Сквозь Сэкидзо: Три лика бездны.

Глава 1. Внезапная встреча.

Уважаемые читатели. Данная история является логическим продолжением книги “Сквозь Сэкидзо: Начало”.

Мы с Юки двигались в гробовой тишине, плечом к плечу, наши шаги поглощала неестественная акустика незнакомого города. Воздух был тяжелым и спертым, пахнущим пылью веков и чем-то еще — сладковатым, гнилостным душком, исходящим от самой сути этого места. Я чувствовала, как ледяные пальцы страха сжимают мне горло, но под этим страхом тлел иной, более жгучий огонь — предчувствие. Казалось, разгадка тайны гибели моей матери витает в этом воздухе, она совсем близко, нужно лишь протянуть руку.

За нами, стараясь не отставать, топали ученики академии. Их прерывистое дыхание и нервные взгляды выдавали молодость и неопытность. Я понимала — в серьезной схватке рассчитывать на них нельзя. Они были здесь скорее для подстраховки и чтобы набраться опыта, который, увы, слишком часто в этом мире оплачивался кровью.

Собственное сердце колотилось у меня в ушах оглушительным, неровным барабаном, заглушая все остальные звуки. Волнение накрывало с новой силой, когда мы выбежали на широкий мост. Он был сложен из темного, отполированного до зеркального блеска камня и выглядел пугающе прочным и неестественно идеальным, словно его вырезали из единой глыбы за одну ночь. Он был невысок, но его монолитность и абсолютная, мертвенная тишина вокруг заставляли нервы петь в унисон. По обе стороны от нас вздымались в багровое от заката небо громады зданий — безмолвные, слепые исполины, чьи пустые глазницы-окна, казалось, следили за каждым нашим шагом, внушая первобытный, животный ужас.

И тут, впереди, на огромной каменной платформе, куда вел мост, замерли они. Шесть или семь силуэтов. Их тела были искажены и неестественны, но в их ауре не было той всесокрушающей, леденящей душу мощи, что исходила от членов семерки. Это были простые солдаты. Пешки.

Мы приблизились почти вплотную. И в этот миг Юки резко замерла. Ее правая рука молниеносно легла на рукоять катаны, и ее пальцы сжали ее с такой силой, что костяшки побелели.

— Дарьяна, назад! — ее голос прозвучал не как предупреждение, а как стальной приказ, не терпящий возражений.

Я инстинктивно отпрыгнула назад, освобождая пространство. Юки приняла низкую, собранную стойку, и воздух вокруг нее затрещал от накапливающейся энергии.

— Техника молнии: Скачок напряжения.

Она не побежала. Она исчезла. На ее месте осталось лишь легкое свечение и запах озона. На платформе же на мгновение возникла ослепительная, зигзагообразная вспышка, пронзившая пространство между сэкидзо. Она была быстрой, как сама мысль. Я не увидела ее движения — лишь результат.

Семь тел одновременно дрогнули, и в области их грудей вспыхнули одинаковые, аккуратные дыры, из которых повалил черный дым. Еще мгновение — и от сэкидзо не осталось и следа, лишь легкий пепел, оседающий на камне платформы.

Я стояла, парализованная увиденным. Челюсть отвисла, а глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Я слышала о силе Юки, но видеть такое вживую...

— Обалдеть... — единственное слово, которое я смогла выжать из пересохшего горла.

Юки, уже стоявшая на платформе, повернула голову в мою сторону. На ее лице не было и тени усилия или гордости — лишь привычная холодная собранность.

— Идем, — бросила она, ее голос вновь был ровным и безразличным. — Это всего лишь пешки. Настоящая охота еще впереди.

В это же время тройка охотников, действуя согласно тактике, решила осмотреть ближайшие здания, не теряя друг друга из виду. Они двигались, как звенья одной цепи, готовые в любой момент сомкнуться.

Куродо, ведомый обострившимся из-за слепоты обонянием, уловил странный, сладковато-гнилостный запах, доносящийся с верхних этажей массивного особняка. Не раздумывая, он рванул внутрь. Его тяжелые сапоги отдавались гулким эхом по пустым, запыленным залам. Взлетая по широкой каменной лестнице, он заметил, что на четвертом этаже потолок уходит ввысь, создавая ощущение, что он входит не в комнату, а в огромный зал.

Он толкнул массивную дубовую дверь, и она бесшумно отворилась, открыв взору поражающее воображение зрелище. Это был гигантский зал с парящим где-то в темноте расписным потолком. Горели огромные люстры с бесчисленными свечами, отбрасывая прыгающие тени на стены, сплошь увешанные тикающими настенными часами. По алому, как кровь, ковру были расставлены диковинные предметы роскоши, а в дальнем конце стояло черное пианино. И в центре этого безумного великолепия, на изящном стуле, сидел он.

Второй сэкидзо — Сайдо.

— Что это за гость такой интересный к нам пожаловал? — раздался его смех, высокий, визгливый и неестественный, словно ломающаяся пружина.

Он сидел, развалившись, его рыжие волосы с золотистыми кончиками рассыпались по плечам белоснежной, кричаще-чистой хаори. Его рыжие глаза, горящие нездоровым блеском, сверлили Куродо, усиливая и без того мрачную, сюрреалистичную атмосферу.

Куродо замер на пороге, не издав ни звука. Его тело сковал ледяной паралич, а под повязкой глаза широко распахнулись от ужаса. Это был не просто страх перед силой — это был ужас перед абсолютным, нечеловеческим безумием, которое исходило от сэкидзо волнами.

— А ты забавный! — продолжал хохотать Сайдо, раскачиваясь на стуле. — Неужели даже не представишься? Какой же ты глупец, ха-ха-ха!

Его слова были не просто насмешкой — они были частью этого театра абсурда.

Преодолевая оцепенение, Куродо с рыком выхватил свою массивную косу и, не медля ни секунды, ринулся в атаку.

— Техника тьмы: Призрачный шепот!

Его коса, окутанная сгустком живой тени, прочертила в воздухе смертельную дугу. Но Сайдо лишь склонил голову, словно слушая музыку. Его рука плавным, почти ленивым движением высвободила кусаригаму — изуверское оружие, соединяющее серп и цепь со спиралевидным сюрикеном на конце. Он просто прокрутил ее вокруг себя, создав невидимый барьер.

Куродо отпрыгнул, готовясь к новой атаке, и лишь тогда ощутил жгучую боль. Он посмотрел вниз и увидел на своем теле несколько глубоких, кровоточащих порезов. Шок парализовал его сильнее любой атаки.

Глава 2. Ярость.

—...Что ж, теперь пришла и твоя смерть, только ответь на один вопрос, как тебя зовут? — голос Сайдо, до этого заполнявший зал безумным хохотом, внезапно стал на удивление спокойным, почти любопытным.

Куродо стоял, сжимая древко своей косы до хруста в костяшках. Все его тело предательски дрожало, выдавая животный страх перед существом, которое могло искажать саму ткань реальности.

— Куродо, — выдохнул он, заставляя себя говорить. — Куродо Амагай.

Имя, словно ключ, повернулось в замке памяти сэкидзо. Широкая, безумная ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись странной, напряженной серьезностью. Его рыжие глаза сузились.

— Ой-ой! — воскликнул он, но в его голосе уже не было прежнего веселья, лишь ядовитое узнавание. — Что-то я припоминаю. Род Амагай, точно. Носители магии света, не так ли?

«Откуда он...?» — пронеслось в голове Куродо ледяной волной.

Сто тридцать лет назад Сайдо был человеком. Его внешность была столь поразительна, что останавливала взгляды на улицах — густые рыжие кудри, глаза цвета осенней листвы, обрамленные белыми ресницами. Он был вежлив, скромен и, как это ни парадоксально, неизменно серьезен. Девушки видели в нем идеал, но его сердце оставалось нетронутым, пока в один из дней он не увидел ее. Ноа. Ее красота была иной — не земной, а почти небесной. Длинные светлые волосы, словно сотканные из солнечного света, и светло-голубые глаза, глубокие, как горное озеро. Взгляды их встретились, и между ними вспыхнула та самая, внезапная и всепоглощающая искра. Они полюбили друг друга за считанные дни, целиком, без остатка.

Но их любовь была грехом. Грехом, потому что Ноа была из рода Амагай, хранителей света, а Сайдо — из рода Мадзикавари, чья магия считалась тьмой. Две семьи, веками враждовавшие из-за давно забытых обид. Молодые влюбленные не знали об этом, их никто не предупредил.

Рок нашел их в уединенном саду. Акито, старший брат Ноа, самурай с холодным сердцем, застал их вместе. Не проронив ни слова, не потребовав объяснений, он молча извлек свою катану и одним точным ударом пронзил грудь Сайдо.

— Что ты делаешь, Акито?! — закричала Ноа, падая на колени рядом с телом возлюбленного. Слезы ручьями текли по ее лицу. — Не убивай! Прошу, не убивай его!

Но Акито лишь молча вложил окровавленный клинок в ножны и ушел, чтобы доложить отцу, главе семьи, что угроза «тьмы» устранена. Он оставил сестру рыдать над телом того, кого она любила.

— Как же я не могу терпеть ваш род, — голос Сайдо вернулся в настоящему, но теперь это был не смех, а скрипучий, пропитанный пятидесятилетней ненавистью шепот. Истерическая усмешка сорвалась с его губ. — Аж блевать тянет. Мерзость.

Он сделал шаг вперед, и его кусаригама с легким звоном закрутилась вокруг него, выписывая в воздухе смертельные узоры.

— Ты уж извини, хи-хи-хи, — он снова захихикал, но в этом звуке не было ни капли веселья, лишь леденящая душу жажда мести. — Тебе крупно не повезло, что ты из рода Амагай. С тобой я подольше развлекусь. Чтоб тебе было умирать обиднее и мучительнее.

Куродо почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Он понял, что эта битва — не просто схватка охотника и монстра. Это — хоронный поход за старую, незаживающую рану. И противник, помнящий боль столетней давности, не остановится ни перед чем. Сдаваться было нельзя. Даже когда перед тобой Второй сэкидзо, движимый всей яростью поруганной любви и предательства.

В тот же миг, в совершенно иной точке пространства, Кронас раскрыл свои стальные вееры с едва уловимым шелехом, будто крылья смертоносной птицы. Его движение было выверено до миллиметра, а цель — моя шея — уже ощущала ледяное дуновение приближающейся смерти. Но даже его нечеловеческая скорость не ускользнула от моего восприятия, отточенного месяцами изнурительных тренировок. — Техника огня: Огненная режущая дуга!

Воздух взревел, рассекаемый раскаленным серпом пламени. Рука сэкидзо, еще секунду назад готовая поразить меня, грузно рухнула на землю, испуская смрад гари. Но Кронас был не из тех, кого можно остановить одной потерей. Его вторая рука, вооруженная веером, уже описывала смертельную дугу, обрушиваясь на мою голову сокрушительным ударом сверху. — Техника огня: Огненная колесница!

Я отпрыгнула в сторону, превратив свое движение в вихрь. Вспышка пламени не просто отбросила стальную пластину веера — она следовала за мной, за моей катаной, которая, не встречая сопротивления, рассекла не только плоть и кость, но и полголовы моего противника. Выражение его лица преобразилось на глазах: уверенный оскал, искаженный азартом, распался, уступив место шоку, а затем ледяной маске, которая намертво затянула свежую рану. Он замер, впиваясь в меня изучающим взглядом, будто пытаясь разглядеть в моей фигуре какую-то потаенную аномалию, необъяснимый изъян в самой реальности.

Юки замерла. Ее лицо выражало не просто удивление — оно было маской глубокой, почти отрешенной растерянности. Мир вокруг замедлился, звуки боя приглушились, и в этой зыбкой тишине ее сознание захлестнул водоворот мыслей. Обрывки воспоминаний, страхи, сомнения — все смешалось в оглушительный внутренний хаос.

И сквозь этот хаос пробился тихий, но неумолимо ясный голос — голос ее самой, какой она была когда-то. — Дарьяна...

Он звучал как эхо из другого времени. — Дарьяна, — повторил он, — ты стала невероятно сильной. Невероятно быстрой.

В голове пронеслись воспоминания: первые дни в Академии, дрожащие руки, неспособные удержать катану, насмешки старших учеников. Всего полтора года назад она была тем, кого списывали со счетов. Той, с кем пришлось бы "возиться" три, а то и четыре года — не из-за потенциала, а из-за жалости. Потому что обычно новобранцы столько не живут. Обычно...

Голос внутри набирал силу, пробиваясь сквозь груз сомнений:

— Однако именно ты дожила. Именно ты стоишь здесь, в этот Судный день. Не они — сильные, опытные, уверенные. Ты. И именно благодаря тебе все охотники сейчас здесь, готовые дать бой.

Глава 3. Озарение.

Юки стояла неподвижно, но воздух вокруг нее трепетал и гудел. Ее взгляд, тяжелый и безжалостный, был прикован к Кронасу, словно она пыталась испепелить его силой одной лишь ненависти. Сэкидзо же в ответ лишь ехидно ухмылялся, наслаждаясь ее гневом, будто и впрямь знал, что вывел противницу из себя. Пальцы Юки так сильно впились в рукоять катаны, что деревянная оплетка затрещала, угрожая рассыпаться в щепки. Вокруг нее, повинуясь воле хозяйки, в яростном танце закрутились ослепительные искры молний, осветив ее иссеченное болью лицо зловещим сине-белым сиянием.

«Каждая клетка моего тела кричит от боли, — проносилось в ее голове, заглушая даже гул битвы. — Этот удар... когда я врезалась в стену, я почувствовала, как трещит каждая кость. Дышать больно. Двигаться — агония. А внутри... внутри горит та самая ярость, которую я закопала так глубоко, что сама забыла о ее существовании».

И в этот миг всепоглощающей боли и гнева память, словно удар молнии, пронзила ее, отбросив на двадцать пять лет назад.

В семье Каминари родились тройняшки — Сора, Юки и Нами. Но с самого первого дня Юки была иной. На ее хрупкой спинке красовался зловещий шрам, похожий на трещину, рассекшую саму плоть, — точная копия молнии, застывшей на коже. Врач, осмотрев младенца, вынес холодный приговор: «Она не доживет и до тридцати. Энергия, что пульсирует в ней, сожжет ее изнутри».

Для матери, Хикари, эти слова стали проклятием. Светлая и нежная с двумя другими дочерьми, с Юки она становилась ледяной. Она видела в ребенке не дочь, а ошибку природы, угрозу для семьи. В ее глазах читался ужас, быстро перешедший в одержимость. Акира, отец семейства, видел все иначе. В шраме он видел не проклятие, а знак. В странной энергии — не разрушительный огонь, а дремлющую мощь. Он уделял Юки вдвое больше внимания, ограждал ее от колких слов матери, шептал по ночам: «Ты особенная. Ты сильная».

Но тьма в сердце Хикари копилась. Когда девочкам исполнился год, мать, с безумным блеском в глазах, понесла Юки к озеру. Акира, почуяв недоброе, бросился вслед. Он успел, вырвав дочь из ледяной воды. В ярости Хикари набросилась на него с ножом. Ему пришлось сделать немыслимое — защитить жизнь одной дочери ценой жизни жены.

С тех пор Акира Каминари, могучий и добрый мужчина, растил трех дочерей один. Он был им и отцом, и матерью, в его глазах читалась вечная боль утраты, но для девочек он всегда находил улыбку.

Шли годы. В один из солнечных дней, когда дети играли в догонялки во дворе, Юки внезапно осознала нечто странное. Ее ноги несли ее с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Ее руки были способны с легкостью удержать то, что не под силу старшим мальчишкам. Она не уставала, когда другие уже падали без сил. Ее тело было не просто развито — оно было иным, созданным для чего-то большего, чем детские игры. Она ловила на себе восхищенный взгляд отца и смущенный шепот других детей: «С ней что-то не так».

Мальчишки обходили её стороной, хотя Юки, как и её сестры, была необычайно красива. Но её красота казалась ледяной, отталкивающей — словно у прекрасной, но ядовитой лилии. В её присутствии замолкали даже самые отчаянные сорванцы. Все её боялись. Родные сестры, Сора и Нами, шептались за её спиной, бросая испуганные взгляды на шрам-молнию на её спине.

— Ведьма, — шипела Сора. — Проклятая, — вторила ей Нами, крестясь.

Слухи о том, что Юки не жилец на этом свете, просочились за забор их дома и поползли по деревне, обрастая ужасающими подробностями. Она росла в аквариуме собственного одиночества, где стёклами были страх и предубеждение. Единственным, кто видел в ней не проклятие, а человека, оставался отец.

Когда Юки исполнилось двенадцать, Акира, с болью в сердце, отвёл её к своему брату, бывшему охотнику, а ныне — суровому тренеру боевых искусств. Акира чувствовал — кипящая в дочери сила ищет выхода. Её единственный шанс не сгореть — научиться направлять эту бурю, превратить её в клинок. «Она может сражаться с сильнейшими, — думал он, глядя, как Юки с недетской яростью бьёт по макиваре. — Она может выжить».

Юки выросла в спартанских условиях у дяди. В восемнадцать, возмужавшая и отточенная, как лезвие, она впервые попала на отбор в Академию Охотников. И с треском провалилась. В решающем поединке её победил Каноэ, который в то время тоже проходил отбор. Юки вернулась домой, в опустевший без отца дом, с чувством горькой несправедливости. «Кроме отца, я никому не нужна. Никогда и никому. Наверняка все были правы, это не сила, а проклятие. Отец просто утешал меня».

Идя по пыльной деревенской улице, погружённая в свои мрачные мысли, она вдруг увидела, как из толпы, столпившейся у их дома, выбежала Нами. Лицо сестры было искажено ужасом. Сердце Юки сжалось в ледяной ком. «Что-то стряслось. Снова».

В доме пахло смертью и старой бумагой. Акира Каминари лежал бездыханный в своём кресле. В его застывших пальцах был зажат листок. Письмо от мужа Соры. В нём говорилось, что Сора, вторая сестра, та, что когда-то звала Юки ведьмой... была обращена в сэкидзо. Чьё-то сознательное зло, чья-то насмешка над самой человечностью превратила её сестру в монстра. Сердце Акиры, десятилетиями носившего груз вины за смерть жены, надежды на спасение дочери и тяготы одиночного воспитания, не выдержало. Оно разорвалось не от болезни, а от горя.

Последний оплот в её жизни рухнул. Юки днями и ночами рыдала в подушку, в которую когда-то плакал её отец, пытаясь заглушить звук собственного разбивающегося сердца. Она похоронила самого дорогого человека. А спустя год, от рук сэкидзо, умерла и Нами, которую Юки не смогла спасти, так как ее не было рядом. Теперь Юки осталась совершенно одна.

Она была сломлена. Окончательно и бесповоротно. Мир был не просто несправедлив к ней — он был настроен против неё с самого начала, вырывая из рук всё, что она хоть как-то успевала полюбить.

Спустя неделю после похорон, разбирая вещи отца, Юки наткнулась на его старый, потрёпанный дневник. Листая страницы, она не могла сдержать слёз. Каждая строчка была пропитана им — его заботой, его страхом, его безграничной верой в неё. «...Юки сегодня впервые сама прочла заклинание. В её глазах горела молния. Не та, что шрамом на спине, а та, что живёт в её душе. Я горжусь ею». «...Снова ссора с Хикари. Она не понимает. Юки — не проклятие. Она — наше испытание и наша надежда...»

Глава 4. Отзвуки забытого имени.

— Ха-ха! — ухмылка Кронаса растянулась в жуткой гримасе, когда его веер находился в миллиметре от яремной вены Юки.

Глаза охотницы расширились, отражая лезвие и собственное отражение — побеждённое, обессиленное.

И в этот миг...

ХЛОП!

Его рука с зажатым веером с глухим стуком упала на пол, будто отрубленная невидимым топором.

Ухмылка исчезла. На смену ей пришёл шок, чистейший и первобытный. Кронас отшатнулся, глядя на культю, с которой сочилась тёмная энергия. По его спине пробежала судорога.

— Что... что это было? — пронеслось в его голове, и впервые за столетия в его мысли прокрался ледяной червь сомнения.

— Что произошло? — одновременно подумала Юки, не веря своему спасению.

Их взгляды, полные ужаса и недоумения, синхронно устремились в одну точку. Туда, где секунду назад никого не было.

Я стояла, не шелохнувшись. В руках — катана, но не просто клинок. Она пылала, как жидкое солнце, а вокруг моей фигуры клубилась аура, в которой яростный вихрь сливался с всепоглощающим пламенем. Воздух дрожал и пел от напряжения.

— Дарьяна?! — выдохнула Юки, всматриваясь в меня. — Что... что с ней? Её аура... она стала другой. Словно она обрела невероятную силу!

— Глазам не верю! — закричал внутренний голос Кронаса, и в этом крике была уже не ярость, а животный страх. — Я не увидел ни единого движения! Ни вспышки, ни сгустка энергии... КАК?!

Стиснув зубы, он собрал тьму вокруг культи — плоть и кость срослись за мгновение, в руке материализовался новый веер. Но его уверенность была надломлена.

— Эта девчонка... эта проклятая девчонка постоянно мне мешает! — мысленно рычал он, и его взгляд наполнился слепой ненавистью. — Нужно избавиться от неё. СЕЙЧАС ЖЕ!

Он ринулся в атаку. Но для меня он был словно в густом мёде. Мир вокруг замедлился до ползания. Я видела каждое микродвижение, каждый изгиб траектории. Моя скорость теперь была не просто выше его — она была из другого измерения.

Кронас обрушил на меня град ударов. Но каждый взмах веера, каждое ледяное лезвие, летящее в меня, я видела так чётко, будто они были нарисованы в воздухе. Я парировала их своей пылающей катаной, держа её в одной руке, не сходя с места. Без усилия. Без напряжения.

— Быть не может! — умолял его внутренний голос. — Она... она так легко отбивает мои удары! Не делает лишних движений! Это невозможно! Что происходит?! Я больше не контролирую сражение!

Я сделала шаг вперёд. Всего один. Но этот шаг сократил дистанцию между нами так, будто пространство само сжалось передо мной. Моя катана, оставляя за собой шлейф из раскалённого воздуха и искрящихся вихрей, описала изящную, смертоносную дугу.

И пока клинок с немыслимой лёгкостью рассекал его плоть, я спокойно произнесла про себя, называя имя техники, что родилась на стыке двух стихий и моей воли:

— Техника огненного вихря: Пылающий танец скорпиона.

Юки без сил рухнула на колени, сжимая в дрожащих пальцах обломки своей катаны. Её лицо было залито кровью, под которой почти не оставалось видно кожи. Глубокий, с хрипотой выдох вырвался из её груди.

— Дарьяна... — прошептала она, и в этом шёпоте была и боль, и безмерная благодарность. — Меня... спасла...

Я медленно, с непривычной лёгкостью, вложила пылающий клинок в ножны. Пламя угасло, оставив в воздухе лишь лёгкое марево.

— Юки, ты цела? — мягко спросила я, поворачиваясь к ней.

— Да... — её голос был слабым и прерывистым, но в нём теплилась жизнь. — Спасибо...

А в метре от нас, на холодном полу, корчился в немой агонии Кронас. Его тело было рассечено, но страдала его душа.

— Почему... почему жизнь так несправедлива? — проносилось в его разуме, затуманенном болью и обидой. — Неужели я сделал что-то ужасное ещё до рождения? В чём моя вина?

И стены реальности разошлись, унося его сознание на 130 лет назад...

Воспоминание. 130 лет назад.

На свет появился ребёнок, чьи волосы и глаза были цвета свежей крови. Мать, недолго думая, назвала его Тосихо. Он рос самым обычным мальчиком в небогатой, но и не бедной семье, и его уникальная внешность была его единственной, но роковой особенностью.

Тосихо был ранимым и физически слабым. В пятнадцать он, пытаясь изменить себя, пришёл в школу боевых искусств. Он хотел стать сильным, как самураи из легенд, что рассказывал ему отец.

Но школа стала для него адом. С ним никто не общался. Ученики ненавидели его за «дьявольскую» внешность, а учитель, старый и предвзятый мастер, лишь качал головой:

— «Ты слаб, — твердили ему одногруппники, тыкая пальцами. — Убирайся отсюда, дьявол». — «Может быть, это не твоё, — с сожалением, но без веры говорил тренер. — Сила не в твоей крови».

Тосихо пытался бороться — со своими страхами, с насмешками. Но ответом ему были лишь избиения после уроков, когда толпа однокурсников вымещала на нём своё зло. Он не мог дать сдачи даже одному.

И вот, в один, казалось бы, ничем не примечательный день, в их группу пришла новая ученица. Её звали Сацуки.

И с первого взгляда, с первой улыбки, которую Тосихо увидел направленной именно на него, его хрупкий мир перевернулся.

Но Сацуки привлекала внимание не только Тосихо. На каждом занятии все парни в группе не сводили с неё глаз. Она была искусным бойцом, сильной и ловкой, но уступала лишь одному — Нобуёси.

Именно Нобуёси был настоящим лидером. Лучший боец, его уважали и боялись. И именно он питал к Тосихо самую лютую, животную ненависть. Он видел в рыжеволосом юноше не просто слабака, а пятно, недостойное находиться с ними в одном додзё.

И вот, в один из дней, собрав всю свою волю в кулак, Тосихо решился. После занятий он, сердце которого колотилось где-то в горле, догнал Сацуки, едва не споткнувшись.

— Сацуки, постой! — его голос прозвучал с непривычной для него громкостью.

Девушка обернулась. Её взгляд был спокоен и любопытен.

— А т-ты... ты сегодня не занята? — выпалил он, чувствуя, как горят уши.