Сказка о колдовстве, гаданиях и проваленной охоте на ведьм

Адам, позор семьи

- Ты - позор семьи, Адам.

"Интересно, Бог говорил точно также, изгоняя тёзку и его пассию из Рая?"

Адам улыбнулся, хотя сложившиеся обстоятельства были далеки от забавных. Разгневанный отец нахмурился. Тяжёлые, кустистые брови опустились так низко, что почти полностью скрыли глаза.

Свет закатного солнца бил прямо в широкую спину, грубо и опасно вытачивая родительскую фигуру. Смотря на отца, Адам никак не мог понять, видели ли его глаза сурового языческого идола или наблюдали за жестоким ветхозаветным Богом.

Отец с трудом держался. Стоя спиной к узкому, узорчатому окну, родитель мелко дрожал от переполняющей его ярости. Брови тоже дрожали, напоминая собой толстых, мерзких гусениц, которые охотно давились детворой. Уголки губ Адама потянуло выше, хотя всё в душе застыло в неопределенности.

Отец его любил. Любил, быть может, даже сильнее, чем младшего брата. Но у всякой любви есть предел.

Сегодня Адам как раз его достиг.

- Ты... Ты хоть понимаешь, что сделал? - Голос отца надломился.

Жёлтый солнечный свет расползся по комнате огромным масляным пятном, пачкая собой громоздкую мебель. Большое кресло, массивный стол, маленькое кресло для посетителей, тумбу с раскрытой святой книгой и масса изображений святых. Кабинет был небольшим. Непосвящённый человек никогда бы и не догадался, что именно здесь восседает глава местной церкви. Почти никаких признаков роскоши, никакого места для манёвренности. В случае чего – бежать некуда.

- Проявил милосердие.

Адам продолжал смотреть на отцовские брови и думать о гусеницах. Это помогло голосу не дрожать. Некогда цельное сознание разбилось на три части. Одна часть начала биться в ужасе, вторая продолжала размышлять о гусеницах, а третья смирилась, что сейчас отцовский кабинет станет и залом суда, и гильотиной, и могилой.

Дрожь усилилась. Отец рывком поднялся вверх, и массивный крест на его груди тяжело закачался из стороны в сторону. Адам невесело подумал, что этим украшением можно прибить человека, бросив его точно между глаз несчастного.

- Ты все испортил! Какое может быть милосердие к ведьме, щенок?!

"Гусеницы, мои гусеницы. Большие, мерзкие гусеницы, которые ползают по земле и жрут урожай..."

Сейчас говорить что-либо бесполезно. Поэтому Адам молчал, продолжая смотреть на отцовские брови. Те колыхались. Маленькие, колючие волосинки зловеще дрожали.

- Ты... Ты ведь даже не понимаешь, что сделал, идиот! Просто стоишь и лыбишься, кретин! - Голос отца сотряс кабинет до основания. Или Адаму так показалось? Недвижимые лица святых точно немного задрожали и немного, совсем чуть-чуть, осуждающе нахмурились. - Ты опозорил нас! Ты свёл на "нет" два месяца тяжёлой работы!

Концентрация на бровях больше не помогала. В висках застучало, а руки зачесались. Перед глазами снова возникла темница, грязное застенье Божьего Дома, и девушка по ту сторону в клетки. Ей едва исполнилось шестнадцать, но никто из инквизиторов не обращал на это внимание, засовывая раскаленные иглы в кровоточащие раны и выдёргивая ногти щипцами.

- Да, отец, это ведь такой труд - избить и запугать малолетку.

- СЕЙЧАС Я ТЕБЕ НЕ ОТЕЦ, СОПЛЯК!

Пресс-папье пролетело совсем рядом. Его холодок царапнул щеку, но Адам не обратил на это внимание. Он продолжал стоять прямо, глядя на темную полосу, которая закрыла родительские глаза. Сквозь тень нельзя было заметить даже блеска ярости. Глазные яблоки будто впали, а на их месте оказались бездонные глазницы, слившиеся с налипшей на лицо тенью.

- Я твой начальник! - Крик немного ослаб. - Как ты смеешь говорить со мной так нагло?! Особенно после всего того, что я тебе дал!

Адам задумался. Он обратился к памяти. Воспоминания, как книжки с полки, падали перед глазами. Монастырь, лицензия охотника на ведьм, звание младшего инквизитора. Не каждый ребёнок мог похвастаться такой карьерной лестницей к двадцати трём, при этом не приложив никаких усилий.

- Я ведь тебя и до инквизиции довёл, а чем ты мне отплатил?! Дал проклятой ведьме яду!

Адам снова вспомнил камеру, девушку и густой запах смерти, вонючим облаком кружащий возле неё. Всё внутри перемешалось. Официально тошноту Адам победил ещё на семнадцатом году жизни, когда старый наставник привёл его отпевать безвинно утопленного чиновника, но на деле огромных усилий стоило держать съеденный завтрак в пределах желудка. Охота и пытка ведьм не укрепили стенки, но значительно испортили аппетит.

Адам, любимый племянник

Адам и сам не понял, как ноги вывели его прочь сначала из Божьего Дома, а потом из Белого квартала. Он не чувствовал осуждающих, ликующих или заинтересованных взглядов коллег. Все прознали о провинности сына главы, но Адаму, честно говоря, было на это плевать. Мысли диким ворохом метались по голове, звучно стучась то в одну стенку черепа, то в другую.

Его невыносимая, но привычная жизнь оказалась окончена. В кармане разгоряченной серебряной подковой горело извещение. Чистая формальность, но фактически – билет на улицу. Домой идти смысла не было. Адам не был уверен, что готов увидеть довольное лицо единокровного брата и ликующую мину мачехи. Да и было ли это место его домом? Едва отец взялся растить из старшего сына замену себе, как уютные стены собственной комнаты сменились голым кирпичом инквизиторской каморки.

Но, с другой стороны, Адам шёл в единственное место, откуда его не прогнали бы. Двери тётиного дома всегда были для него открыты. Адам не успел занести руку, чтобы постучать, как тётушка выпрыгнула из коридора и втащила племянника внутрь. Она уже всё знала. И кто ей вообще рассказал? Пришёл другой, неродной племянник с вестями или духи покойных друзей нашептали вести на ухо?

В ту же секунду под носом возникла полная чая чашка. Хоть что-то в этом дне было не так уж и плохо. По запаху Алан быстро понял – это улун. Немного молока оказалось влито в коричневый кипяток.

- Так давай я тебе погадаю! – С энтузиазмом предложила тётушка, усадив Адама за стол.

Адам кисло вздохнул. Любимый чай облегчения не принёс. Пусть всё оказалось выпито, но тиски на душе не ослабли. Наоборот, стали сильнее. Если отец вознамерился его заточить в самую дальнюю точку страны, то всё было плохо. От чая нужно отвыкать. В глушь его таскать никто не будет.

Адам покосился на окно, не полностью уверенный, что за ним не стоит какой-нибудь очень принципиальный блюститель порядка. Отец вполне мог подговорить кого-нибудь из подчинённых для слежки.

- Тебе не хватает, чтобы меня ещё в ереси обвинили?

Но его замечание не получило ответа. Тётя схватила пустую чашку и перевернула её на блюдце. Адам вздохнул, подпёр щекой руку и лениво уставился на руки родственницы. Она сотни раз проделывала нечто подобное с кружками «клиентов», но впервые гадала собственному племяннику.

Всё-таки отец совершил великую ошибку, когда доверял родственникам покойной жены воспитание ребёнка. Едва ли он, вечный блюститель воли Всевышнего, догадывался о размерах змеи, которая удобно пухла на груди. Столько извести несчастных девушек по подозрению в колдовстве, при этом не догадываясь , что истинный колдун одной с ним крови и другого пола.

Крестик из орешника на груди точно обрел немного в весе.

- Ты ведь говорила, что нельзя гадать родственникам. – Лениво заметил Адам, смотря на перевернутую кружку. – Дочерям, матерям, сыновьям…

- Но не племянникам. Это другой случай. – Отмахнулась тетя, завертев чашку на блюдце.

От души немного отлегло. Паника потихоньку исчезла, и Адам почувствовал себя сильно вымотанным. Буря эмоций улеглась, оставив после себя лишь мелкие напоминания, так похожие на пепел. Или чай оказался слишком хорош? В любом случае, сейчас собственная судьба казалась не такой уж и тёмной. В голове замелькали смутные воспоминания из далёкого детства.

- И разве чай не должен быть чистым? – Адам зевнул, лениво припоминая красивые материнские строчки внутри семейного гримуара.

Складка раздражения прорезалась на тётином лбе. Темные глаза предупреждающе поднялись и Адам послушно замолчал. Пока родственница возилась с его чашкой, Адам снова, неосознанно, точно сонно, ощупал деревянный крестик, скрытый под рубашкой. Орешник продолжал ощущаться тяжелее обычного. Тётя говорила, что именно это дерево колдуны из старых сказок использовали для создания магических посохов и артефактов.

Нелепо.

И неправильно.

И крестик, и сам Адам не очень вписывались в рамки.

Слишком испорченный для службы в Божьем Доме, но недостаточно талантливый для настоящего чернокнижия. Адам тяжело вздохнул. Как же ему это надоело! Взгляд сам перелез на окно. Там никого видно не было. Улица у тётушкиного дома пустовала. Адам не знал, Бог или Дьявол спутывал дороги, но городская стража и инквизиция никогда не брались всерьёз осматривать этот район. Все, кто мог позволить себе жильё здесь, принадлежали к истреблению с церковной позиции. Большой иронией служило то, что до самой церкви было рукой подать. Острый, как игла сапожника, шпиль врезался в небо и колокола тут звучали как гром.

Адам вздрогнул. За своими мыслями он и не заметил, как тётя дрогнула. Её красивое белое лицо потемнело от замешательства.

Адам, новый священник

На его приезд сошлась вся улица, а то и две.

По мнению Адама людей могло быть и больше. Даже на базарной площади в столице в не самые лучшие дни голов набиралось куда больше.

Да и вообще, отец его обманул. Адама сослали не в город. Его отправили в село. По-своему крупное, с собственной церковью и несколькими мельницами, но все же село.

Адам недовольно обернулся назад, в ту сторону, где виднелся правильный город. От столицы до этого места было три дня галопом на хорошей лошади без сна и отдыха. Естественно Адаму потребовалось семь дней, чтобы с комфортом добраться до места службы. По дороге, назло отцу, были сделаны множественные остановки в самых лучших трактирах.

Адам жалел, что не может посмотреть на то, как меняется лицо родителя, человека строгого и даже немного слишком верующего, от вести, что его сын, ныне в статусе жалкого сельского священника, нарушил пост. И ведь нарушил славно! Привкус жареного мяса в клюквенном соусе всё еще стоял во рту.

Это подняло настроение.

До ближайшего настоящего города было всего полдня пути. Там провожатый, приставленный родителем, покинул Адама, отдавая того в руки судьбы.

Люди смотрели на Адама с лёгкой опаской, когда он глядел на них с интересом. Отец обещал дегенератов и деревенщин, но на первый и второй взгляд вышедших так назвать было нельзя. Одетые достаточно неплохо, они могли попытаться соревноваться с жителями столицы. Конечно, наверняка каждый надел самое парадное, что было в сундуке, но всё равно результат был прекрасен. Просто загляденье, а не люди.

В какой бы дыре городок не находился от основного места драматичных действий, слухи о новом священнике и его интересной родословной дошли даже сюда. Конечно, информация наверняка была искажена и кое-где преувеличена, но факт оставался фактом - эти люди точно наслышаны о его корнях.

Сначала сердобольные матери прятали детей за спины, но потом, поддаваясь не совсем понятному чувству, выставляли чад вперёд, словно говоря: "Мы показываем тебе самое дорогое. Наша совесть чиста". Адам усмехнулся. Никто из вышедших даже не представлял, что пожелай типичный городской инквизитор найти скверну, он найдет её даже в келье праведника. Но это было и хорошо. На некоторое время у него была защита.

Конечно, пока столица трубила о том, что суровый Генрих VI отрёкся от сына за душевную слабость и неспособность достойно нести честь семьи, деревня об этом даже не догадывалась. Адам облегченно вздохнул, а после окинул присутствующих быстрым взглядом, надеясь увидеть ту самую суженую.

Тут были красивые женщины. Даже много красивых женщин.

От непривычки закружилась голова.

Столичные особы, как одна, худые и бледные, с бледно-розовыми щеками, выглядели тенями на фоне загорелых, румяных женщин с широкими талиями и массивными грудями. Невольно Адам посмотрел на свои руки. Они наверняка выглядели почти игрушечными на фоне крепких, женских ладоней. Страшно было представить, что в таком случае было у мужчин.

Адам ощупал брюки. Запрятанный в штанину клинок, инструмент самообороны, вселил немного уверенности.

- Ну-с, Отче, приветствуем. – Низенький человечек протиснулся сквозь вышедшую встречать толпу. – А мы тебя ждали чуть раньше.

- С дорогой не повезло. – Адам соскочил с серой лошадки и с удовольствием встал на землю. Несколько дней в пути сделали свое мерзкое дело, отбив ягодицы. – Пришлось отбиваться от бандитов.

По толпе расползся шёпот. Адам даже услышал: «сразу видно, столичный! Со старостой даже не поздоровался!».

Во лжи не было никакой необходимости, но Адам всё равно захотел оправдаться за опоздание, чтобы не натягивать отношения так сразу. Староста, низенький, тощий и похожий на веточку, разительно отличался от налитых соками жителей деревни. Адам подметил, что одежда на нём чуть лучше, чем на остальных.

- Приветствую, староста. – Адам запоздало протянул руку и сжал тонкую, почти птичью ладонь. Глаза мужчины расширились. Видимо, староста не ожидал, что хватка у худосочного и субтильного столичного жителя окажется крепкой. – Меня зовут Адам Лоуренс. Буду рад служить на благо ваших душ.

Несколько впечатлительных барышень из первого ряда покачнулись, прежде чем упасть в обморок. Другие же, люди старшие и зрелые, ограничились перешептываниями. Адам был уверен: все они гадали, что же такого сделал он, чтобы быть сосланным сюда. Несколькими секундами позднее это подтвердилось. Краем уха можно было расслышать историю об исключительных зверствах, которые вынудили несчастного родителя отречься от ребенка и отправить его в глушь, чтобы тот не наворотил делов.

Адам, привороженный

Как бы Адам не пытался снова вернуться к странному дому, люди упрямо и настойчиво перехватывали его на половине пути. Изначально маленькая плотность сельского населения резко возросла.

Не было такого человека, который не хотел бы познакомиться с Адамом лично. К нему шли все: от древних стариков до совсем молоденьких барышень. Некоторые даже подталкивали детей, чтобы те познакомились с новым «дядей из храма». Настороженный интерес умилял, но в то же время и сбивал с толку.

Работая в инквизиции, Адам привык, что его воспринимают как очередного парня в черном и не сильно церемонятся до тех пор, пока кто-нибудь случайно не скажет — «это ведь сын того самого…!». Но даже так, то внимание не могло соперничать с тем, которое окружало Адама сейчас.

Его спрашивали о много, но главными темами вопросов была жизнь в столице. Маленький трактир, сделанный местными для местных, с трудом вмещал в себя всех посетителей. Стульев не хватало и жители сидели прямо на полу или, того хуже, на столах. Их глаза, по-хищному внимательные, смотрели на Адама со всех сторон. Адам присмотрелся, но в обилии макушек не узнал той, которая работала на огороде днём.

Когда расспросы закончились, начались просьбы.

Второй день пребывания на новом месте оказался полон работы.

Прошлый священник, скончавшийся недавно, оставил после себя много незаконченных дел. Для того, чтобы хотя бы попытаться всё понять, потребовалось много времени и сил.

Странно, почти естественно, Адам влился в местную жизнь. Погруженный в работу с летописью, книгами крещений и прочими рабочими мелочами, он даже забыл о странном доме на окраине и девушке, которая воевала с тыквенными плетьми. Память вернулась лишь в воскресенье, когда в церковь для молитвы стекся весь народ.

В будние дни на проповедях было не так уж и много людей, но вот в выходной — яблоку оказалось негде упасть. Не без удивления Адам посмотрел на зал, открыл молитвенник и неторопливо зачитал красиво выведенные строчки.

А потом случилось страшное.

Он её узнал.

Сначала Адам решил, что ему показалось.

Первая служба уже началась, когда дверь церквушки приоткрылась и неизвестная девушка вошла в зал. Шаги её были быстрыми и маленькими. Неизвестная делала всё, лишь бы слиться с толпой, но люди отшатывались от неё, прямо как от чумной. Стоя на возвышении, Адам видел, как прочие прихожане расступаются перед ней, прямо как вода перед Моисеем.

Слова застряли в глотке, молитва ненадолго оборвалась.

Люди обеспокоенно зашептались, гадая, случилось ли что или это просто такая манера святого отца из большого города. Местные, те, кто стояли ближе, мрачно переглянулись между собой.

— Слухи не врали. У него действительно хорошее чутьё.

— Ох, Господи, спаси да сохрани!

— Что же теперь будет?

Адам, бывший инквизитор и ведьмолов, низвергнутый до звания священника в глухом селе на окраине страны… встретил свою судьбу. Судьба мало чем отличалась от местных. Крупная, крепкая, точно выше Адама без каблуков. У неё было круглое лицо, щедро сдобренное веснушками и густые волосы, затянутые в одну толстую косу. Цвет волос — каштановый, но не тот, который всегда тёмный, а другой, отдающий лисьей рыжиной на свету. Адам никогда не чувствовал слабости к рыжим волосам, но у него перехватило дыхание, когда солнечные лучи ласкали чужую голову, окрашивая ту огненной искрой.

Почувствовав его взгляд, девушка вжала голову в плечи. Тоже, кстати, широкие. Мысленно Адам решил: она великолепно сложена для жизни в селе. В её силах и плуг схватить, и ненавистную тыкву убрать. Тем не менее, в этой внешней силе наверняка крылась трогательная, внутренняя слабость.

Нужно было только её раскусить.

Мысленно Адам прикинул: он может что-нибудь ей подарить, чтобы понравиться. Или начать действовать осторожнее, ограничившись комплиментами. Девушки ведь разные создания. Некоторые чувствуют себя оскорблёнными, когда получают подарки сразу, от почти незнакомцев. А некоторым это поднимает настроение.

— А почему дяденька замолчал? — Спросил мальчик из соседней деревни.

Этот вопрос вернул мысли на нужное русло.

Адам покачал головой, немного виновато улыбнулся и продолжил читать, при этом мыслями будучи очень далеко от молитв. Глаза, то и дело, возвращались к незнакомке, которая бледной тенью подпирала стену. Как бы часто Адам на неё не смотрел, внутренне ему всё равно было мало.

Адам, влюбленный

Ему не ответили. Адам постучал снова, но быстро понял, что в этом нет смысла. Сейчас дом пустовал. Разочарование зацарапало душу. Устало вздохнув, Адам покинул чужой участок и пошёл, куда глаза глядят, не желая приступать к официальной работе.

Ветер лениво обдувал лицо, облака медленно плыли по небу и яркий солнечный свет обещал что-то хорошее. Неожиданно Адам остановился и обернулся. Возле колодца стояла она.

— Девушка?

Ноги сами перешли на бег.

— Девушка! — Повторил Адам.

Она обернулась. Её могучие пальцы до боли впились в дужку ведра, а мощные плечи потянулись вниз. Всего за секунду могучий дуб стал чахлой березкой. Страх защекотал охотничьи инстинкты.

Мысленно Адам ругнулся, но к Неле подбежал. В голове его дикими птицами трещали самые разные мысли. Варианты того, как можно было бы начать беседу, отличались ужасающей нелепостью. Тело будто бросило в холодный огонь. Медленно Адам думал, как можно впечатлить прихожанку, не вызвав у той паники.

В голове промелькнули бывшие коллеги. Некоторые, особо провинившиеся инквизиторы, бросались на разъярённых жён с комплиментами. Так, собственно, они обращались и с подозреваемыми в колдовстве. Изначально в ход шло доброе слово, а уже потом, за неимением других вариантов, использовалась грубая сила. Адам ненавидел эту тактику в глубине души, но Неля стояла и ждала когда же он откроет рот.

— Знаете, у вас очень красивые веснушки!

Он все же это сделал. Он положил начало разговору. Самое сложное оказалось позади. Адам выдохнул, сгоняя и усталость, и волнение.

Вблизи Неля не набрала возвышенной, правильной красоты. Но даже так, она была все ещё хороша. О таких девушках в деревне твердили: «кровь с молоком», хотя Адам видел перед собой скорее молоко с мёдом. Таким потрясающим был трудовой загар.

Неля промолчала, а Адам растерялся. Она его не услышала или просто растерялась?

— Знаете, у вас очень красивые веснушки. Я не могу оторвать от них взгляд! — Лучшей тактикой было вывернуть своё сердце наизнанку. Адам подумал, что бы он хотел услышать от Нели. Это желание и упало ему на язык, извернувшись по полной. — Я видел так много женщин, но, клянусь, ни одна не могла похвастаться такими.

Испуганное молчание переросло в раздраженное. Лицо Нели сморщилось, тяжёлый лоб упал к глазам. Тонкая теневая полоска накрыла собой блестящие глаза и Адам невольно отступил.

— Может, потому что это следы оспы? — Неля прозвучала так грубо, что Адам невольно растерялся.

Сердце гулко ударилось о рёбра и разбилось в лепёшку. Ноги задрожали. Адам думал так много и крепко, что его собственные глаза сыграли злую шутку. И каким же идиотом надо быть, чтобы спутать веснушки и рытвины на лице, оставшиеся после оспы?! Мысленно Адам ударился головой о стену, чтобы привести мысли в хоть какое-то подобие порядка.

— Ох, прошу прощения… — Он сконфуженно опустил взгляд. — Я… Мне показалось, что это веснушки. Хах. Не зря говорят, что чтение книг ночами напролёт убивает зрение.

Оправдание прозвучало так жалко, что Неля втянула носом воздух. Или Адаму показалось? Уши мгновенно загорелись от пережитого стыда. Фактически и теоретически это было их первое знакомство с глазу на глаз, но Адам успел сделать всё, чтобы пасть в чужих глазах на самое дно. Другие потенциальные комплименты в голове зазвучали жалко и неубедительно.

Неля тяжело вздохнула и лучше перехватила дужку ведра.

— Это всё, Отче?

Вопрос стоило понимать как «я могу уйти»? Неля говорила вежливо, не моргая и не закатывая глаз, но Адам чувствовал, как натянулись её нервы. Он не просто раздражал Нелю. Он её ещё и пугал. Смесь крайне неприятных чувств наверняка царапала её нутро, заставляя себя чувствовать зверем на охоте.

— Да! То есть, нет! — Адам быстро тряхнул головой. — Давайте я лучше вам помогу!

Там, где слова служили недобрую службу, поступки можно было обратиьть в защиту.

Едва он потянулся к ведру, как Неля подалась назад и испуганно вытащила глаза. В любой другой момент она могла подозревать шутку или попытку присвоить ведро себе. Но Адам понимал — Неля боялась другого. Неля боялась его интереса. Как же хотелось сказать, что зря это. Он не вор и не душегуб, пришедший за очередной ведьмой, но губы сами склеились между собой. Не было такой формы, в которой все мысли могли бы звучать убедительно и не так…жалко.

Адам, улыбаясь через силу, потянул ведро себе. Часть воды перебросило за металлические стенки, намочив носки ботинок. Кончики пальцев мгновенно напитались сыростью.

Адам, потихоньку втягивающийся

Адам ненавидел осень.

Не за серое небо, слякоть и хандру, прибывающую с серыми тучами. Вовсе нет. Он ненавидел осень за то, что сразу после неё шла холодная, жестокая зима. Зимой работы наваливалось много: люди умирали и женились, женились и умирали. Если город ещё немного выходил из этого порочного круга, то сельские местности были плотными заложниками календаря и всего того, что с ним связано.

Ещё темнело рано, холодало резко, и вообще не было никакого настроения что-либо делать. Тем не менее, работа шла. Адам не успел привыкнуть к новому жилью: домик прошлого священника был маленьким, немного убогим изнутри и окна его выходили прямо на церковное кладбище. Всякий раз, когда Адам смотрел в окно, пальцы его сами охватывали крестик из орешника. Молчаливые могильные камни и зловещие кресты теряли силу, когда всходило солнце. Ночью же Адам спал, повернувшись лицом к стене и стараясь забить голову самыми скучными мыслями.

Прошлый священник тоже чувствовал некую угрозу, поэтому раскидал мелкую языческую атрибутику по всем четырём углам. Адам неприятно удивился, когда обнаружил прибитую подкову за святым образом. Мало того, что настолько близкое соседство двух разных мировоззрений само по себе было дурной идеей, так ещё сама подкова оказалась прибита неправильно. Вместо того, чтобы тянуть в дом счастье и удачу, талисман подзывал беды и неурядицы.

«Забавно, если меня сослали сюда только из-за ржавого куска металла».

Адам криво усмехнулся, но про себя сделал выводы. Если в доме священника теплились остатки еретических учений, то какие секреты скрывались в домах простых жителей? Что скрывала Неля?

Адам сдавленно застонал. Снова все его мысли вернулись к ней. Неля, Неля, Неля! Его наваждение, его судьба, его предназначение. Первая и единственная живая девушка, которая пленила разум настолько, что исполнять свои обязанности оказалось практически невозможно. Лоуренс шумно вздохнул, поправил правильно висящую подкову и подумал — это не приворот. Яйцо, накануне спрятанное под кроватью, не почернело. Белая скорлупа покрылась несколькими темными пятнышками, но Адам их без труда узнал — чужие зависть и страх. Но уж точно не приворот.

Ситуация вообще выходила странной — целое поселение мнимых верующих, которые продолжали жить на языческой опоре. Да, эти люди сменили идолов на иконы и посещали церквушку каждое воскресенье, но под крышами их домов продолжали жить древние обычаи. Так что же такого сделала Неля, чтобы отказаться единственной еретичкой? Адам не знал, а староста, как назло, говорил обо всём угодно, но только не о ней.

Даже местные сплетницы, голодные до чужих ушей, держали рты на замке. Неля и всё то, что её касалось, пряталось в оболочке табу. Тем не менее, по наблюдениям Адама, в её дом активно ходили. Едва день сменялся ночью, как группки людей ручейком стекались к самому дальнему дому на улице. Эти наивность и двуличие со стороны сельских неприятно удивляли. Неужели они действительно думали, что Адам такой дурак, что не заметит очевидных сборищ, попахивающих чем-то нехорошим?

«А ведь если я их всех сдам, то Отец может отменить наказание!»

Мысленно Адам примерил на себя новую форму и звание героя-освободителя, который собственными руками разворошил еретическое гнездо. Всё-таки здесь, у самой границы, жизнь действительно текла иначе.

— Как же это сложно. — Адам опёрся щекой на кулак и перевернул страницу доверенной ему летописи. Глаза немного болели, света тоже не хватало. В инквизиции освещали лучше. Свечи были толще и давали их так много, что Адам никогда не задумывался о том, что они способны закончиться. Теперь же в его распоряжении было двенадцать свечек до конца недели. — О, Господи, за что мне это всё?

Вечерняя служба прошла, а несколькими часами ранее жена местного лесоруба разродилась мальчиком. Адама позвали как раз в тот момент, когда ребенок уже был вытащен, бит и помыт. Поветухи, что странно, Адам не застал. Хоть Лоуренс и понимал, чьей заслугой были хорошо прошедшие роды, он никак не мог перестать удивляться, смотря на чистую ткань, которая укрывала новорожденного. Опять его смущал опыт жизни в столице. Даже в зажиточных купеческих семьях не брезговали закутывать новую жизнь в то, что окажется под рукой.

«Меня точно сослали на окраину?»

Как бы оно не было, о крещении договорились быстро и назначили его на воскресенье. Перед тем как уйти, Адам поцеловал младенца в лоб, бегло помазал нос, лоб, руки и ноги новорожденного миром и перекрестил, мысленно пожелав ребёнку удачи и дожить до конца недели.

— Отче, только выберете имя получше. — Попросила новоиспеченная мать.

Она едва нашла в себе силы привстать на кровати. Голос её был хрипл, глаза судорожно блестели, а постельное белье… Тоже чистое. Присмотревшись, Лоуренс понял — то, что он сначала посчитал родильным потом, оказалось обычной водой. Молодую мать помыли, хотя та не походила на ту, кто должен вот-вот умереть. Странно.