Сласти и сладости...

Сласти и сладости...

Я жил тогда на Удельной. В комнате с ковром на стене и запахом варёной моркови.

Ковёр достался от хозяев. Морковь — соседская.

Иногда ко мне заходила Елизавета Аркадьевна. Она жила этажом выше.

Пожилая, с надменной осанкой. В юности читала Цветаеву, а теперь отчитывала меня.

— Вы всё время жуёте эти… — она сделала паузу, подбирая обвинение по вкусу, — …конфеты.

Я промолчал.

— Конфеты — это сласти, — сообщила она с интонацией, достойной доцента филфака ЛГУ.

— А сладости — у восточных женщин. Там томность, там запахи, там беда…

А у нас — «Мишка на Севере» и «Коровка» от «Красного Октября».

Я хотел возразить. Но в рот мне попал ирис, и он намертво слипся с коренными мыслями.

Елизавета Аркадьевна глубоко вздохнула, словно обиделась на весь Восток.

— В молодости меня звал один таджик. Писал стихи.

Говорил: «Ты — моя рахат-лукум». Я не поехала. Осталась в Ленинграде.

Зато теперь у меня есть талоны на масло и гипотония.

Она ушла, оставив за собой аромат «Красной Москвы» и лёгкое чувство вины.

Я долго сидел, смотрел на коробку с запасами конфет.

Потом открыл, выбрал «Грильяж» — и вдруг понял:

Елизавета Аркадьевна — не совсем Север.

Но точно — не Восток…