Сказка на вырост

Маргарита Павловна

В тот день городок, разомлевший от прощального тепла бабьего лета, стоял нарядный и радостный в пурпурно-золотом осеннем одеянии. Жители высыпали на улицу, ловя каждое мгновение самого красивого времени года.

В средней школе N10 имени Павлика Морозова прозвенел звонок с последнего урока второй смены, и на крыльцо с восторженными криками, толкаясь и шаля, выкатилась стая юных мучеников науки. За ними, уворачиваясь от летящих не разбирая дороги детей, торопились по домам усталые педагоги. Даже уборщицы, лихо швырнув мокрые тряпки в ведра, вышли на улицу ловить последние теплые деньки календарной осени.

Лишь кабинет литературы на втором этаже всё светился, как маяк безысходности. За столом, под завалом из тетрадок, сидела Маргарита Павловна — женщина, которая в свои пятьдесят с хвостиком имела двадцать пять детей школьного возраста. Нет, своих собственных у нее не было, зато был 7 «Б», который она с гордостью именовала «мои».

«Ну, как МОИ сегодня в волейбол сыграли? — допрашивала она физрука. — Неужто 7 «А» обошли? Красавчики!» «Не давайте им спуску! МОИМ только волю дай — на шею сядут!» — наставляла она практикантку-историчку, которая годилась ее оболтусам в старшие сестры.

Со стороны можно было подумать, что Маргарита Павловна — мать-героиня, вырастившая как минимум взвод. Но нет. Личная жизнь как-то не сложилась.

Сложно найти принца, когда все твои кавалеры на свидании путают Достоевского с Толстым. А один наглец, кстати, очень похожий на юного Байрона, и вовсе поставил жирный крест на маячащем вдали романе, спросив: «Ты мне позвОнишь?». Она была готова простить ему кривоватый галстук и даже разговор о погоде, но это ударение… Молодая Риточка мысленно вывела в воздухе жирную «два» с минусом, развернулась и ушла в закат, то есть в свое общежитие пединститута.

Со временем она убедила себя, что счастье измеряется не в мужьях, а в количестве отличных сочинений. И уже подумывала завести вместо мужа кота, но вовремя сообразила: бедное животное сойдет с ума от одиночества в пустой квартире. Потому что его потенциальная хозяйка в квартире не жила, а ночевала, проводя всю жизнь в школе — своем настоящем доме.

И вот теперь скорбные портреты классиков с тоской взирали на нее со стены кабинета и словно спрашивали: «Что ты делаешь здесь, несчастная? Ради чего маешься? Или тебе пойти некуда? Или проклял кто?» Но Маргарита Павловна не слышала их – она проверяла сочинения 6 «Е» на тему «Как я провел лето».

«Ну что это такое? – мысленно вопила она, с нажимом черкая красной ручкой по тексту, будто проводя операцию безнадежному больному. – «Летним утром я проснулся и пошел кушать. Потом я пошел гулять. Потом я пришел кушать. Потом я пошел купаться. Потом я пришел кушать…» Господи, да это же не сочинение, это распорядок дня людоеда!»

Она сняла очки, устало потерла переносицу и решила зачитать пару «шедевров» вслух, обращаясь к портрету Достоевского, висевшему ближе других к ее столу.

– Послушайте-ка вот это, Федор Михайлович! – голос ее дрожал от возмущения. – «Лето – это маленькая жизнь, которая проходит очень быстроно». «Быстроно»! Что это значит? Помесь быстроты и насморка? Или вот: «Мы ходили в лес за грЕбами и набрали полную кАрзину Апят и один подосинАвик, который был как одинокий сАлдат в строю». Сравнение интересное, не спорю! Но тут же ошибок, как этих самых Апят!

Достоевский молчал и сурово смотрел с портрета, явно разделяя ее боль. Он уже давно беспокойно ворочался в гробу, слушая, как ученики Маргариты Павловны "проходят" его роман о Раскольникове, писанный потом и кровью.

– Ну, пора на ночлег! – взглянув на сгущающиеся за окном сумерки, изрекла учительница, складывая проверенные тетради аккуратной стопочкой на столе, а непроверенные запихивая в пластиковую папку. – Увидимся завтра!

Она помахала рукой портретам великих и, прижав к груди папку с тетрадями, как щит перед лицом безграмотности, вышла в коридор. Мысли путались: «Нужно будет разобрать правило написания наречий… Повторить безударные гласные в корне… Апят! ГрЕбы! Это ж надо так слова исковеркать! Не дети, а чертята… Может, вызвать экзорциста?»

Спускаясь по лестнице, она наткнулась на мокрое пятно – видно, уборщица очень торопилась домой. Нога учительницы соскользнула со ступеньки, каблук предательски хрустнул. Мир опрокинулся, завертелся и скомкался, как страница из дневника шестиклассника Лукова, вырванная им, дабы скрыть очередной «неуд»...

Заповедная

Очнулась Маргарита Павловна от резкого запаха полыни и ржаных сухарей. Голова гудела, как улей. Открыв глаза, она увидела не потолок школьного медпункта, а низкое, почерневшее от времени бревенчатое перекрытие. Она лежала на жесткой лавке, укрытая домотканым половиком с кривыми петухами.

– Очнулась наша голубушка, – просипел у самого уха мужской голос.

Маргарита Павловна повернула голову, ахнула и села. На табуретке у печи стояло нечто. Маленькое, морщинистое, в засаленной рубахе, с бородой, в которой застряли крошки. Рядом – девочка со светлыми волосами и большими глазами, в которых отражалась луна.

– Никакая я вам не голубушка! – передернула плечами Маргарита Павловна, машинально поправляя помявшуюся после падения укладку. –Где я? Что это за место?

– А место-то обычное, – просипело существо. – Деревня Заповедная. Я – домовой, звать Кузьма. А это – полуденница, Аленка. Не пужайся, девушка, мы с добром.

Маргарита Павловна замерла. Не потому, что ее, даму 50+, назвали девушкой – просто мозг, привыкший к морфемному разбору, тут же проанализировал услышанное: «Домовой» – корень «-дом-», суффикс «-ов-», окончание «-ой». Существительное, мужской род, одушевленное.

Логическая ошибка. Бред. Галлюцинация от удара.

Она судорожно нащупала на носу очки, сняла их, снова надела и внимательно посмотрела на Кузьму. Ее профессиональный взгляд сразу выхватил деталь, перевесившую весь ужас сверхъестественного.

– Гражданин домовой, – ледяным тоном произнесла она. – Это что за безобразие на вашей бороде? И что это за произношение – «не пужайся»? Здесь нет чередования «г-ж»! Это же базовое правило русской орфоэпии!

Услышав столько незнакомых слов, Кузьма и Аленка побледнели и переглянулись. «Чужеземка!» - подумала Аленка. "Ведьма!" - решил домовой.

Они, не сговариваясь, сделали шаг назад, и Маргарите Павловне послышалось: "Чур меня, чур меня". Она постаралась успокоиться и собраться с мыслями. Ох, как ей сейчас не хватало Достоевского, к портрету которого она привыкла обращаться в самые напряженные минуты жизни!

Она на всякий случай осмотрелась, но в избушке домового вместо портретов на стенах белела паутина да висели усохшие останки лекарственных растений, вызывающие смутные догадки...

"Так это что же получается – я умерла?" – похолодела Маргарита Павловна и запаниковала, чего с ней не случалась со времен студенчества, когда она завалила экзамен по устному народному творчеству.

– Минуточку! - громко, как на родительском собрании, сказала она, чтобы успокоиться. – Если я сейчас нахожусь в состоянии клинической смерти, то где же все эти темные туннели, свист ветра в ушах, родственники, машущие мне из тумана? Где, наконец, эта светящаяся сущность, которая должна встретить меня у врат рая и отправить назад?

Она строго посмотрела на домового и полуденницу, но те лишь виновато переглянулись. Стало понятно, что слово иноязычного происхождения "туннель" им незнакомо.

Маргарита Павловна глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась мыслить здраво. Рай, наверно, должен был пахнуть ладаном и кагором. Здесь же пахло дымом, сушеным чабрецом и мышами. Ад, с другой стороны, должен был быть организованнее и жарче.

– Нет, – твердо заявила она. – Это определенно не то и не другое. Это больше похоже на бред, который нес Луков, оправдываясь, почему не написал сочинение про то, как провел лето.

– Что нёс? – дрожащим голосом уточнила Алёнка.

– Сказал, что ездил к бабке в Якутию, а там лета нет... Да что вы мне зубы заговариваете? Я требую немедленно вернуть меня обратно! У меня завтра первый урок у 6 «Е», а они, как стадо. Если их на день оставить без присмотра, на вторые сутки забудут, как слово «мама» пишется!

Кузьма сокрушенно развел руками:

– Мы бы, девушка, отправили, да сил нет! Раньше-то как было? Про нас сказки сказывали, каждый, ребенок ли, взрослый ли, – знал нас и побаивался. Поминали часто! От каждого упоминания у нас сил прибавлялось! А нынче? Кто про овинника слыхал? А про полуденницу? А уж про банника так и вовсе все думают, что это сантехник какой-то! Силы-то и иссякли. Вот и ступенька та волшебная еле-еле работает...

– Подождите-ка! – Маргарита Павловна нахмурилась. – Вы что, хотите сказать, что мое появление здесь подстроено?! Без разрешения, без согласования с руководством...

– Минуточку! – Кузьма тоже возвысил голос. – Разрешение имеется! Вот!

Он проворно полез на полати и громко засопел, копаясь в столетнем хламе, сложенном там кое-как.

– Вот она, нашлась расписочка! – гордо протянул он Маргарите Павловне вырванный из тетради листок в клеточку.

– "Я, Вова Рукомойников, – прочитала та, – обИщаю домАвому Кузме помочь... когда (перед "когда" запятая пропущена, понятно) он попросит меня... " Ну и что? Двоечник какой-то написал, я-то здесь причем?

– А притом, что тот, кто это написал, сейчас зовется Владимир Петрович Рукомойников. Он в вашем мире, почитай, как в нашем Кощей Бессмертный – в большом почете!

– Постойте, вы хотите сказать, что директор нашей школы В. П. Рукомойников это вам написал?...

Маргарита Павловна вскочила и схватилась за сердце.

– Аленка, пустырник неси! – скомандовал домовой, помогая побледневшей учительнице снова присесть на лавку.

–Да ему в ту пору семь годков было! Он к бабушке на лето приезжал. Ну шалил, бывает. А я у шалунов завсегда расписочки беру, чтоб понимали, значит, что должок за ними... Вовка-то уж и забыл про расписочку эту, а я возьми, да и напомни!

– Нет такого слова "завсегда", – слабым голосом поправила его Маргарита Павловна, одним глотком опорожнив рюмку с настоем пустырника, поданную Алёнкой.– Нужно говорить "всегда"...

Кузьма довольно захихикал.

– Вот и я Вовке говорю: дай мне самого умного, который сможет историю нашу возродить и силу нам вернуть! Он сначала вот тоже, как ты, помирать вздумал, а как я ему расписочку показал, сразу вспомнил. Ладно, говорит, пришлю вам историка нашего, Михаила Ивановича...

В гостях у Кикиморы

Первой решили навестить кикимору Марью Игнатьевну, живущую, по словам Кузьмы, "аккурат на болоте". Маргарита Павловна поморщилась, как от зубной боли, услышав это "аккурат", но промолчала. Сказочная страна – это тебе не кабинет литературы: тут за критику можно козлёночком стать...

Дорога к болоту напоминала оживший учебник природоведения, который кто-то хорошенько встряхнул и перемешал страницы. Воздух звенел от басовитого стрёкота кузнечиков размером с котенка, а под ногами то и дело шевелились говорящие травы, ворчавшие: «Аккуратней, на корни не наступай!»

Маргарита Павловна, стараясь идти осторожно, невольно ахала.

– Кузьма, это что за цветок? Он только что чихнул и обсыпал меня фиолетовой пыльцой!

– А, это просыпуха, – махнул рукой домовой. – Цветет, когда ночные заморозки начинаются. Расцветает и сразу простужается. Ничего, к вечеру отчихается.

В небе, распугивая стаи сияющих жар - птиц, лениво плыл ковер-самолет. На нем, развалясь, дремал какой-то богатырь, а рядом аист нес в клюве узелок с младенцем, время от времени покрикивая:

«Вправо объезжай, там облако с градом! Левее!»

– Транспортный коллапс, – сухо прокомментировала Маргарита Павловна, чувствуя легкое головокружение от происходящего.

Домовой икнул и украдкой перекрестился – незнакомые слова его все еще пугали, а Аленка воскликнула:

– Ой, да это еще что! Вон, смотрите!

По тропинке, вздымая пыль, промчался мужик в заплатанном зипуне и огромных, похожих на лодки, сапогах-скороходах. Он лихо обогнал их, крикнув на ходу: «Доброго здоровьица! На почту опаздываю, письма от Царевны-лягушки несу!»

Не успела учительница прийти в себя, как над верхушками деревьев с гулом пронеслась ступа. В ней, энергично работая пестом, как веслом, летела Баба-Яга. Увидев их, она притормозила.

– Кузьма! Алёнка! – крикнула она хриплым голосом. – Не видели тут Кота Учителя? Опять с уроков сбежал, бестия! Там домовята на "два" диктант написали, вот он и психанул. Я как услышала, что он на весь лес Пушкина в свидетели призывает: "Нет, вы только послушайте, Александр Сергеевич! Диктант из восьмидесяти слов и двадцать пять ошибок!" – сразу поняла, что беда стряслась. Прилетела, а его и след простыл.

Маргарита Павловна отчего-то покраснела, а Кузьма крикнул:

– Нет, не видели!

– Эх, пропадать тут с ним! – взмахнула рукой Баба-Яга и рванула дальше, чуть не столкнувшись с мечтательным летящим на малой высоте Алконостом, отчего птица-дева завизжала, а Баба Яга смачно матюгнулась, заставив Маргариту Павловну покраснеть во второй раз.

– Позвольте… Кот Ученый? Тот самый, что «ходит по цепи кругом»? И он… педагог? – уточнила она у своих спутников.

– Ага! Мы его Котом Учителем зовем, – подтвердила Аленка. – У нас тут своя лесная школа для молодняка. Он словесность ведет. Очень строгий, вечно недоволен. Говорит, что домовята путают ударения, лешие постоянно отвлекаются, а кикиморята в сочинениях только про тину да про лягушек и могут написать. Один раз так разозлился, что всех на дубе повывешивал вниз головой и заставил песни заводить и сказки говорить!

В груди Маргариты Павловны шевельнулось странное чувство – нечто среднее между профессиональной солидарностью и жалостью к бедным ученикам.

– На дубе?.. Вниз головой?.. Это, знаете ли, несколько непедагогично.

– Зато запоминается надолго! – философски заметил Кузьма. – Вот мой внучок, домовенок, после этого назубок все падежи выучил. Боится, что опять на суку повиснет.

Тропа стала влажной и зыбкой. Впереди замаячило болото, окутанное легким, словно кружевная фата, туманом. В воздухе запахло мхом, водой и сладковатым ароматом кувшинок.

– Прибыли, – объявил Кузьма. – Только осторожней, Марья Игнатьевна нынче… ммм… в любовном настроении.

Маргарита Павловна снова покраснела и нервно поправила очки. Любовь она изучала по школьному курсу русской и зарубежной литературы, поэтому знала о ней все. Правда, теоретически. Как пригодятся эти знания в разговоре с романтически настроенной кикиморой, предстояло проверить прямо сейчас.

«Любовное настроение» чувствовалось сразу: прибрежные кусты были украшены завядшими венками из кубышек, лягушки в камышах выквакивали нестройными голосами "Зачем вы, девушки, красивых любите...", а на кочке посреди трясины сидела сама хозяйка и, улыбаясь своим мыслям, что-то увлеченно шила из болотных лилий. Увидев гостей, она взвизгнула и попыталась нырнуть в воду, но Кузьма ее вовремя окликнул.

– Марья Игнатьевна! Не пужайся! Гостья к нам пожаловала!

Кикимора – а это была несомненно она – замерла. Маргарита Павловна смогла ее разглядеть. Сухонькая, темноволосая, скорее моложавая, чем молодая, в платье из тины, расшитом ягодами клюквы. Лицо нервное, глаза большие, печальные и очень живые.

– Гостья? – переполошилась Кикимора. – Ах, Кузьма, я даже не прибралась! И внешний вид… да я же просто в лохмотьях! – она в панике посмотрела на свой изящный наряд из водорослей.

– Марья Игнатьевна, позвольте представиться, Маргарита Павловна, учитель русского языка и литературы, – вежливо начала учительница, привыкшая брать инициативу в свои руки. – Мы проводим… ммм… этнографическое исследование. Хотелось бы узнать побольше о вас, о вашей жизни, о ваших увлечениях.

Глаза Кикиморы загорелись надеждой, но она зарделась от смущения:

– Ой, да что обо мне узнавать! Болото мое чищу, лягушат петь учу, травки сушу… Скукота. Вы лучше про Лешего нашего напишите! Он у нас такой… особенный! Сильный! Независимый! Вчера, представляете, медведя заставил улей с дикими пчелами мне в подарок принести! Правда, улей оказался старый, пустой, но какая мысль! Какая щедрость!

– Да погоди ты, Игнатьевна, со своим Лешим! – поняв, что разговор сворачивает не туда, вмешался Кузьма. – До него тоже очередь дойдет. Ты про себя нам что-нибудь интересное расскажи. Вот, скажем, как годков семьдесят назад ты грибничков к себе заманивала...