Скверна В Шелках

Глава 1. Сар-Каден

Некроэнергия не несла в себе той привычной, почти осязаемой ауры смерти, что пропитывает воздух на поле брани — смеси терпкой крови, разлагающейся плоти и пронизывающего могильного холода. Здесь пахло иначе: ржавым железом, пеплом и чем-то тошнотворно-сладким, будто кто-то догадался залить свежую рану медом.

Ветер гнал по тракту серую взвесь; она набивалась в складки одежды, оседала на ресницах и скрипела на зубах. Колеса телеги стонали на каждом камне, и в гнетущей тишине этот звук казался оглушительным — словно сама земля прислушивалась к безумцам, рискнувшим выйти на дороги Сар-Кадена перед закатом.

Возница, прячущий лицо в глубоком капюшоне, правил молча. Рядом с ним, похожая на темное изваяние, сидела девушка. Ее наряд больше подходил для собственных похорон, чем для поездки в город: тяжелый бесформенный плащ, глухое платье, скрадывающее талию, и плотная вуаль, скрывающая черты.

В этих краях вуаль служила щитом. Церковь Сар-Кадена умела превращать привычки в закон: благочестие здесь измерялось тем, насколько тщательно женщина прячет себя от мира, дабы не «сеять смущение». Ткань на лице считалась знаком достатка и покорности, но девушка носила ее не ради чужой морали. В городе, где любой взгляд — это право силы, где чужие глаза цепляются крючьями, оценивая все, от стоимости ткани до чистоты кожи, вуаль дарила нечто большее, чем приличия. Она дарила невидимость. Под плотной сеткой не разобрать ни возраста, ни красоты, ни уродства. Ты становишься никем — ни человеком, ни чудовищем. Просто тенью на скрипучей телеге.

Возница сплюнул в грязь, стараясь не коситься на спутницу.

— Говорят, раньше тут виноград рос. И яблоки, — буркнул он, словно оправдываясь перед тишиной. — А теперь... Черная пустошь. Поганая земля.

Девушка молчала, глядя вперед. Полей больше не существовало. Земля лишь притворялась землей: бесконечные холмы, поросшие мертвенной, неестественно изогнутой травой, перемежались ямами, затянутыми серой пленкой. Эта жижа, похожая на застывшую слюну, не отражала неба. Слева, в низине, гнили останки деревни: ни крыш, ни дыма — лишь осклизлые балки, покрытые чем-то, что напоминало мох, но переливалось, как нефтяная лужа.

На придорожном валуне сидела птица. Она повернула голову слишком медленно, с тягучей, незвериной плавностью. Клюв, испещренный тонкими трещинами, казался слишком длинным, словно кость пыталась прорвать оболочку.

Возница дернулся, торопливо чертя в воздухе охранительный знак, и чуть не заехал себе кулаком по подбородку.

— Святой Свет... — его шепот сорвался. — Молчите. Не смотрите туда.

Но девушка смотрела. Не из любопытства, а по старой привычке оценивать все, что способно убить. Существо распахнуло крылья — под перьями мелькнула голая, синюшная, как у утопленника, кожа. Птица не взлетела; она просто шагнула с камня и исчезла в кустах, будто невидимая рука рывком втянула ее в чащу.

Возница натянул вожжи, бормоча сбивчивую молитву, а затем заговорил громче, нарочитой грубостью пытаясь заглушить собственный страх:

— До города недалеко. Если инквизиторы ворота не перекрыли. У них сегодня, говорят, чистка... Привезли кого-то с пограничья. Некро-метка.

Он снова сплюнул, и слюна, коснувшись пыли, мгновенно почернела.

— Вам-то что, госпожа, — добавил он уже увереннее; слово «госпожа» возвращало ему привычную картину мира. — Бумаги у вас хорошие. И вид... — он скользнул взглядом по ее вуали, — благопристойный. Здесь такое любят.

Девушка медленно повернула к нему голову. И хотя сквозь ткань не было видно глаз, возница поежился, чувствуя, что его только что взвесили и оценили.

— Бумаги хорошие, — эхом отозвалась она, не поворачивая головы. — А земля плохая.

— Земля всегда была дрянная, — отмахнулся возница, натягивая поводья. — Просто раньше она… не шевелилась.

Она подняла глаза к небу — не потому, что искала там знак, а потому что воздух над городом был единственным местом, где еще оставалось хоть что-то похожее на свободу.

Низкие тучи висели над Сар-Каденом, как мокрая простыня, и все же в их сером брюхе чернела точка. Ворон. Обычный, грязно-черный, с тяжелыми крыльями, которые резали ветер без суеты, без страха. Он делал круг за кругом над дорогой, чуть в стороне от ворот — будто знал, где заканчивается дозволенное.

Птица не спускалась. Не садилась на камень. Не приближалась к стенам. Просто держалась там, где небо еще не было поделено на «можно» и «нельзя».

Девушка поймала его взгляд — на мгновение, не дольше, чем позволено случайности, — и тут же опустила глаза. Любой лишний жест в этом месте мог стать вопросом. А вопрос — поводом.

Телега подрагивала на булыжниках, и в этом дрожании ей вдруг почудилось странное: будто чьи-то невидимые пальцы легко коснулись ее плеча — не требуя, не приказывая, а просто… провожая. Как делают это те, кто не имеет права идти следом.

Ворон снова описал круг и ушел выше, растворяясь в серости. И только тогда она позволила себе едва заметно выдохнуть — так, чтобы возница принял это за усталость от дороги, а город — за смирение.

Пусть остается там. Здесь ему не место. Здесь вообще никому не место, кто еще помнит, что такое летать.

Дорога, виляя, поползла вверх, и на гребне холма, словно гнилой зуб в десне, показался город.

Сар-Каден возводили как крепость против самого мироздания: он щерился зубцами башен и давил высотой стен. Камень здесь был светлым, почти белым, но под свинцовым небом он казался не чистым, а болезненным, тронутым костяной желтизной. Над главными воротами тяжелым, немигающим оком нависал символ Церкви — золотой круг, пронзенный мечом. Даже в этих сумерках он сиял так яростно, будто внутри металла был заперт вечный огонь.

У ворот скопилась очередь: скрипели телеги, переругивались пешие, жались к обочинам женщины с корзинами. И словно темные капли в мутной воде, среди толпы выделялись фигуры в вуалях. Черные, белые, темно-синие, расшитые серебром по краю — здесь, у ворот, по густоте вышивки читали происхождение лучше, чем по гербам. Вуаль была не просто тканью. Это было купленное право на молчание.