Следы на воде

Предисловие

Хорошая книга должна начинаться с экспозиции. Это особый, волнующий миг тишины, когда ничего еще не случилось, но все готово начаться. Герой стоит на пороге приключений и сам еще не знает о том. Он видит себя хозяином собственной жизни, уверенным наездником, оседлавшим судьбу. Но в следующий миг налетит вихрь событий, вырвет его из седла и понесет навстречу неизведанному. Что ждет героя? Великая любовь? Кровавая война? Раскрытие мировых тайн?.. Никто не ведает, ибо последняя минута предсказуемого бытия уже осталась в прошлом.

Я люблю вспоминать эту минуту из своей жизни. С ясностью вижу тогдашнего себя: полного сил, дерзкого, наивного – и уже занесшего ногу для шага в водоворот приключений. Позвольте показать и вам сию картину.

Меня зовут Альваро Флорес да Силва.

Флорес – имя моего рода, богатого поэтами, литераторами и драматургами. Мой дед Рикардо – единственный из рода Флорес, кому удалось создать шедевр литературы и вписать свое имя на Свиток. Я твердо намерен стать вторым.

Мне тридцать три года. Я хорош собой: карие глаза, чувственные губы, смоляные волосы до плеч. Если б я писал стихи, то был бы обречен пройти путь ловеласа. Презирая всякого рода обреченность, я сделался прозаиком.

На моем счету четыре романа. Первый принес внимание читателей, второй и третий – славу, четвертый (изданный в прошлом месяце) – весьма приятный гонорар. Вот уже две недели я не только талантлив и знаменит, а еще и богат. Слишком много достоинств, чтобы сложить их к ногам одной-единственной сеньориты. К счастью своему, я холост.

Левую руку украшает серебряный браслет маэстро искусства. Недурно для тридцати трех лет, но к тридцати пяти надеюсь на большее. Следующая книга выйдет подлинным шедевром, и я сменю серебряный браслет на золотой. Дон Альваро да Силва – чертовски хорошо звучит!

На моем поясе в кобуре блестит рукоятью чудо оружейной техники – шестизарядный револьвер. Люблю стрелять, но лишь для удовольствия. Никогда не проливал кровь – ни свою, ни чужую. Моя единственная дуэль окончилась взаимными извинениями.

В эту минуту я прогуливаюсь по бульвару Дель Торо в самом сердце Лаэрты. Со мною верный друг Фернан Герейра, и Люсиль – его жена с недавних пор. Я питаю к ним самые теплые дружеские чувства, хотя и с маленьким оттенком превосходства, ведь брачные кандалы уже сковали их, а я свободен, как альбатрос над волнами. Фернан и Люсиль желают изменить мир к лучшему и, как им кажется, знают действенный способ. В два голоса они излагают план политических реформ, а я любуюсь тем, как плавно они передают слово друг другу.

Весеннее солнце клонится к закату, розовеют кроны каштанов и мраморные статуи мирн на крыше галереи Элисте. На бульвар высыпают парочки, влекомые романтическим зовом. Бойко звенят копытами конные экипажи. Изредка, чадя гарью, проезжают паровые тарахтелки, и гуляющие дамы в белых шляпках забавно морщат носы. Мальчишки-газетчики пристают к прохожим:

- Купите «Вестник»! Паровые станки вытесняют обреро. В Лаэрте массовые увольнения рабочих. Новое чудо техники – моторы “эсперанца”. Свежие новости! Купите «Вестник»!

А на ступенях Гранд Опера вьется очередь за билетами, и пестрые афиши кричат: «Премьера «Сеньориты Фиалки». Впервые за год на сцене прославленный дон Филиппе!»

Вот с этой минуты и берет начало наш сюжет.

Немало уважаемых мною людей найдут себя на страницах этой книги. Я не хочу давать себе, как персонажу, какие-либо преимущества над ними. Потому дальнейшее повествование пойдет не в первом, а в третьем лице.

Один равен семи

- Мой друг Альваро, эсфера Искусства защищает тебя от приземленных мирских бед, словно башня из белого камня. Но если, движимый альтруизмом, ты подойдешь к бойнице и окинешь взглядом житие простых людей, то не укроешься от истины: мир несправедлив.

Фернан Герейра работал уличным переписчиком. Он не только переносил на бумагу устные слова малограмотных обреро, но и сам сочинял подписи к открыткам, поздравления и любовные послания. В силу привычки речь его была цветиста и излишне приправлена пафосом.

- Со времен Первого Судьи, нашей страною правит Высокий Стол. В нем представлена каждая эсфера: крестьяне и ремесленники, солдаты и прислуга, люди искусства и тени…

- Альваро знает, - ввернула Люсиль.

- О, разумеется! Но его знание не должно мешать моей речи. Ради гладкости логической цепи я могу иной раз упомянуть общеизвестные факты, да простит меня друг. Итак, каждая эсфера имеет представительство за Высоким Столом, и это неоспоримо разумно. Но вот что вызывает мои сомнения: почему каждую эсферу представляют ровно три аллена? Эсфера Искусства насчитывает от силы сто тысяч человек, крестьянская эсфера – никак не меньше шести миллионов. Три аллена Искусства отстаивают интересы всех своих подданных; три аллена земледелия заботятся обо всех своих. Поделим три на сто тысяч, а затем три на шесть миллионов – и придем к математически доказанному выводу: каждый крестьянин получает гораздо меньше представительства за Высоким Столом...

Его речь была прервана громким пыхтением самоходной повозки. А когда она, в клубах пара и дыма, скрылась за углом Гранд Опера, Альваро да Силва ответил Фернану:

- Все это весьма разумно, но я не понимаю одного: почему мы обсуждаем мелочи, вроде политики, а не мой свежий литературный триумф?

- Мой друг, я не способен назвать мелочью счастье миллионов людей! Даже жемчуга твоей словесности не смогут утешить тех, кто не имеет денег на обучение грамоте и покупку книг.

- Да, но мы-то, к счастью, не входим в их число. И я совершенно не против обсуждения реформ, но был бы рад, если б вы уделили минутку и сказали очень коротко, насколько вам понравилась книга.

- Мы уже говорили, - сказала Люсиль.

- Всего лишь мельком, как форму вежливости. Я даже запамятовал, когда это было…

- В первый же день после издания. Фернан хвалил тебя все время обеда, а я – за чаем и кофе. Также мы послали тебе открытку, исписанную мелким почерком, и цветы с лентой: «Лучшему писателю столицы». Желаешь прибавить к этому салют из двадцати мортир?

Люсиль была нянькой и обладала талантом, необходимым в работе с детьми: умением говорить доходчиво.

- Ладно, сдаюсь, - поднял руки Альваро. – Я не могу припомнить автора, коего испортила лишняя похвала, но коль не хотите – не буду настаивать. Имею иное предложение: давайте сходим в оперу! В субботу премьера «Сеньориты Фиалки». Видимо, нынче разберут все места. Мы скрасим беседой время в очереди, купим билеты за мой счет – и вскоре насладимся бархатным голосом дона Филиппе.

- Альваро, услышь кого-нибудь, кроме себя. Например, нас.

- Я слушаю столь внимательно, что даже в очереди за билетами не упущу ни слова!

Люсиль назвала его несносным. Фернан раскритиковал друга за политическую глухоту и заново пустился в объяснения. Необходима реформа Высокого Стола. Количество представителей сословия за Столом должно быть пропорционально численности сословия. Только так можно избежать ущемления многочисленных эсфер: крестьянства, ремесленников и обслуги. Лишь тогда славная страна Каталия станет одинаково славной для всех.

Альваро да Силва не был глух. Он уже слыхал мысли друга и вполне уловил суть – просто не был согласен. Он считал: Каталия устроена мудро, и никакие реформы не сделают лучше. Но стоит сказать об этом, как начнется спор, а нынешний вечер слишком хорош для политических дебатов. Альваро недавно разбогател, и прекрасное чувство открытых возможностей согревало его душу. Он хотел сделать для друзей что-нибудь приятное – скажем, купить дорогие билеты в Гранд Опера. Не хотят слушать пение? Пускай. Тогда, быть может, на прогулку под парусом? Снова нет. А если просто пойти в ресторан?

- Друзья, простите, что снова перебиваю, но у меня разыгрался аппетит. Я знаю неподалеку прекрасное заведение, позвольте пригласить вас.

Идею встретили с радостью. Фернан взял с Альваро клятву, что пищеварение не помешает ему думать о реформах, и трое друзей отправились на ужин. Заведения вокруг Гранд Опера соперничают в ценах, а этот ресторан был одним из фаворитов гонки. Впрочем, изысканная кухня и роскошный зал, украшенный фресками, вполне стоили того. Альваро сделал заказ на всех, чтобы друзья не беспокоились о ценах. Велел подать бутылку красного аланского вина – одного из самых крепких в меню. Фернан поднял первый тост: за любовь. Так было принято у них с женою - первым делом пить за любовь. Оба с сочувствием глянули на холостого Альваро.

Веселое настроение просило хмеля, и да Силва поспешил со вторым тостом.

- Я поднимаю этот бокал… - он сделал паузу, Фернан и Люсиль успели подумать, что Альваро снова начнет хвалиться книгой. С улыбкой на устах он обманул их ожидания: - За ваше блестящее будущее на политической стезе!

Друзья выпили, и тут неподалеку раздался кашель - сухой и наигранный, того сорта, каким надменные люди привлекают внимание. Альваро обернулся. За соседним столиком ужинал одинокий сеньор. Клиновидная бородка и острые усики выделялись на его лице, а невыразительные глаза странным образом терялись из виду.

- Чем могу служить? – спросил да Силва.

- Простите за беспокойство, маэстро. Это заведение - для высших рангов искусства и права.

Альваро поднял руку с серебряным браслетом:

- Именно так я и думал, сеньор.

- Тысяча извинений, - сказал сосед тоном, исключающим желание извиниться, - к вам, маэстро, я не имею претензий. Однако с вами ужинают двое обреро…

Внезапно да Силва вспомнил то, что совсем забылось за годы дружбы. Он – маэстро искусств, и лишь на ступеньку отстоит от высшего общества. Но Фернан и Люсиль – всего лишь обреро, работяги, и не в эсфере искусства, а в обслуге. Наемная нянька и уличный переписчик. Формально говоря, они ему не ровня.

Три залпа картечью

«Полковнику от артиллерии Вальтеру Герлаху

Герр полковник, желаю вам доброго здравия и твердой руки!

Ниже привожу характеристику на вверенного моему командованию Дитриха фон Дорта, и заранее благодарю Вас за время, уделенное ознакомлению с нею.

Поручик Дитрих Вольфганг фон Дорт, двадцати трех лет от роду, происходящий из сословия орлов, однако безземельный и малокаменный, поступил на службу в моей батарее в качестве командира второго взвода. Ему сопутствовало рекомендательное письмо из Артиллерийской академии им. Кайзера Фердинанда II, где отмечались его успехи в математике и баллистике, а также верность учению божьему. Я мог убедиться в правоте этой оценки: при первых же стрельбах фон Дорт показал себя пригодным командиром. Но в ходе службы под моим началом он проявил и ряд других качеств, с коими считаю нужным ознакомить Ваше Высокородие.

Прежде всего, внешность фон Дорта не имеет тех достоинств, каковые обычно присущи офицерам Его Императорского Величества. Рост фон Дорта составляет всего два с третью аршина, что придает ему малозначимый вид. Его нос имеет форму картошки; маленький подбородок не дает намека на волевые черты; цвет глаз не подлежит определению. В его фигуре прискорбным образом выделяется округлое брюшко. Только наличие мундира позволяет распознать в этом человеке поручика. Будучи одет в статское платье, он ничем не выдавал бы принадлежности к командному составу.

В своем поведении фон Дорт избегает лихости и бравады. С офицерами вежлив и улыбчив, не гневается на шутки касательно малого роста, не склонен участвовать в дуэлях. Будучи высмеян, начинает малодушно хихикать вслед за насмешником. Кажется равнодушным к дамскому вопросу. После взятия Плютвы не воспользовался правом на отдых, хотя женщины для реализации права имелись в достатке.

Отдавая приказы рядовым, фон Дорт имеет дурную склонность обдумывать слова. Для оного мышления ему порою требуется пауза в речи, которую он заполняет звуком “амм”. В конце фразы может прибавить вопросительное “да?..”, как бы выражая сомнение в собственных словах. Своему денщику Милошу поручик позволяет много лишнего, вплоть до прямых споров. За эти вольности Милош ни разу не получил порку – ни шпицрутеном, ни плетью.

При общении фон Дорт проявляет особенное чувство юмора. Его шутейки отличаются по свойству от тех, что производятся большинством офицеров. Шутки фон Дорта вызывают не смех, а необходимость задуматься, и оставляют подозрение в наличии скрытого смысла.

Чести ради, я далек от желания обвинить поручика в крамоле. Несомненно, этот человек предан Богу и Его Величеству. Однако он поблажлив к своей мягкости и слишком внимателен к собственным мыслям. Я не питаю уверенности, что карьере Дитриха фон Дорта следует давать ход.

Премного благодарю Вас за внимание. Да будет твердой рука Вашего Высокородия!

С глубоким уважением, штабс-капитан Клаус фон Зейдвист”.

Моросил мерзенький олландский дождик. Поганец не лил, как из ведра, да и вовсе не лил, а будто бы стоял в воздухе, однако проникал и под шлем, и под плащ, и за воротник мундира. Обойдя позиции четырех орудий, Дитрих вымок до нитки. Вернулся к своему шатру, откинул полог, уселся, выставив наружу ноги в облепленных грязью сапогах. Сейчас бы горячего чаю со шнапсом и переодеться в сухое, а перво-наперво – разуться.

- Милош, подойди-ка. Помоги снять сапоги.

Денщик подошел, обозрел обувь Дитриха и возразил:

- Может, не надо, герр поручик?

- Глупость ты сказал, и сам не заметил. “Не надо, герр поручик” - это разве не абсурд? Коли я – поручик, то мне и решать, что надо, а что нет.

Милош исполнил приказ и принялся стаскивать сапог с ноги господина. Однако продолжил спор:

- Еще увидите, герр поручик: не нужно разуваться. Погода какая стоит? Знамо, какая: дождяра. Земля раскисла? Так точно, дерьмище по щиколотку. Босиком идти можно? Никак нет, боже упаси. Выходит, случись чего – изволь обуться обратно.

- Что ж может случиться, а?

- То ли одно, то ли другое, а не дай господь, и третье. Война - штука серьезная. Не мешок с сухарями.

- Война, говоришь? - Дитрих усмехнулся. Приставил руку козырьком над глазами, будто высматривал кого: - Война-ааа! Где прячешься? А ну, выходи!

Ответом ему были мирные звуки вечернего лагеря. Стучал топор, плескала вода, солдаты болтали за чисткой картошки, фельдфебель Шахт распекал кого-то – но душевно, без злобы. Да еще из близкого леса долетал неспешный отсчет кукушки.

Война ушла на восток. Откатилась разметанная при Плютве олландская пехота; ускакали, теряя перья, петушливые гусары. Преследуя их по пятам, промаршировали полки Хофмайера и Курцлебена, прокатились несметные обозы, пропыхтели составы. Война убралась по своим делам… Лишь кое-что обронила по дороге.

Одна батарея была выставлена на холме у полустанка. Перевалочная станция оборудована складами угля и цистернами воды, весьма важными для паровозного движения. А рядом, извольте видеть, густой лес, в коем возможно скрытное накопление сил противника. В виду оных обстоятельств необходимо обеспечить прикрытие железнодорожного узла… То есть – было необходимо две недели назад. Теперь бои гремели далеко на востоке, а батарея осталась торчать в глубоком тылу, у развалин какой-то деревни, на холме между железкой и сонным лесом. А также – рота фузилеров, заодно с батареей.

- Вот скажи, Милош, раз уж в умники вырядился: может ли быть, что нас просто забыли?

Денщик выставил за порог грязный левый сапог и сказал с достоинством:

- В умники я не рядился, просто жизнь повидал. Говорю, что знаю, а чего не знаю – о том промолчу. На ваш вопрос отвечу с полным знанием дела: ни в коем случае не может.

- Ты сам подумай: тут не дивизия, не полк, а всего-то одна батарея, да еще рота стрелков. Кому охота помнить о таких мелочах?

Больше славы, больше славы

Вокруг башни академии Искусств по кольцевому балкону движутся фигурки мирн. Под белое эмалевое солнце, изображенное над балконом, входит Винсенья, мирна плодородия. Это означает – время близится к двум часам пополудни.

В большинстве залов академии идут занятия, не является исключением и аудитория номер шесть. Она предназначена для уроков литературы, на что указывают цитаты великих писателей, покрывающие стены. Альваро Флореса да Силву, стоящего за кафедрой, немало бесят эти цитаты. Половина из них звучала блестяще лет триста назад, а теперь сделалась коллекцией клише. Другая половина – образчик такого забористого пафоса, к какому позволительно прибегнуть в единственном случае: если пишешь последние строки в своей жизни.

За спиной Альваро да Силвы – черная доска, на которой значится:

«Главный герой!

Необходимые черты:

- готовность действовать

- достоинство и принципы

- смелость (в широком смысле)

- обаяние

- узнаваемый штрих»

Занятие движется к концу. Обсуждение каждой записанной черты заняло известное время. Альваро измотан и разочарован в людях, как, впрочем, и всегда в дни преподавания. Мучительное дело – подолгу объяснять самоочевидные вещи.

В отличие от наставника, студенты (около двух дюжин юношей и девиц) полны энтузиазма. Они знают привычку маэстро: приберегать до конца лекции наиболее занятный и спорный тезис. До звонка остается минут десять. Самое время!

Маэстро взял мел и вписал последнюю черту.

- Бедность! Да, именно бедность. Нужда главного героя – лучшая подруга и помощница автора! По вашим удивленным лицам вижу: требуются аргументы. Я приведу три. Прежде всего: богач, как правило, вызывает зависть. Если в книге не описан его труд, положенный на достижение успеха, если герой сразу, задаром, является богачом – читатель вряд ли ощутит к нему симпатию. Иное дело – человек нуждающийся. Большинству из нас знакомы и понятны его чувства: эта мучительная легкость в кармане, этот жалобный тусклый блеск последних песет, завернутых в тряпицу, это возмущенное урчание желудка, отказавшегося верить, что кусок хлеба с чесноком может зваться гордым словом «обед»…

Многие студенты засмеялись. «Так и есть!» - выпалил кто-то. Одна девушка в первом ряду нахмурилась, вертя на языке возражение. Альваро не дал время на вопросы и повел дальше:

- Второе. Хитрый и лукавый пройдоха легче заработает богатство, нежели человек чести. Присутствует взаимосвязь: чем чище твоя совесть – тем чище и банковский счет. Потому бедняк ассоциируется с порядочностью, а именно это и нужно для главного героя. Важно лишь показать, что обеднел он не по глупости, а от благородной причины. Например, истратил все деньги на лечение для матери. Или, скажем, потерял в дуэльном споре, пытаясь защитить своих добрых друзей…

Едва Альваро сделал паузу, девица из первого ряда воскликнула:

- Маэстро, это же нечестно! Как вы можете утверждать, что все богачи – мерзавцы?!

Альваро пригляделся к ней. Нельзя было судить по одежде: студенты носили одинаковую форму; но белыми холеными пальчиками девица держала золотое самопишущее перо.

- Сеньорита, я не обвинял в хитрости абсолютно всех богачей. Имеются исключения, и возможно, вы - одно из них. Точно так же, бывают и студенты, что-нибудь знающие о литературе. Вопрос лишь в том, как часто встречаются сии сказочные создания.

Девица прикусила губу, задние ряды прыснули смехом. Альваро продолжил:

- А вот третий фактор, наиболее важный, на мой взгляд. Сытый и довольный жизнью человек редко куда-либо стремится, ведь у него и так все хорошо. Но быть главным героем – это нелегкое, трудоемкое дело. Попробуй-ка пробраться сквозь дебри, что вырастил на твоем пути автор! И заодно перебить всех зверей, которых напустил антагонист! Велик соблазн воскликнуть: «Да ну его к морским чертям, этот ваш сюжет! Не желаю больше в нем участвовать!» Чтобы герой так не поступил, а все-таки прошел до конца сквозь все невзгоды, он должен испытывать сильную нужду. Не обязательно именно в деньгах, здесь подойдет нужда любого толка: неразделенная любовь, отчаянная жажда славы, жестокая обида, взывающая к мести… Важно одно: нам не нужен сытый урчащий котяра. Нам требуется голодный волк, готовый к охоте.

Едва он сделал паузу, девица с золотым пером вскочила:

- Разве хорошая жизнь – это приговор?! Ребенок из обеспеченной семьи будет прекрасно воспитан, образован, начитан. Его таланты разовьются лучше, чем у бедняка!

- Вот только зачем ему их применять? Все, чего хочет, он легко получает за деньги.

- Но у богачей тоже имеются проблемы!..

- Какие, позвольте узнать? Мучительный выбор бального платья?

Раздался новый раскат смеха. Девица покраснела, но не подумала замолкнуть:

- Вы слишком упрощаете…

- Довольно, - отрезал Альваро. – Дайте и другим возможность задать вопросы. Юноша в третьем ряду, прошу!

- Маэстро, вот эта нужда, про которую вы говорите… Это может быть желание жить? Ну, героя хотят убить, а он пытается выжить…

Штайн

Представьте, что вы покинули столицу Каталии скорым поездом дальнего следования и двинулись на северо-запад. Пара мощных паровозов компании Итурбе-Клементо разогнала состав, и вы не успели оглянуться, как за окном показались горы. Любуясь невероятными видами, вы не отрывались от стекла все время, пока состав пересекал Даринейский хребет. Даже когда перевал Белой Кости остался далеко позади, вы все еще прижимались к окну, надеясь поймать и увезти с собою прощальный блик восторга. Затем поезд прошел провинцию Селезия; обширные рисовые моря с островками деревень и маячками церквушек навевали вам дремоту. Станция Фарамо целиком была построена из серого с копотью камня, который остался от графского замка, разваленного при Третьей войне Королей. Одна башня замка стоит до сих пор, похожая на обломок зуба. Вы выкурили трубку на платформе, рассматривая руины, - и вернулись в вагон, чтобы забыться крепким сном.

На следующий день вид решительно сменился. Вдоль пути, то приближаясь, то отдаляясь от него, змеилась река Монхо. На ее берегах в бесстыдной близости друг к другу теснились города, и над каждым торчали гребенки заводских труб. Гудки цехов перекликались со свистками локомотивов; мимо вас то и дело пролетали встречные поезда; по реке сновали пароходы, баржи и баркасы. После вчерашнего покоя это буйство движения ошеломило вас. Селезия осталась позади, состав въехал в Брегу. Еще сутки вокруг вас шумело и грохотало, а окна покрывались паволокой сажи. Но вот и Брега пропала из виду. Взгляд отдыхал на просторе степи с тучными стадами коров, лишь изредка цепляясь за холмы с наростами угольных шахт. Это Кабарда – земля, известная упрямством мужчин, драчливостью быков и склочностью женщин. Состав потратил еще сутки, чтобы пересечь ее.

Потом поезд подошел к границе. В Индре, обжатой кольцом фортификаций, словно девичья грудь корсетом, вы сделали последнюю остановку. Офицер проверил ваши документы и пожелал: «Скорейшего возвращения в Каталию, сеньор!» Индра проводила вас взмахами вымпелов на бастионах.

Ночью вы миновали полосу болот, не смея открыть окно, чтобы не быть сожранным комарами. А с восходом солнца попали в Великое Олландское княжество, о котором говорят: если б олландцы имели заводы, они производили бы гонор. Вы увидели княжеские дворцы в окружении ландшафтных садов, громадные соборы с витражными окнами, пестрых гусаров в касках с длинными перьями, надменных дамочек, румяных и щекастых, как добротные свинки. Тут и там звенела музыка – медная, бодрая, незамысловато удалая: «Хей! Хей! Пуру-пуру-пумц!» На всех лицах встречных – от усатого начальника станции до торговки кренделями – вы видели гордость за родину. А вот чего вы не увидели: паровозов местного производства. Каждый встреченный локомотив был вашим земляком, каталийцем.

В Гирнаве рельсы окончились. Единственным способом продолжить путь было пересесть на пароход, что вы и сделали. Три дня низкобортный пыхтун тащился вниз по Хурсле, и на каждой пристани его встречал духовой оркестр. Пограничный бастион на изгибе реки дал прощальный выстрел из пушки, а пароходик ответил долгим гудком. Из Олландии вы прибыли в Мергану – родину белого шоколада и великого астронома, объяснившего движение солнца по небу. Тут вас встретила канонерская лодка и сопроводила до столицы. Вы сошли на берег у знаменитого моста Профессоров, ведущего от Рыбацкого района к сказочным башенкам Университета. Если вы коренной лаэртянин, то именно здесь пролегает западный край того мира, о коем вы имеете сколько-нибудь ясное представление.

Однако давайте вообразим, что и теперь путешествие не завершилось. Вы пересели в другой пароход и прошли Хурслу до конца, и вышли в Кобольдово море. Несколько дней свинцовые волны испытывали прочность корабельных бортов. Налетал шквальный ветер, разрывая в клочья дым над трубами. Одним серым утром вы увидели берег. Вход в бухту был узок, как бутылочное горло: с обеих сторон его сдавили береговые форты. Из дюжины судов на рейде половина щетинилась жерлами пушек. По шаткому трапу вы сошли на берег и успели выкурить три трубки, пока хмурый офицер пересмотрел весь ваш багаж и переписал в книгу сведения из ваших документов. Вы попали в Дангар – империю, о которой прежде знали лишь по слухам.

Из порта до вокзала вас довез экипаж, запряженный четверкой мужиков. Такие же постоянно встречались на улицах. Паровые машины тут не ходили, лошади попадались редко, главною тягловой силой служили рабы. В вокзальной гостинице вы ожидали несколько дней: никто не мог сказать точно, когда отправится нужный поезд. Наконец, объявили посадку. Три мужика прибежали к вам с радостным известием и подрались между собой за право получить на чай.

Состав в двадцать вагонов тащил единственный паровоз образца прошлого века. Каждые пару часов старичок делал остановку, дабы заправиться водой. В каждом городке, на каждом полустанке имелась церковь. За всю прошлую дорогу вы не встретили столько храмов, как тут за день. Одни церкви были сложены из белого камня, другие из бревен, но и в деревянных имелась хотя бы одна – фасадная – каменная стена. Над входом в каждый храм, даже самый маленький, расправляла крылья серебряная птица. Когда поезд покидал городок, вокруг раскидывались поля, на которых копошились крестьяне. Нечасто попадался вол или худая лошаденка; кое-где паслись редкие коровы. Все, что вы видели – от паровоза до собаки – двигалось медленно, будто спросонья.

Вы ехали на запад три дня, пять, семь… Давно сбились со счета церквей и полустанков, устали удивляться нищете деревень, отсутствию торговцев на станциях. Вы бросили попытки выяснить, когда поезд придет в конечную точку: никто, включая машиниста, этого не знал. Однажды паровоз сломался и трое суток простоял среди полей. Изо всех окрестных хуторов собрались люди. Никто не принес молока, хлеба, колбасы или пива, чтобы продать пассажирам. Никто не предложил вам снять койку в избе. Люди только слонялись вокруг состава и глазели, лопоча на странном своем языке. Четвертым днем пришел другой паровоз и заменил старичка. С горем пополам, состав двинулся.