это решение принимать! — он сделал шаг ко мне, и его тень накрыла меня с головой. — Вы нарушаете все больничные протоколы! Мне что вызвать полицию и вас выгнать из больницы как хулиганку?

Вместо этого я сделала глубокий, дрожащий вдох, вбирая в себя весь свой гнев, и перевела разговор.
— А что с моей дочерью? — спросила я, и голос мой снова нашел силу. — Лена Крымова. Почему она до сих пор в реанимации? Что с ней не так? Вы лучше расскажите мне о ее состоянии, вместо того чтобы кричать на меня!

— Да все с ней нормально!

— В смысле нормально? — я чуть не ляпнула, что вчера, когда я ее видела, как раз нормальностью там и «не пахло» В голове, как вспышка, возникло лицо Алисы Викторовны — молодое, испуганное. И ее тихое «Я лишусь работы...»

Я вовремя прикусила язык. Чуть не выпалила, что видела дочь, что она вся в проводах и выглядит полумертвой, что это не «все в порядке». Но слова застряли в горле комом. Я не имела права губить того, кто проявил к нам сострадание.

Главный врач отступил на шаг, сбитый с толку этой атакой. Его гнев наткнулся на мое внезапное спокойствие.

— С ней все в порядке,— сказал он чуть спокойнее, уже без прежней напористости. — Состояние стабилизировали. Идут необходимые процедуры...

— Процедуры? — я не отводила от него взгляда. — Тогда почему вы держите ее в реанимации и не пускаете меня к ней? Если с ней все так хорошо, как вы утверждаете, почему я, ее мать, не могу ее видеть?

Он замер, его мозг лихорадочно соображал, взвешивая риски. Скандал с ребенком, которого у него из-под носа унесла бабушка, плюс необоснованно долгое пребывание в реанимации без веских причин — все это пахло серьезными неприятностями.

— Между прочим ваш муж просил меня об этом! — он выделил интонацией, и до меня дошло о чем он! — Чтобы мы присмотрели! МЫ и присматриваем! Вы бы уже определились, дамочка!

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились, будто из него выпустили воздух. Гнев сменился раздраженным принятием неизбежного.
— Ладно! — рявкнул он, уже без прежней мощи. — Хорошо! Переведу ее к вам! Сегодня же! — он снова ткнул в мою сторону пальцем, но это был уже жест отчаяния, а не угрозы. — Но чтобы это было ненадолго! Ее с ребенком нужно переводить в детское отделение! Вы устроили тут цирк! Нарушаете весь рабочий порядок!

Он развернулся и вышел, оставив после себя гулкую тишину, пахнущую антисептиком и его резким одеколоном.

Дверь медленно закрылась. Я не двигалась, прикрыв лицо ладонями. Все тело дрожало мелкой дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и оглушительную усталость. Но сквозь эту усталость пробивался крошечный, хрупкий росток надежды.

Неужели моя Леночка скоро будет здесь?

Я засуетилась. Поспешила умыться и привести себя в порядок, сделать все необходимые процедуры малышу. Мои руки тряслись, движения были резкими, порывистыми.

Я все время себя подбадривала, готовила морально, чтобы увидеть дочь в синяках и не удариться в панику. Чтобы не расстроить ее еще больше.

Я прислушивалась к каждому звуку за дверью. Скрип тележки, отдаленные шаги, приглушенный разговор — каждый шорох заставлял сердце замирать, а потом биться с удвоенной силой. Я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, вслушиваясь, не везут ли сюда мою девочку. Этот миг, эта возможность прикоснуться к ней, услышать ее дыхание, казался чудом, вырванным с боем у всей этой бесчувственной системы.

Ожидание выматывало, и я включила телевизор, чтобы немного переключиться. Показывали новости.

Лучше бы я этого не видела, потому что все остатки моего спокойствия вспыхнули и сгорели как пух. На экране крупным планом показывали моему мужа.

Глава 10

Чтобы заглушить гулкую тишину и отвлечься от мучительного ожидания, я взяла пульт и включила телевизор, висевший под потолком. Бессмысленно перебирала каналы, почти не видя картинки, пока не наткнулась на новости. И тут мое сердце на миг замерло и забилось учащенно.

На экране — его лицо. Юрий. Мой муж. Он стоял перед камерами в дорогом костюме, но его осанка, его взгляд... что-то было не так. Диктор невозмутимо вещал: «...и сенсационное поражение на международном турнире по шахматам потерпел сегодня Юрий Крымов. Фаворит, на которого делали ставки многие...»

Меня захлестнула волна острого, жгучего, почти физического злорадства. Проиграл. Сидел там, развлекался, пока мы тут боролись за жизнь, и в итоге проиграл. Я понимала, что это низко — радоваться неудаче родного человека. Но я не могла с собой совладать. Обида и предательство сидели во мне слишком глубоко.

Я надеясь услышать еще какие-то унизительные подробности, но...

Дверь в палату распахнулась с тихим скрипом. Все мысли о муже, о турнире, о злорадстве — все разом испарилось. В проеме, медленно и торжественно, въехала каталка. И на ней Леночка!

Я тут же выключила телевизор и, отбросив пульт, направилась к дочери, жадно ее рассматривая.

Она лежала, закутанная в больничное одеяло. На ее лице, еще бледном и осунувшемся, проступали желтовато-зеленые разводы подживающих синячков. Ссадины на лбу и щеке уже поджили, но были еще видны. Но это было не главное. Главное — ее глаза. Они сияли. Они были живыми, родными, и в них светилась слабая, но самая искренняя на свете улыбка.

— Мам... — тихо выдохнула она.

У меня внутри что-то оборвалось. Слезы, которые я пыталась сдержать все эти дни, хлынули потоком. Я не помню, как оказалась рядом, как, не разбирая дороги, кинулась к ней, обвивая ее осторожно, боясь задеть, причинить боль. Я плакала, прижимаясь щекой к ее волосам, вдыхая знакомый, родной запах, смешанный с больничным запахом.

— Родная моя... Доченька... — я бормотала сквозь рыдания, гладя ее по спине, по голове, убеждаясь, что она здесь, она настоящая. — Как ты? Боже, как я волновалась... Не говорили ведь ничего толком!

— Ничего, мам, уже лучше, — ее голос был слабым, но твердым. — Платоша? Где он? С ним все хорошо?

— Все хорошо, солнышко, все хорошо, — зашептала я, вытирая лицо рукавом халата. — Он тут, спит.

Недовольное фырканье позади заставило нас обеих вздрогнуть. Санитарка, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо кашлянула.

— Дорогие мои, пообнимаетесь потом, у меня народу полбольницы, — буркнула она. — Надо помочь ей перебраться на кровать.

— Сейчас, сейчас, — кивнула я, отрываясь от дочери. Осторожно, как хрустальную вазу, я помогла Лене спустить ноги с каталки и, поддерживая ее, перевела на соседнюю кровать. Она была такой легкой, почти невесомой.

И тут ее взгляд упал на маленькую кроватку. И все ее существо, все ее внимание сосредоточилось на спящем сыне.

— Мам... можно? — она прошептала, и в ее голосе была такая тоска, такая безграничная нежность, что у меня снова подступил ком к горлу.

— Конечно, родная.

Я на цыпочках подошла к Платоше. Он спал, разметав ручки, его щечки порозовели после кормления. Я бережно, с бесконечной осторожностью, подняла его на руки, чувствуя, как его тепло и тяжесть наполняют меня тихим счастьем. Подошла к Лене и так же медленно, положила рядом с ней наш бесценный сверточек.

Она приняла его, прижала к груди, склонившись над ним всем телом. Ее пальцы дрожали, когда она проводила по его бархатистой щечке. Она смотрела на него, не отрываясь, и в ее глазах была вся вселенная — любовь, боль, облегчение, надежда. А я смотрела на них — на свою дочь и своего внука. И впервые за эти бесконечные дни в мою израненную душу снизошла благодать. Тихая, светлая, всезаполняющая.

Они были здесь. Они были вместе. Они были живы. И ради этого стоило бороться. Ради этого стоило жить.

Мы не могли наговориться. Слова текли рекой — тихие, торопливые, перебивающие друг друга. Я гладила ее руку, она сжимала мои пальцы, и мы снова и снова возвращались к тому страшному дню, к деталям, к страхам. И вот, в паузе, ее лицо исказилось от боли.

— Мам, а у меня грудь... просто ужас, — прошептала она, слегка сгибаясь. — Горит огнем. Кажется, молоко никуда не делось, а сейчас, когда я Платошу взяла на руки... там просто свинцом налилось. Больно дотронуться.

Я растерялась. Своих детей я кормила давно, и таких проблем не помнила. Что делать? Сцеживать? Но можно ли?

— Доченька, давай позовем педиатра, — предложила я, чувствуя себя беспомощной. — Пусть посмотрит, что скажет. Вдруг нельзя теперь?

— Мне вообще сказали, что у меня ребра... не перелом, но трещины в двух, — тихо сказала Лена, стараясь дышать поверхностно. — Дышать тяжеловато. Гипс не накладывали именно из-за груди, чтобы не передавить. Просто тугая повязка. Я и так мучаюсь, а тут еще это...

Я быстро вышла в коридор и попросила медсестру вызвать педиатра. Та, нехотя, куда-то позвонила.

Мы ждали, и Лена лежала с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться. Я смотрела на нее и на спящего рядом Платошу, и сердце сжималось от любви и жалости.

И вот дверь открылась. На пороге стояла не просто педиатр, а та самая заведующая детским отделением, с которой я накануне так резко разговаривала. Она вошла, и ее взгляд скользнул по мне, по Лене, по ребенку. И замер. В ее глазах было не раздражение, не гнев, а какое-то странное, глубокое удивление. Как будто она увидела что-то невозможное.

Я, стараясь быть вежливой, но не в силах скрыть тревогу, задала вопрос, который мучил нас обеих:
— Скажите, пожалуйста... можно ли кормить грудью после трех дней воздержания? Молоко не испортилось там? Может, его нужно сцедить? А то у нее очень болит, прямо горит все.

Лена приоткрыла глаза и смотрела на врача с тихой надеждой и страхом.

Заведующая молчала. Она смотрела на нас, и в ее лице было какое-то сложное выражение — недоумение, растерянность и что-то еще, чего я не могла понять.

Глава 11

Воздух в палате стал густым и тяжёлым. Я перевела взгляд на Лену. Её глаза были широко распахнуты, в них читался шок, а затем медленно наступающее отвращение.

Она инстинктивно прижала к себе сына, словно пытаясь оградить его от грязи, которую принёс её отец, от того, кем он оказался.

Я не заплакала. Не закричала. Во мне всё замерло и опустошилось. Предательство, которое я чувствовала раньше, было лишь тенью, тонкой гранью на пути в бездну.

Теперь оно обрело форму, имя и лицо. Стриптиз-клуб? Проститутки? Боже… как же низко он пал. Неужели это стоило позора на весь мир? Это было так унизительно, так грязно, что хотелось закрыть глаза и забыть, что это реальность. Но я не могла.

Я медленно повернулась к заведующей. Во рту был привкус горечи моей прежней жизни, которая рушилась на глазах.

— Спасибо, что сказали, — мой голос прозвучал ровно и глухо, — Теперь я точно знаю, что наши с дочерью проблемы — действительно самые важные. И решать их мы будем без него.

Я посмотрела на Лену, на её большие, полные слёз глаза. Она смотрела на меня, и я видела в них страх, но и что-то другое – зарождающуюся решимость. Я кивнула ей. Это был кивок согласия и поддержки. Молчаливый обет. Война только началась, но теперь я точно знала, кто мой враг. Не только он, но и эта боль, это унижение, которое он принёс.

Внутри у меня всё заледенело. Каждая клетка, каждый нерв будто превратились в осколки льда. Глупая, истеричная часть моего сознания хотела переспросить: «Что? Не послышалось? Этого не может быть!» Но другая, более сильная и гордая, отчаянно желала одного — чтобы эти слова никогда не долетали до моего слуха. Чтобы этот стриптиз-клуб, эти женщины, это публичное унижение остались в параллельной вселенной, где меня не существует.

Заведующая стояла и смотрела на меня. И не просто смотрела — она впивалась в меня взглядом, полным ненасытного, живого любопытства. В её глазах я читала явное ожидание — вот сейчас, сейчас она рухнет на кровать, зарыдает, начнёт рвать на себе волосы и выливать грязные подробности личной жизни. Она ждала от меня чуть ли не «цыганочки с выходом», спектакля себе на потеху, чтобы потом с самодовольным видом пересказать это в курилке.

И от этой бестактности, от этого голодного взгляда, внутри меня начал просыпаться и закипать тот самый вулкан, что секунду назад был скован льдом. Ярость раскаленным свинцом заполнила жилы. Я почувствовала, как пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются мышцы.

— Вам не кажется, — я процедила сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обжигающе-холодным, — что вопросы личной жизни пациентов к вашей работе не имеют никакого отношения? И вас, мягко говоря, это не касается?

Женщина отпрянула, как от внезапного толчка. Она напускно изобразила смущение, прижала руку к груди, но я отчетливо видела в ее глазах досаду. Она так ждала скандала, истерики, а получила ледяную стену.

Я зло скрипнула зубами, чувствуя, как скулы свело от напряжения. Сейчас главное — Лена. Только Лена и Платоша. Они — мой мир, моя реальность.

— Консультацию дайте мамочке молодой по грудному вскармливанию, — сказала я, и мой голос снова обрел металлическую твердость, — и больше мы вас не задерживаем.

Врач, сбитая с толку таким поворотом, засуетилась. Ее позерство мгновенно испарилось, сменившись профессиональной суетой. Она подошла к Лене, стала расспрашивать о симптомах, осторожно попросила показать грудь.

Лена, бледная и испуганная, покорно выполняла ее указания, украдкой бросая на меня взгляды, полные боли и немых вопросов.

Вердикт был ожидаемым, но от этого не менее тревожным.

— У вас начался застой молока, лактостаз, — констатировала врач, уже без всякого издевательства в голосе. — Нужно прикладывать ребенка как можно чаще, но... — она сделала паузу, — я не видела вашу историю болезни, думаю, сначала необходимо сцедить все молоко молокоотсосом. Вам наверняка вводилось много агрессивных препаратов, ребенку это может навредить. Первую порцию — только сцедить и вылить. Потом можете возобновлять кормление.

Я кивнула, принимая эту информацию как боевую задачу. Хорошо. Будем сцеживать. Будем кормить. Будем решать проблему, которая есть здесь и сейчас.

А все, что творится за стенами этой больницы — весь тот цирк с его проигрышами и проститутками — пусть остается там. У меня здесь идет своя война. Где здоровье моих близких под угрозой.

Я отошла и отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю серый больничный двор. Я не могла смотреть на Лену — на её бледное, потерянное лицо, на глаза, в которых плескался тот же самый шок и неверие, что и во мне.

Она кивала врачу, но взгляд её был пустым, она явно не слышала ни слова. Она то и дело бросала на меня встревоженные взгляды, и я понимала — она тоже хочет спросить: «Мама, это правда? Скажи, что нам послышалось».

Но мы обе знали, что не послышалось. Эта правда была слишком реальной.

Новинка от Селены Лан
https://litnet.com/shrt/WN-5

Глава 12

Неожиданно в тишине палаты, нарушаемой лишь ровным дыханием Платоши, прорезался настойчивый, вибрирующий звонок.

Все — я, Лена, даже заведующая — резко замолчали и уставились на сумку, из которой доносился этот звук. И в этой тяжелой, гнетущей тишине все мы, без единого слова, однозначно поняли.

Это звонил он.

Лена замерла, ее пальцы вцепились в край одеяла. Ее широко раскрытые глаза, полные боли и недоумения, были прикованы к моей сумке.

Заведующая застыла с профессионально-бесстрастным лицом, но в ее глазах читалось неприкрытое любопытство. Она ждала. Ждала, каким будет мой следующий шаг.

А телефон звонил. Настойчиво, требовательно, раздирая тишину, в которой еще висели отзвуки только что произнесенного приговора.

Внутри все сжалось в тугой комок — из обиды, гнева и леденящего страха.

Я медленно протянула руку к сумке. Каждое движение давалось с трудом. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Я вынула его. На экране светилось его имя. То самое, что когда-то заставляло мое сердце замирать от нежности, сжиматься от любви.

Теперь оно было проткнуто тысячами игл. Кровоточило и болело.

Сейчас он будет оправдываться. Или, что хуже, врать.

Я посмотрела на дочь. На ее осунувшееся лицо, на синяки под глазами. Вспомнила, как она боролась за жизнь, пока он... «участвовал в турнире»…

И тогда что-то щелкнуло.

Мой палец лег на кнопку. Не на ту, что принимает вызов, а на соседнюю. Я провела им по экрану, и настойчивый звонок оборвался, уступив место гробовой тишине.

— Мама... — прошептала Лена.

— Всё, — тихо, но четко сказала я, опуская телефон на тумбочку. — Мне ему нечего сказать.

В палате повисла звенящая тишина.

Врач, поняв, что зрелища не будет, с неохотой засобиралась.

— Ну, если всё ясно... Молокоотсос пришлю. — Она бросила на меня последний оценивающий взгляд, полный невысказанного разочарования, и вышла.

Когда дверь закрылась и мы остались наедине, всё внутри оборвалось. Воздух будто выкачали из палаты. Глоток за глотком, я пыталась вдохнуть полной грудью, но не могла. Комок в горле сжимался всё туже, грозя перекрыть дыхание.

Стриптиз-клуб... Проститутки... как же это отвратительно. На всю страну… на весь мир!

Меня жег не его обман. А, скорее, моё унижение. Унижение женщины, которая отдала этому человеку лучшие годы, верила, строила общую жизнь, рожала ему дочь, поддерживала... А он... Он предпочёл грязь. Публичный позор. И ведь знал, знал, что это станет достоянием общественности! Значит, ему было всё равно. На меня. На Лену. На репутацию, которую мы так берегли.

Перед глазами поплыли пятна. Я смежила веки, пытаясь выдавить жгучую влагу, подступающую к глазам.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я не могла позволить себе дать слабину. Не перед Леной. Она и так напугана, искалечена, её мир рухнул в одночасье. Если я свалюсь сейчас, ей будет не на кого опереться.

Я сделала ещё один судорожный, прерывистый вдох, заставляя лёгкие работать. Разжала пальцы, вонзившиеся в ладони, и медленно обернулась к дочери.

Она сидела, прижав спящего сына к груди, и смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она тоже не плакала. Она ждала. Ждала моего решения.

И в этой тишине, в этом полном доверии и беззащитности, была такая бездна детской боли, что моё сердце сжалось с новой силой.

Я подошла к её кровати, села на край и осторожно, чтобы не разбудить внука, обняла её за плечи. Она прижалась ко мне лбом, и всё её тело содрогнулось от сдерживаемых рыданий.

— Всё будет хорошо, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Я гладила её волосы, чувствуя, как по моей собственной спине бегут мурашки от пробирающего до нутра холода, — Мы справимся.

День тянулся мучительно медленно. Мы с Леной почти не разговаривали, погруженные каждая в свои мысли. Тишину нарушал только писк молокоотсоса и тихое кряхтение Платоши, которого Лена, преодолевая боль в ребрах, снова и снова пыталась приложить к груди после сцеживания. Казалось невероятным, но нас действительно оставили в покое. Ни врачи, ни медсестры — никто не нарушал наше уединение.

Неужели в этом царстве равнодушия нашлась капля такта? — с горькой иронией подумала я.

Когда за окном стемнело и в коридоре зажглись тусклые лампы, в палату без стука ввалился Игнат. Он был румяный, запыхавшийся, словно бежал через весь город с самого аэропорта.

В одной руке он сжимал огромный букет роз, в другой — тяжелый пакет, из которого выглядывали дорогие сладости и фрукты.

— Леночка! Солнышко! — его громкий, счастливый голос оглушительно прозвучал в тихой палате. Он бросился к кровати, но, увидев бледное лицо жены и спящего ребенка, резко затормозил. — Боже, как я переживал! Связь была ужасная, я не мог дозвониться! Как ты? Как малыш?

Он опустил свои дары на тумбочку и устремился обнимать Лену, но я уже поднялась с места.

— Я... я вас оставлю, — тихо сказала я, чувствуя, как накатывает новая волна усталости и той самой «поганоты» на душе, что разъедала меня изнутри весь день.

Мне было невыносимо видеть это проявление любви и заботы, такой искренней и настоящей, в то время как моя собственная жизнь лежала в руинах. Я потянулась к халату.

— Нет, мам, останься! — Лена посмотрела на меня, и ее глаза, только что засиявшие при виде мужа, наполнились слезами. Она все поняла. Поняла, почему я хочу сбежать. И от этого осознания ее собственное счастье стало для нее пыткой. Ее губы задрожали. — Пожалуйста...

Но было уже поздно. Моя попытка уйти, чтобы не омрачать их встречу, стали последней каплей. По ее щекам покатились тихие, горькие слезы.

Игнат, растерянно глядя то на плачущую жену, то на меня, замер в нерешительности.

Новинка от Киры Тумановой!

https://litnet.com/shrt/sRxi

Глава 13

Игнат, наконец, заметил гнетущую атмосферу в палате. Его искренняя, до этого момента широкая улыбка, потухла, словно свеча, задутая резким порывом ветра. Взгляд, обычно теплый и внимательный, стал серьезным, сосредоточенным, словно он пытался прочесть невысказанное на лице жены.

Он осторожно, почти трепетно, сел на край кровати, касаясь ее ноги, поглаживая, а затем мягко взял Лену за руку. Он не мог понять, что происходит и был встревожен.

— Что-то случилось? — тихо спросил он, его голос звучал непривычно мягко, почти сдавленно. — Что-то с малышом? С тобой? Ты так побледнела...

Лена, всхлипывая так, что ее плечи дрожали, вытирая слезы тыльной стороной ладони, покачала головой. Движение было слабым. Моя малышка все еще не оправилась от случившегося.

— Нет... не с нами... — она сглотнула, пытаясь справиться с комом в горле, который не давал ей говорить. — Нам тут... одна врач сказала... — она запнулась, и ее глаза, полные слез, обратились к моим. — Был репортаж по новостям... Про папу.

Игнат нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Про Юрия Сергеевича? Ну да, я слышал, он турнир провалил. Обидно, конечно, для него, но... неужели из-за этого такой вид?

— Не про турнир! — выдохнула Лена, и ее голос снова задрожал, сорвался на вскрик. — Про... про то, что его поймали в стриптиз-клубе. С... с девушками. Это же чушь, да? Наверное, конкуренты вброс сделали, фотошоп... Мы же ничего не знаем толком... — она говорила это все быстрее, слова сыпались из нее, словно она боялась, что любая пауза даст возможность этой ужасной правде окончательно укорениться. Она бросала на меня умоляющие взгляды, словно пытаясь убедить не только мужа, но и самую себя, цеплялась за эту тонкую, прозрачную соломинку — за возможность, что все это просто страшный сон, ошибка, чья-то злая, жестокая шутка.

На миг я замерла. А потом я встретила ее взгляд.

И в ее глазах, помимо отчаянной надежды, я увидела то, что разбивало мое сердце вдребезги. Она сама в это не верила. Совсем. Она просто отчаянно, до боли в груди, пыталась найти слова, которые хоть на секунду сняли бы с моей души этот неподъемный камень, успокоили бы меня, дали бы ложную, но такую желанную передышку.

Моя дочь, сама измученная тревогой и болью, пыталась защитить меня.

Этот порыв был таким чистым, таким горьким и таким беспомощным, что у меня внутри все оборвалось. Вся моя накопившаяся ярость, все оскорбленное самолюбие, весь гнев отступили перед этой простой и страшной правдой: моя дочь, видя мое страдание, была готова закрыть глаза на очевидное, лишь бы мне не было так больно.

Это было невыносимо.

Я медленно подошла к ней, села на кровать с другой стороны, так, чтобы оказаться между ней и Игнатом. Взяла ее руку. Мои пальцы, которые сейчас казались такими сильными, обхватили ее холодные, дрожащие пальцы.

— Не надо, родная, — тихо сказала я, мой голос был хриплым от подступивших слез, которые я сдерживала. — Не надо его выгораживать, даже ради меня.

Я посмотрела на Игната. Его лицо выражало смесь шока, непонимания и какого-то глухого, зарождающегося гнева. Он смотрел на меня, потом на Лену, его взгляд был полон вопросов, на которые я сейчас должна была дать ответ.

— Да, — подтвердила я его немой вопрос, и голос мой прозвучал устало, но твердо, — Похоже, это правда. И нам теперь придется с этим жить. Репортеры просто так не успокоятся. Такая сенсация. Душу вытрясут. Уверена, возле нашего дома уже дежурят.

Игнат слушал, и его лицо постепенно темнело. Сначала недоумение сменилось шоком, затем – растущим возмущением. Он смотрел то на Лену, которая прижимала к себе их тихо спящего сына, Платона, то на меня, и в его глазах читалось нарастающее негодование.

— Я его знать не хочу, — прозвучал мой голос, и он был тихим, но в нем звенела сталь. Вся боль, все унижение, которые я испытывала за последние годы, вся горечь от его предательства выкристаллизовались в эту холодную, беспощадную ясность. — Он предатель. Он бросил нас с Леной и Платоном после аварии, когда мы были как никогда уязвимы. Не позаботился, не защитил. Я бы не простила ему одного этого, даже без всего этого позора и грязи. А теперь... теперь я его вовсе знать не хочу.

Лена вытерла последние слезы и сжала мою руку. В ее взгляде, сквозь боль, которую она испытывала, пробивалась та же стальная решимость. Она подняла голову, ее глаза встретились с моими.

— Да, мам, — прошептала она, ее голос был полон детской, но такой искренней поддержки. — Ты права. И ты должна его наказать. Этого нельзя так оставлять.

— Не просто наказать, — поправил Игнат, — Нужен скандальный развод. Такой, чтобы все видели, кто здесь жертва, а кто — виновник. Чтобы ваше имя, имя Крымовых, которое вы с ним когда-то строили, которое он теперь так опорочил, осталось незапятнанным. Чтобы все поняли — вы и ваши дети не имеете ничего общего с его грязью. Пусть он свой позор сам и отмывает. Если сможет.

В голове сами собой, выстраивались четкие, безжалостные, но верные планы мести. Слова Игната упали на благодатную почву. Но в то же время от всего этого было так гнусно и отвратно.

Игнат мрачно кивнул, его взгляд стал твердым, решительным. Он словно принял мою волю как свою.

— Я с вами, — сказал он просто, без лишних слов. — Что нужно делать? Я помогу. Всем, чем смогу. У меня есть связи, возможности... Мы сделаем все, чтобы он ответил за это.

В его словах не было ни капли сомнения, никакой неуверенности. Он был на нашей стороне. На стороне семьи. И это давало мне силы.

Я посмотрела на них — на дочь, на зятя, на спящего внука, наконец, сытого и уютно причмокивающего во сне.

Впервые за этот бесконечный, полный боли и унижения день я почувствовала не просто отчаяние или ярость, а настоящую, мощную силу. Силу правды. Силу семьи. Силу матери, которая защищает своих детей. И я знала, что мы справимся. Мы пройдем через это.

Игнат поднялся и помог Лене переложить малыша в люльку.

Глава 14

Тишина в палате была звенящей, нарушаемая лишь ровным дыханием Платоши. После нашего разговора с Игнатом повисло тяжёлое молчание. Мы понимали — надо действовать.

Дверь в палату резко открылась, и на пороге появилась та самая заведующая, лицо ее было напряженным и недовольным.

— Васильева, готовьтесь с ребенком к переводу в детское отделение, — бросила она, даже не поздоровавшись. — А вас, Крымова, — кивнула в мою сторону, — выпишем под наблюдение участкового. Лежать вам тут уже незачем.

Игнат шагнул вперед, заслоняя нас собой.
— Подождите. Мы хотим остаться все вместе. Чтобы пройти качественное обследование, может витамины какие-то покапать. Нужна одна палата на всех.

Врач фыркнула.
— Это не гостиница и не санаторий! Если хотите знать, больница вообще переполнена. А вы тут устроили… Не пойми что! Ребенок должен быть под наблюдением педиатров, а они, — ее взгляд снова скользнул по нам с Леной, — числятся в травматологии. Так что не собираюсь я с вами торговаться. Как вариант, ребенок в детское отделение в сопровождении отца, а вы, — она посмотрела на меня, — остаетесь здесь. Или...

— Я не расстанусь с сыном! — Лена, до этого молчавшая, вдруг вскрикнула, и ее голос сорвался на слезы. Она инстинктивно прижала к себе Платошу, который испуганно захныкал. — У меня все болит, я сама его не могу ни взять, ни положить как следует! Я не справлюсь одна!

— Что вы тут вообще устроили? — заведующая повысила голос, ее терпение лопнуло. — Я не нянька вам! Ребенок здоров, его держали здесь только ради вас! Тогда мы его выпишем.

— Подождите! — я вставила, чувствуя, как у меня самой начинает взрываться голова от этой неразберихи. — Скажите честно, есть нет острой необходимости в госпитализации ребенка, если он здоров, зачем его разлучать с матерью, которая его кормит?

— Я уже сказала! — врач была непреклонна. — Правила есть правила. Ребенок — в детское, мать — с ним или одна здесь. Третьего не дано.

Лена разрыдалась, ее плечи тряслись. Платоша, чувствуя материнское отчаяние, зашелся в крике. Игнат стоял, сжав кулаки, его взгляд метался между плачущей женой и непреклонной врачом.

Боже, какая же это была каша! Что нам делать? Как найти выход, чтобы не разъединяться в этот самый страшный момент, когда мы нужны друг другу как никогда? Казалось, стены больницы смыкались вокруг нас, словно в фильме ужасов, душа и угнетая, не оставляя шанса на простое человеческое решение.

Игнат, не в силах больше слушать этот абсурд, резко развернулся, взял врача под локоть и вышел с ней из палаты. Дверь захлопнулась, но почти сразу мы услышали его голос в коридоре — громкий, чёткий, полный неукротимой воли. Я не разбирала слов, но тон был ясен: он не просил, он требовал и не принимал отказа.

Я тем временем села на край кровати к Лене, обняла её за плечи.
— Тихо, родная, тихо, — шептала я, покачивая её вместе с плачущим Платошей. — Игнат всё уладит. Он не оставит нас. Дыши, солнышко, дыши.

Её слёзы медленно стихали, сменяясь глухой, вымотанной покорностью. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и слушали, как за стеной решалась наша судьба.

Шаги в коридоре затихли. Через несколько минут дверь снова открылась. Вошёл Игнат. Лицо его было серьёзным, но в глазах горела победа.
— Всё. Есть вариант. Мы можем уезжать, — он выдохнул. — Можно нанять профессиональную сиделку, с медицинским образованием. Она будет круглосуточно с Леной: ставить капельницы, делать уколы, следить за всеми назначениями. А врач из больницы будет приезжать на дом раз в день, контролировать состояние. Я уже всё узнал.

Мы буквально выдохнули с облегчением. Лена закрыла глаза, и по её лицу разлилось блаженное избавление.

Дом. Свой дом, своя кровать, а не эти стерильные, пахнущие отчаянием стены.

Я засуетились, начала кое-как собирать наши нехитрые пакеты, мечтая поскорее оказаться за пределами этого места.

И тут, словно злая фурия, в палату влетела заведующая. Её лицо исказилось от бессильной ярости.
— Что вы творите?! — её визгливый крик заставил нас вздрогнуть. Она ткнула пальцем в сторону Лены. — Эта женщина только вчера была в реанимации! У неё была черепно-мозговая травма! Это самоуправство! — Она выхватила из кармана халата несколько бланков и швырнула их на тумбочку. — Пишите отказ от госпитализации! И расписку, что берёте на себя всю ответственность! Если она впадёт в кому по дороге домой или ночью у вас на руках, это будет на вашей совести! Вы понимаете это?! Травма головы — это очень серьезно!

Она стояла, тяжело дыша, выжидающе глядя на нас. В палате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Её слова, как обухом, ударили по нашей минутной эйфории, жестоко напомнив обо всех рисках и том, что со здоровьем шутки плохи.

Не пропустите!
Новинка литмоба от Анны Жуковой!

https://litnet.com/shrt/iG8X

Глава 15

Игнат не дрогнул под её взглядом. Он оставался поразительно спокоен, его голос был ровным и деловым.

— Скажите, а что с ребёнком? — перевёл он разговор. — Ему необходима госпитализация? Мне ранее говорили, что он полностью здоров.

Заведующая, сбитая с толку его тоном, на мгновение растерялась.
— Ребёнок... да, в порядке. Его можно выписывать. Мы вам, вообще-то, навстречу шли, хотели сохранить грудное вскармливание для матери, а вы... — она снова вспыхнула, — вы сами не знаете, чего хотите! Всю больницу мне на уши подняли! Думаете, вы какие-то особенные и можете все правила нарушать?

— А если мы будем привозить ребёнка Лене на кормление по графику? — невозмутимо спросил Игнат, как будто не слышал её вспышки.

— Не положено! — отрезала она. — Есть строгие часы приёма для посетителей!

Игнат медленно кивнул, словно получил всю необходимую информацию.
— Всё понятно. Мы здесь не останемся. Выйдите, пожалуйста, — его голос стал твёрдым и холодным. — Нам нужно наедине обсудить ситуацию с родными. Готовьте, пожалуйста, все необходимые документы для выписки.

Заведующая, не найдя что возразить, с гневным фырканьем вышла, громко хлопнув дверью.

Как только дверь закрылась, Игнат повернулся к Лене, которая смотрела на него с надеждой и страхом.
— Леночка, не волнуйся. Я уже всё решил. Мы не остаёмся в этой дыре. Я тебя положу в частную клинику. В «Евромед». Там тебе и Платоше будет лучше. А Светлану Анатольевну на дневной стационар. Она будет приезжать и тебя проведывать, и врачу показываться.

Сборы заняли меньше часа. Врач из частной клиники, куда позвонил Игнат, заверил, что для Лены и ребёнка есть всё необходимое, а мое присутствие не требуется — у них первоклассный персонал, который окажет мамочке всю необходимую помощь.

Когда машина с Леной, Платошей и Игнатом скрылась за воротами больницы, я села в такси и поехала домой.

Такси остановилось у знакомых ворот. Мой дом. Большой, красивый, когда-то он должен был стать нашим семейным гнездом, наполненным смехом детей и внуков, домашним уютом. Сейчас он стоял молчаливый и чужой, напоминая о моей жизни, что лежала в руинах.

Я смотрела на него, и в горле вставал горький ком. Всё разрушено. Всё. Хорошо хоть дети целы... Я бы никогда себе не простила, если бы...

Я потянулась к сумочке, чтобы найти пульт от ворот, и тут до меня дошло. Телефон, который был и ключом, и связью с миром, — мёртв. Севший еще в больнице, где у меня не было зарядки. Волнение заставило пульс биться чаще. Я не могу попасть домой. Что же делать?

— Извините, — голос мой дрогнул, — не могли бы вы посигналить? Я не могу открыть ворота. Может, помощница услышит...

Он кивнул и коротко нажал на гудок. И в этот момент, словно стервятники, почуявшие легкую добычу, из машины, стоявшей чуть в отдалении, вынырнули двое.

Впереди всех — бойкая девица с неестественно яркой помадой и диктофоном, нацеленным на меня, как дуло оружия.

— Здравствуйте, Светлана! Мы с канала «Жёлтые новости»! — её голос был нарочито громким, слащавым и агрессивным одновременно. — Прокомментируйте, пожалуйста, выходку вашего мужа! Как давно вы подозревали, что он вам изменяет? Правда ли, что он предпочитает девушек лёгкого поведения?

У меня перехватило дыхание. От такой наглости, от этого вопиющего бесстыдства, которое вломилось в мое личное горе, я онемела. Я инстинктивно отшатнулась, пытаясь оттолкнуть её, но она, словно пиявка, впилась в мой рукав.

— Светлана! А правда, что вы сами довели его до такого? Говорят, вы давно жили как партнеры по бизнесу, каждый своей жизнь? Для вас такое поведение мужа не новость? Он искал на стороне то, чего не находил дома?

Рядом с ней возник оператор с камерой, объектив которой с ненасытным любопытством выискивал на моём лице следы слёз, отчаяния, гнева. С другой стороны, подскочил ещё один парень, снимающий нас на телефон.

— Немедленно прекратите! — мой голос сорвался.

Сил все еще было мало и я не могла оттолкнуть эту наглую девицу. Та же своего упускать не собиралась, вцепилась меня как клещ!

— А как вы отреагировали на видео из клуба? Вы его видели? Что почувствовали? Собираетесь ли вы простить его ради дочери и внука?

Их вопросы сыпались на меня градом, грязные, провокационные, цепкие. Они хватали меня за руки, не давая уйти, их лица были искажены хищным азартом. Мир сузился до этого круга позора и наглости.

И тут таксист, видя мою полную растерянность и ужас, нажал на гудок. Еще, еще и еще. Долго, отчаянно, заглушая их мерзкие голоса. Этот оглушительный рёв был единственным спасением.

И я увидела её — нашу Галину. Она, услышав шум, бежала по дорожке от дома, её лицо было перекошено возмущением. Она размахивала руками, что-то кричала в сторону журналистов.

Я, едва сдерживая слёзы облегчения, бросилась к ней, к своему спасительному дому, оставив за спиной эту стаю голодных гиен.

Я ввалилась в прихожую, едва успевая захлопнуть тяжелую дверь за собой, словно отсекая тот жуткий мир, что остался снаружи. Прислонилась спиной к прохладному дереву, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

— Ланочка, голубушка ты моя! — Галина, наша помощница, женщина лет шестидесяти, которая была в доме уже больше десяти лет и стала почти что членом семьи, металась рядом, ее доброе, морщинистое лицо было бледным от испуга. — Я в окошко всё видела! Эти... стервятники! Как они посмели?! И этот... этот охальник твой! — ее голос дрожал от возмущения и неподдельной боли за меня. — Да как он мог, а? На всю страну осрамиться, срамота одна, позор! Ох, деточка, как же тебе нелегко-то... Ты в курсе? Он уже в городе. Явился не запылился.

Не пропустите новинку Литмоба от Ирмы Шер

https://litnet.com/shrt/H65s

Глава 16

— … Ты в курсе? Юрий Сергеевич уже вернулся.

Я застыла на месте, переваривая эту информацию. В голове вдруг возникла полная путаница. Юра? Уже здесь? После всего, что случилось — после аварии, предательства, после этого грязного скандала в новостях — он просто взял и вернулся домой, как будто ничего не произошло? Да как он посмел?

Злость подкатила к горлу комом. Не какая-то драматичная ярость, когда хочется психовать и руки заламывать. О-о-о не-е-ет… это было тихое, глухое возмущение. Разрастающееся из глубины души, зудящее и вибрирующее, и его гул нарастал.

Как он мог? Бросить нас с Леной и малышом в больнице, устроить весь этот срамной цирк со своим позором... И теперь приехал, ожидая, что всё будет как раньше?

Мысль о том, чтобы встретиться с ним сейчас, вызывала отторжение. Я не была готова смотреть ему в глаза. Не хотела слушать его оправдания или, что не мало вероятно, упрёки. Всё, что я чувствовала — это усталость и обиду за детей, за себя, за разрушенное доверие.

— Спасибо, Галя, — наконец выдавила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я... я, наверное, поднимусь в свою комнату.

Мне нужно было просто побыть одной. Чтобы никто не трогал. Чтобы этот день наконец закончился.

Она судорожно поправила фартук, ее руки тряслись.
— А Леночка? Как она? И малыш, Платоша? Живы, здоровы? Господи, благодарю тебя, хоть детки-то целы...

— Галина... — я выдохнула, снимая, наконец, пальто, но чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и пережитого шока. — Всё... всё расскажу. Позже. Дай дух перевести... Голова кругом... Завари, пожалуйста, чаю. Покрепче.

— Сейчас, родная, сейчас! — она бросилась на кухню, и вскоре донесся успокаивающий звон посуды и уютное шипение чайника.

Я прошла в гостиную и опустилась в свое любимое кресло, погружаясь в мягкую обивку.

Закрыв глаза, я пыталась отогнать прочь навязчивые лица журналистов, их цепкие руки и гнусные вопросы. Но они въелись под кожу, как медленный яд.

И сквозь этот хаос пробивалось главное: я была дома. Пусть ненадолго. Пусть этот дом был уже не тем. Но здесь меня ждал горячий чай и человек, которому я была не безразлична. И пока это было так, можно было дышать. Можно было собирать силы для новых битв.

Я только взяла в руки тяжелую, согревающую кружку, закрыла глаза, вдыхая терпкий, обжигающий пар и уютный аромат бергамота. Это была первая за долгие дни попытка успокоиться, почувствовать под ногами хоть какую-то твердь.

И тут услышала шаги. Тяжелые, мужские, слишком знакомые. Я замерла, не открывая глаз, словно надеясь, что это мираж. Но нет.

Он стоял в дверном проеме.

Юрий. Мой муж. Вид у него был... не раскаивающийся, это уж точно. Не затравленный. Уставший, да. Но в его глазах читалось скорее раздражение, чем вина.

— Света, — его голос прозвучал чуть хрипло. Он проигнорировал Галину, которая застыла рядом с испуганным лицом. — Надо поговорить.

Я медленно поставила кружку на столик. Звон фарфора о стеклянную столешницу прозвучал оглушительно громко в тишине гостиной. Тепло, которое только начало разливаться по телу, сменилось леденящим холодом.

— О чём? — мой собственный голос показался мне чужим, плоским и безжизненным. — О том как ты нас с дочерью бросил после аварии? Или о стриптиз-клубе?

Он раздраженно поморщился, будто я сказала что-то неприятное и несущественное.

— Не надо истерик. Всё не так, как кажется. Меня подставили. Конкуренты. Это вброс.

Я смотрела на него, на этого человека, с которым прожила двадцать лет, и не узнавала его. Его взгляд. Злой, бегающий. Плотно сжатые губы в тонкую линию. Глубоко пролегшая меж бровей морщина.

— Подставили? — я тихо и нервно рассмеялась, и этот звук был горьким и безрадостным. — Тебя что, за руки держали, когда ты туда шёл? Или опоили и заставили проституток обнимать? Уходи, Юрий. Мне нечего тебе сказать. Пусть наши адвокаты общаются. У меня есть на что нервы тратить. Моя дочь и внук в больнице. Но тебе же не до них. Такие мелочи тебя не волнуют, когда за яйца прижали, да?

Он не двигался с места. Его взгляд разъяренный, тяжелый скользнул по Галине.
— Галина, оставьте нас.

Но Галина, к моему удивлению, не сдвинулась с места. Она сжала полотенце в руках и с вызовом посмотрела на него.

— Лана плохо себя чувствует. Ей нужен покой. Она только из больницы. Может быть завтра поговорите, Юрий Сергеевич?

Он смерил её взглядом, полным презрения, затем снова перевёл его на меня.

— Развернулась и вышла. Я сам решу где и когда мне разговаривать. Или вам ваше место надоело? — его угрожающий тон практически перешел в рык.

Я резко встала.
— Ты ничего не перепутал, Крымов? Тон свой сбавь! Галина, оставьте нас пожалуйста, — я через силу улыбнулась своей помощнице, оценив ее мужество и отвагу, как она бросилась меня защищать.

Женщина колебалась, она с тревогой всматривалась в мои глаза, но в итоге кивнула и вышла.

— Я не уйду, пока мы не поговорим. Это мой дом.

В его словах прозвучала привычная уверенность хозяина.

Но все мое нутро было накалено до предела. Моя душа рвалась и металась. Это мой дом! Я всю жизнь положила на его строительство и ремонт. Я здесь контролировала постройку каждого закутка, занималась выбором каждой статуэтки. Создавала тепло и уют. Я здесь растила дочь. Юрий же мотался по своим турнирам и офисам. Здесь нет ничего, принадлежащего ему.

И я за свой дом буду бороться до конца. Как и за свое право на честное к себе отношение! Не позволю этому скоту вытирать о себя ноги…

Не пропусти новинку литмоба от Лии Латте

https://litnet.com/shrt/tEo4

Глава 17

— Хорошо, Юрий, — мой голос звучал ровно, словно я говорила о погоде, а не о своей жизни, растоптанной им. — Говори, чего ты хочешь, и я пойду отдыхать. Мне нужно восстановиться.

Я не лгала. Со здоровьем, к счастью, уже было значительно лучше, чем несколько дней назад, но одно лишь нахождение в одной комнате с этим человеком, с этим предателем, разъедало меня изнутри, словно едкий яд, медленно, но верно отравляя каждую клеточку моего существа.

Он выпрямился, и в его глазах, еще недавно полных ярости, промелькнуло что-то похожее на облегчение. Или, может, это была лишь игра, очередная попытка манипуляции.

— Ты должна сделать официальное заявление перед прессой, — произнес он с таким ожесточенным выражением лица, и каждое слово ложилось на мои нервы, как новая пощечина. — Ты должна сказать, что у нас все нормально, что это был просто какой-то нелепый инцидент, какая-то ошибка. И главное — что меня подставили. Конкуренты. Это какой-то вброс, понимаешь?

Я смотрела на него, на этого человека, с которым прожила двадцать лет, который был моим мужем, моей опорой, моей любовью, и не узнавала его.

Его взгляд. Он был уже не просто бегающим, он был злым, почти хищным. Плотно сжатые губы, обычно образующие такую красивую, уверенную линию, теперь превратились в тонкую, нервно сжатую линию. Глубоко пролегла меж бровей морщина, отпечаток бессонных ночей или… может… то был отпечаток постоянной лжи?

— Что? — я тихо, нервно рассмеялась, и этот звук был горьким, болезненным, — Заявление? Я должна? Ты что, Юрий, совсем с ума сошел? Крымов, может это ты головой ударился, а не я? Ты думаешь, я поверю в этот бред и сказочку в то, что тебя «подставили»? Я не собираюсь участвовать в цирке. Если тебе нравится быть клоуном — ни в чем себе не отказывай!

— Я сказал, ты сделаешь, — он снова повысил голос, и в его тоне уже не было прежней уверенности, скорее — отчаянная, звериная попытка сохранить контроль над ситуацией.

Я видела, как он нервничает. Эти дни, должно быть, не прошли для него бесследно. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, и он словно постарел на несколько лет. Мой всегда холеный, одетый с иголочки муж, который даже в самые трудные времена, когда денег едва хватало на жизнь, всегда следил за собой. Его руки были безупречны, одежда – всегда идеально выглажена, прическа – словно только что из салона.

Я влюбилась в него именно такого – правильного, умного, стильного. А с годами, когда он сделал себя, свое имя настоящим брендом, когда стал популярен, мое восхищение им только выросло.

Он был для меня эталоном успеха, образцом того, как человек может сам себя создать. Он был моим идеальным мужчиной.

Но никогда я не слушала злых пересудов за спиной, никогда не проверяла его телефон, не устраивала сцен ревности. Я любила его, и была уверена, что он любит меня.

Да, он не был романтиком в общепринятом смысле этого слова. Скорее, прагматиком. Вместо букетов цветов он дарил мне то новый, удобный диван в гостиную, когда мы наконец смогли себе его позволить, то современный блендер, когда родилась Леночка. И, что самое ценное, я действительно мечтала о тех подарках. У нас с деньгами тогда было непросто, а он умудрялся мои самые заветные, пусть и бытовые, мечты превращать в реальность.

И вот сейчас я смотрела на этого красивого, сильного мужчину, и не чувствовала ничего, кроме острой, режущей боли. Боль, которую я завязала самым тугим, невидимым узлом и спрятала глубоко-глубоко в душе, подальше от посторонних глаз.

Я не могла себе позволить сейчас дать слабину, показать ему, как сильно он меня ранил. Потом. Я еще дам волю чувствам, позволю себе оплакать разрушенное прошлое. Но не сейчас. Не перед ним.

— Я тебе ничего не должна, Юра, — мой голос стал тверже, в нем появилась сталь, которой, казалось, еще несколько дней назад во мне не существовало, от слова совсем. — Никаких заявлений. Никакой лжи. А вот ты… Ты заплатишь. За каждую слезу моей дочери, за каждый унизительный взгляд, которым меня теперь провожают знакомые, за каждое худое слово, которое теперь бросают в адрес нашей семьи. Я засужу тебя, Крымов. Ты ответишь за все.

Его лицо исказилось, черты, которые еще минуту назад казались мне знакомыми, стали чужими, пугающими. Резким, неистовым движением он кинулся ко мне, его руки, сильные, крепкие, впились в ткань моего платья, схватив за грудки.

— Ты не посмеешь! — выдохнул он, его голос сорвался на хриплый рык, полный ярости и отчаяния. — Не вздумай, Лана!

Он встряхнул меня, так сильно, что у меня зубы стукнули друг о друга, мир перед глазами на мгновение померк.

Но, как ни странно, страха не было. Вместо него, нахлынуло такое острое, всепоглощающее чувство боли, что я едва могла дышать. Боль от того, что я видела его таким – агрессивным, изрыгающим черные, ядовитые слова. Боль от осознания того, за что со мной так?

Когда между нами все рухнуло? Когда двадцать лет общей жизни рассыпались в прах, как карточный домик? Ведь еще совсем недавно мы были единым целым, одной командой, одним дыханием.

— Руки от меня убери, — проговорила я.

Мой голос звучал неожиданно тихо, но в нем появилась твердость, непоколебимая, словно высеченная из камня. Эта твердость, видимо, была настолько непривычна для него, настолько выбивала из колеи его привычный мир, где я всегда была покладистой, где я всегда подчинялась, что он, словно споткнувшись о мои слова, растерянно отпустил меня.

Его руки, еще секунду назад сжимавшие меня с такой силой, безвольно повисли вдоль тела. В его глазах, на мгновение, отразилось недоумение, словно он увидел не ту женщину, которую знал, а совершенно незнакомое существо.

— Я с тобой развожу, Крымов! И видеть тебя не желаю. Уезжай по-хорошему…

Новинка литмоба от Тианы Раевской

https://litnet.com/shrt/9po2

Глава 18

— Я видеть тебя не желаю! Уезжай по-хорошему, пока я не вызвала полицию.

— Лана, ты там в больнице не тех таблеток съела? Какую полицию? Я у себя дома вообще-то.

Он отступил на шаг, его дыхание все еще было тяжелым, но ярость в глазах начала сменяться холодным, неприятным расчетом, как если бы он сбросил маску разъяренного зверя и надел маску расчетливого хищника.

— Ты думаешь, все так просто? Ты самая умная и хочешь быть хорошенькой и добренькой? Выйти, не замаравшись? — прошипел он, его голос был низким и угрожающим. — После двадцати лет вместе? Ты останешься ни с чем, Лана. Ни дома, ни денег тебе не достанется. Я все предусмотрел.

— Предусмотрел? — я горько усмехнулась, и эта усмешка обожгла мои губы. Как же он менялся на глазах, мой мозг даже осмыслить этого не успевал… Какой же двуличный… — Также, как и свой позор в стриптиз-клубе? Как бросил дочь в реанимации, когда она боролась за жизнь? Ты не предусмотрел только одного — что у меня больше нет страха. Я прошла через худшее. Я чуть не потеряла собственного ребенка. Если для тебе еще не пустой звук! И ты для меня теперь — всего лишь пыль под ногами.

Его лицо, замершее холодной маской, дрогнуло.

— Ты не посмеешь…

Я прошла мимо него, не дав ему возможности даже коснуться меня, и направилась к телефону на столе. Мои пальцы не дрожали, когда я взяла трубку. Они действовали с холодной, отточенной решимостью.

— Что ты делаешь? — его голос снова стал опасным, в нем прозвучала сталь, но теперь это была сталь, которая не могла пробить мою броню.

— Даю тебе выбор, — не глядя на него, ответила я, набирая номер. — Или ты уходишь сейчас, по-английски, забыв дорогу сюда и всё, что ты считал здесь своим. Или через десять минут здесь будет наряд. И тогда твои дела о сокрытии активов, о поддельных счетах и о твоих «друзьях» из теневого бизнеса станут интересны не только мне. У тебя есть пять минут.

Он замер. Впервые за весь вечер на его лице появилось нечто похожее на страх, на смятение. Глаза расширились, взгляд метался по комнате, будто он искал выход, но не находил его.

— Ты ничего не докажешь, — но в его голосе уже слышалась неприкрытая неуверенность, словно он сам себя убеждал, а не меня.

— Хочешь проверить? — наконец я повернулась к нему, и в моём взгляде, наверное, было столько же холода, сколько в его. — Уезжай, Юрий. И благодари Бога, что я всего лишь выгоняю тебя из моего дома, а не уничтожаю тебя полностью, шаг за шагом, начиная с твоей репутации и заканчивая свободой.

— Ты что, за мной следила? Подслушивала? — его голос сорвался на крик, в нем смешались ярость и паника. — Ты еще об этом пожалеешь, Лана! Ты думаешь, я не справлюсь? Я выплыву! А ты останешься ни с чем! Со своим пустым гнездом и разбитыми мечтами! Старая, склочная курица! Никому ты не нужна!
Его слова ранили, били наотмашь, но я стояла, замершей статуей и ни один мускул не дрогнул на моем лице. Мне казалось, даже мышцы все заломило от того, насколько мне это тяжело давалось.

Его взгляд метался по комнате, словно ища поддержки. Но стены молчали. Они были пусты, как и его обещания. Дом, который когда-то был пропитан нашей любовью, нашим счастьем, сейчас был холоден, словно мертвый.

Резко повернувшись, он вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью. Звук удара эхом разнесся по дому, словно финальный аккорд нашей разрушенной жизни.

Я осталась стоять посреди гостиной, прислушиваясь к тишине. Она была другой — не пугающей, не гнетущей, а очищающей, как воздух после грозы. В этой тишине, наполненной лишь моим собственным дыханием, начиналась новая жизнь. Моя жизнь. В которой больше не было места его лжи и его предательству.

Меня трясло. Мелкая, предательская дрожь, против которой я была бессильна, сковывала меня изнутри, словно ледяные пальцы. Я обхватила себя руками, пытаясь унять эту внутреннюю бурю, и медленно, словно каждая клеточка тела протестовала, опустилась на ближайший стул. Ноги больше не держали.

Про сокрытие средств... Это прозвучало у меня почти на автомате, отчаянная, слепая попытка найти хоть какое-то оружие против его нараставшей ярости.

Я подслушала этот обрывок разговора по телефону несколько недель назад, когда Юрий думал, что я далеко. Тогда я не придала ему значения.

«Мало ли какие у мужа дела, — отмахнулась я тогда, погруженная в свои домашние заботы, — Деловая встреча или не так расслышала».

Но сейчас, в самый критический момент, эта фраза сама всплыла из памяти. И я, ткнув пальцем в небо, кажется, попала.

Попала в самую суть.

Его мгновенная реакция — этот внезапный страх, сменивший бушующий гнев, — была красноречивее любых признаний.

И от этой мысли стало по-настоящему страшно. Не от его угроз, не от его ярости, а от осознания полного, тотального незнания самого близкого мне человека.

От того, насколько слепой я была.

Новиночка от Софы Ясеневой!

https://litnet.com/shrt/bEKz

Глава 19

Как же так? Я столько лет прожила бок о бок с этим человеком. Делила с ним одну постель, одну жизнь, растила его дочь. Я думала, что знаю каждую его черту, каждый нюанс голоса, каждую привычку. А выходит, я не знала его совершенно.

Не знала человека, который способен на такую холодную агрессию, на такую подлость, на какие-то финансовые махинации. Который жил двойной жизнью, пока я, наивная, верила в наш общий дом, в наше общее будущее, в нашу прочную семью.

Я сидела и смотрела в пустоту, чувствуя, как внутри все переворачивается. Вся наша совместная жизнь, каждый счастливый момент, каждая преодоленная трудность — все это теперь виделось в ином, страшном свете. Была ли та жизнь правдой? Или это была лишь искусно выстроенная декорация, за фасадом которой он скрывал свое истинное, чужое лицо?

Дрожь понемногу стала стихать, уступая место леденящему душу спокойствию. Шок проходил, и на его месте рождалось новое, горькое, но кристально чистое знание. Я не просто потеряла мужа.

Я обнаружила, что его у меня никогда и не было. Был лишь ловкий незнакомец, игравший роль любящего супруга и заботливого отца. И моя настоящая жизнь, жизнь, где не нужно гадать, бояться и искать скрытые смыслы в каждом слове, только начиналась.

И это было одновременно страшно и освобождающе.

Он ушел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стекла в буфете. А я осталась стоять посреди гостиной, и тряска не прекращалась, перейдя в глубокую, внутреннюю вибрацию, будто внутри меня работал какой-то невидимый, разлаженный мотор.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. И в этой тишине мой мозг, наконец, начал прокручивать только что случившееся. И меня охватила новая волна паники, уже холодной, трезвой.

Ведь реально у меня нет никаких доказательств!

Эта мысль ударила с новой силой. Я блефовала. Блефовала отчаянно, интуитивно, и это сработало. Но что, если он опомнится? Позвонит своему юристу? Поймет, что я ничего не знаю наверняка? В этой войне, которая только началась, у меня не было ни стратегического перевеса, ни даже достойного оружия. Только боль, обида и слепая ярость.

Мне нужно было двигаться, что-то делать, чтобы не сойти с ума. Я, почти на автомате, поднялась по лестнице на второй этаж и зашла в его кабинет.

Он был шикарен, как и все в этом доме — дорогой паркет, темные дубовые панели на стенах, массивный письменный стол у окна. Но насколько же он был безликим и пустым! Здесь не было ни одной моей вещи, ни каких-то милых сердцу безделушек.

Это была не наша комната, а чисто его территория.

В углу стоял изящный столик с дорогой, коллекционной шахматной доской, фигуры были расставлены для новой партии. На рабочем столе зияла пустота — ноутбука не было, он, конечно, забрал его с собой в ту злополучную «поездку».

И тут мой взгляд упал на шкаф. Точнее, на его нижнюю полку. Там, за декоративными резными дверцами, я знала, стоял сейф. Небольшой, но надежный. Раньше я никогда не интересовалась его содержимым. Деньги? Документы? Ювелирные украшения, которые он, видимо, дарил не только мне?

Я подошла и присела на корточки. Сейф был холодным на ощупь. Я потянула на себя ручку — конечно, он был заперт. Пароль... Я не знала пароля. Никогда не спрашивала. Почему? Потому что доверяла? Или потому, что меня это просто не интересовало, как и многое другое в его отдельной, отгороженной от меня жизни?

Я закрыла глаза, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку. Его день рождения? Нет, слишком банально. День рождения Лены? Мой день рождения? Номер паспорта? Я вводила разные комбинации, которые могли бы прийти ему в голову. Сейф молчал, его электронный дисплей холодно подсвечивал красный крестик — «ошибка».

Отчаяние снова начало подкатывать к горлу. Я сидела на полу в его пустом, безупречном кабинете, и понимала, что, возможно, только что упустила свой единственный шанс найти хоть что-то, что дало бы мне реальную власть в этой неравной борьбе.

Юра... Он всегда был слишком умным. Его мозг, казалось, был перегружен бесконечным потоком мыслей, планов и расчётов. Из-за этой вечной ментальной перегрузки бытовые мелочи часто ускользали от него, как песок сквозь пальцы. Он мог забыть о важной семейной дате, о просьбе купить продуктов по дороге домой, о звонке, который обещал сделать. Поэтому он многое записывал.

Пароль от сейфа, я была уверена, где-то зафиксирован. Возможно, в телефоне, но телефон тоже не всегда при нем. А что, если была и бумажная копия? Для надёжности.

Прямо где-то здесь? Рядом с сейфом. Это было бы логично.

Я резко подскочила и заозиралась.

С новой, почти лихорадочной энергией я возобновила обыск. Я методично обшаривала кабинет, словно хищник, вынюхивающий добычу. Каждую книгу на массивных полках шкафов я открывала, встряхивала, надеясь, что из неё выпадет заветный клочок бумаги. Я выдвигала ящики письменного стола, перебирала папки с документами, заглядывала под тяжелый персидский ковёр, осматривала каждый сантиметр этого дорогого, но бездушного пространства. Я чувствовала себя одержимой, загнанной в угол, готовой поверить в любую, даже самую абсурдную, теорию.

Но всё было тщетно. Ни намёка, ни записки, ни следа заветного кода.

Спустя час бесплодных метаний, измождённая и опустошённая, я рухнула в его глубокое кожаное кресло. Отчаяние сдавило горло, лишая воздуха. Я была так близка, я чувствовала это кожей — ответ где-то здесь, прямо перед глазами, но я не могла его увидеть, не могла ухватить.

И тут, словно луч света в кромешной тьме, в памяти всплыла старая, как мир, поговорка, которую я когда-то где-то услышала: «Хочешь спрятать что-то — поставь на самое видное место».

Я заставила себя отстраниться, сделать глубокий выдох и провести взглядом по кабинету. Но теперь это был взгляд не взволнованной, отчаявшейся жены, а холодного, беспристрастного наблюдателя. Что здесь было на самом видном месте? Что не вписывалось в этот безупречный, дорогой, но совершенно безжизненный интерьер?

Глава 20

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Шестизначный код, написанный его рукой, жег пальцы. Я медленно, то и дело озираясь, повернула циферблат сейфа. Тихий щелчок прозвучал громче выстрела в оглушительной тишине кабинета.

Дверца отворилась. Внутри лежали аккуратные стопки бумаг. Я с замиранием сердца вынула их и, опустившись на пол, разложила перед собой.

Руки слегка потряхивало, внутренности тоже сжимала предательская дрожь волнения.

Сверху лежало то, что я и ожидала увидеть. Документы на его автомобили, которых было аж целых четыре. Для поездок на работу один, для охоты и рыбалки другой. Включая тот самый спортивный «Порше», о котором он всегда мечтал. Такая трата денег не была мне понятна, но он меня осек, процедив, что всю жизнь мечтал, заработал и будет тратить свои деньги как считает правильным.

Да я не особо и спорила…

Папка с бумагами на наш дом — фундамент нашей, как я наивно полагала, «счастливой» жизни. Ниже — документы на два коммерческих помещения. Я пробежалась глазами — «Школа шахмат имени Крымова» и «Центр спортивных и умственных достижений «Гений». Я вспомнила, как он пару лет назад вскользь упомянул о «небольших инвестициях в образовательный сектор». Оказалось, «небольшие инвестиции» — это два полноценных прибыльных бизнеса. Я-то наивно полагала, что здания в аренде. Что он там числится руководителей, директором в конце концов…

Горечь подкатила к горлу. Столько лет вместе, а я даже не знала масштабов его состояния.

Почему он все это от меня так тщательно скрывал? Как будто это что-то плохое!

Я отложила эти папки в сторону, и мои пальцы наткнулись на следующую, тоньше. Я открыла ее. И мир вокруг замер.

Свидетельство о государственной регистрации права. Адрес: улица Садовая, дом 15, квартира 84. Общая площадь — 85 кв. метров. И имя собственника, от которого у меня похолодела кровь: Игнатова Есения Андреевна.

Игнатова... Это же... Нет, не может быть.

В голове пронеслось лицо. Молодое, с острыми чертами и длинными темными волосами. Девушка, которая приходила к Лене готовиться к сессиям, иногда оставалась ужинать, застенчиво улыбалась мне с другой стороны стола.

Есения. Ленина одногруппница.

Ступор. Абсолютный, оглушающий.

Сначала я просто не поняла. Мозг отказывался складывать эти два факта в одну картину. Документ на квартиру. Имя подруги дочери. Почему эти документы у Юры? Что это? Подарок? За что? Почему?

И потом, как ледяная волна, накатило осознание. Медленное, неотвратимое, выворачивающее душу наизнанку. Это не просто подруга.

Но это... это же чудовищно! Это за гранью всякого представления о подлости! Он не просто завел себе молодую любовницу… Сколько ей? Как Лене? Двадцать один? А сколько уже это длится, если он готов к ее ногам положить Такие подарки!

Я не заметила, как от бессильной злобы по щеке покатилась горькая слезинка.
Меня трясло. Вся эта информация не укладывалась в голове.

Мой Юра? Мой ли? Был ли он вообще хоть когда-то моим?

Это даже не предательство… Это какая-то параллельная вселенная! Обман, длинною в жизнь.

Он готовил себе запасной аэродром… Планомерно. Заранее… Он все давно для себя решил…

Он смотрел в глаза своей дочери, общался за нашим семейным столом с ее подругой, делая безразличный вид, а потом... потом покупал этой девчонке квартиру? Машину? Диплом? Чего еще я не знаю?

На наши с ним общие деньги? На деньги, которые были фундаментом благополучия его же дочери и внука?

Я сидела на полу, сжимая в руках эти бумаги, этот убойный документ, и не могла издать ни звука. Воздух не попадал в легкие. Вся боль от того репортажа в клубе, от предательства в больнице, от его агрессии — все это оказалось мелочью, каплей, по сравнению с этой находкой.

Это была не просто измена. Это было плевком в душу всей нашей семье, наглым, циничным и расчетливым.

Я смотрела на имя «Игнатова Есения Андреевна», и буквы плыли перед глазами. А где-то там, в этой самой квартире, возможно, сейчас... Нет, я не могла даже додумать.

В этом холодном, безликом кабинете рухнуло последнее оправдание, последний призрак того мужчины, за которого я когда-то вышла замуж. Его не просто не стало. Оказалось, что его и никогда не существовало.

Был только этот человек, способный на такую немыслимую, тотальную подлость. И у меня в руках было неопровержимое тому доказательство.

Я пока не знала, что со всем этим делать. Да и мое состояние оставляло желать лучшего. Сейчас на выяснение отношений и уличения мужа в изменах, не было сил.

Поэтому я тщательно все сфотографировала, чтобы проконсультироваться с юристом, а бумаги сложила назад, постаравшись сложить как было, чтобы он пока ничего не заметил.

Снимки были сделаны, сейф заперт.

Я сидела на полу в кабинете, и адреналин постепенно отступал, оставляя после себя тяжелое, трезвое понимание: я держала в руках «динамит», но чтобы он сработал, нужно было проверить последние детали. Подтвердить самые чудовищные догадки.

Самостоятельно копать в его вещах дальше было опасно — он мог вернуться. Но был человек, который мог знать что-то, даже не подозревая об этом.

Моя Лена.

Мысль о том, чтобы причинить ей еще одну рану, была невыносимой. Она и так была сломлена аварией, опасностью для ребенка и предательством отца.

Но что было хуже: получить этот удар от меня, аккуратно и с попыткой защиты, или наткнуться на правду случайно? Услышать от какой-нибудь «доброй» знакомой? Или, что немыслимо, от самой Есении?

Я представила, как Лена узнает об этом извне. Ее растерянность, ее унижение. Нет. Я должна была контролировать эту ситуацию. Я должна была стать для нее щитом, даже если этот щит будет сделан из горькой правды.

Собрав всю свою волю, я поднялась с пола, прошла в гостиную и опустилась в кресло. Телефон в моей руке казался невероятно тяжелым.

Я выбрала ее номер и, зажмурившись на мгновение, нажала кнопку вызова. Сердце бешено колотилось, выстукивая один и тот же вопрос: «Как найти слова? С чего начать?»