Сломанная. Плачь в темноте.

1.Глава

Еле волоча ноги, я вышла из комнаты, словно покидала давно умершее. Когда-то здесь благоухали цветы, воздух был наполнен уютом; теперь же — лишь гнетущая, кромешная тишина пустоты.

Стены, некогда выкрашенные в унылый серый, казались поглощающими свет. А ведь на них когда-то цвели обои в мелкий цветочек — мама выбирала их с такой радостью…

Помню, как она, стоя на стремянке, с улыбкой разглаживала каждый уголок, приговаривая: «Вот теперь совсем по-домашнему!» Она обожала, когда в доме было светло.

Но мамы больше нет. И обоев нет. И света нет.

В квартире никого. Как и должно быть. Наверное, это к лучшему — так безопаснее. По крайней мере, сейчас не прозвучат унизительные слова, не сверкнёт жестокая насмешка. И всё же…

Смешно до боли. В своём родном доме я чувствую себя чужой. Ненужной. Словно старая ёлочная игрушка: раз в год её достают, отряхивают пыль, улыбаются сквозь слёзы — а потом бережно убирают обратно в тесный шкаф, чтобы снова забыть на долгие месяцы.

Я подошла к окну. За стеклом — серое небо, голые деревья, двор, который когда-то был полон смеха и детских голосов. Теперь он пуст, как и эта квартира. Как и я сама.

Облокотившись на подоконник, я закрыла глаза. Где-то глубоко внутри теплилась мысль: может, когда-нибудь что-то изменится? Может, снова запахнет цветами? Может, стены перестанут быть такими холодными?

Когда это всё изменилось?

Может быть, тогда, когда маме поставили диагноз — тот самый, о котором я раньше слышала лишь в научных программах по телевизору. Слова прозвучали чуждо и страшно, будто на незнакомом языке: «прогрессирующее», «необратимое», «шансы минимальны». Я запомнила их навсегда.

Может быть, тогда, когда квартиру наполнил горький, химический аромат лекарств, вытеснивший цветочный запах, который всегда витал здесь. Когда тихие шаги врачей стали привычным звуком, а их осторожные взгляды — страшнее любых слов. Они не смогли ей помочь. Мама угасала на глазах — медленно, день за днём, как свеча на сквозняке. Но она улыбалась. Всегда улыбалась.

Она думала, что я не понимаю. Что детская душа слишком хрупка, чтобы осознать тяжесть происходящего. Но уже тогда, в том маленьком, беззащитном возрасте, я видела всё. Видела, как дрожат её руки, как она стискивает пальцы в кулак, пытаясь унять боль. Видела, как улыбка на её лице — не радость, а щит, последний барьер между мной и правдой.

А потом мамы не стало.

Она ушла — и забрала с собой всё: тепло, смех, запах свежих булочек по утрам, шёпот перед сном, ощущение, что мир — это безопасное место.

Горький привкус утраты скатился одинокой слезой по щеке. Я вытерла её тыльной стороной ладони, будто пытаясь стереть и саму боль. Но она осталась — где-то глубоко внутри, в тишине опустевшей квартиры, где каждый предмет напоминал о ней. Где стены, ещё хранившие отголоски её голоса, теперь молчали.

И я осталась одна. Одна в доме, который когда-то был полон жизни, а теперь стал просто пространством — пустым, холодным, чужим.

Конечно, рядом был папа, но от этого не становилось легче. Мне было больно — до слёз, до кома в горле — от того, что он так быстро вычеркнул из жизни маму.

Будто её и не было: ни разговоров о ней, ни фотографий на виду, ни даже случайного упоминания. Всё будто стёрли ластиком за одну ночь.

Я переходила в седьмой класс, когда на пороге нашей квартиры появилась Милена и её дочь Виталина. В тот день пахло дождём и чужим парфюмом — резким, сладким, навязчивым. Милена улыбалась, но глаза оставались холодными, а Виталина, скрестив руки на груди, разглядывала меня с откровенным пренебрежением. Уже тогда было ясно: подружиться у нас не получится. И я оказалась права.

Они забрали у меня всё. Папу, который теперь был счастлив — но как-то иначе, не так, как раньше. Он смеялся, шутил с Миленой, а когда я пыталась вклиниться в разговор, лишь рассеянно кивал, будто я была где-то далеко.

Комнату.

— Марин, пойми, — папа присел на корточки, пока я горько плакала, уткнувшись лицом в ладони. Его голос звучал виновато, но твёрдо. — Виталина захотела комнату попросторнее…

— Захотела и получила, — глухо повторила я, не поднимая глаз. И это было правдой.

Я перетащила коробки с вещами в маленькую комнату рядом с кухней. Она пахла сыростью и пожелтевшими газетами, сваленными в углу. Окно выходило в глухой двор-колодец — туда, где солнце заглядывало лишь на полчаса в полдень, да и то не каждый день.

Папа неловко помогал мне расставлять коробки, теребил край футболки и повторял, будто заученную фразу:

— Марин, это ненадолго. Мы что-нибудь придумаем, правда?

Но я знала — ничего не изменится.

Милена уже хозяйничала в квартире. Её шаги звучали уверенно, как метроном: туда-сюда, по коридору, в гостиную, на кухню. Она трогала вазы, переставляла фотографии, вешала новые шторы — тяжёлые, тёмно-бордовые, глухие, будто занавес в театре. Они почти не пропускали свет, и комната, прежде наполненная солнечными пятнами, стала сумрачной и чужой.

Сжимаю в руках телефон, вновь набирая номер Машки. Кажется, это уже двадцать первый раз. Вчера она не отвечала, а сегодня прислала сухое сообщение:

Прости. Не могла ответить. Сегодня всё расскажу.

Длинные гудки тянутся, повисая в воздухе. Наверное, занята.

Мы познакомились в шестом классе. Именно тогда она перешла к нам. Поначалу мы будто жили в параллельных мирах: не общались, не пересекались, даже не здоровались. Всё изменил случай. Лика, вечная задира со своей свитой, в тот день, как обычно, начала меня теребить. И тут появилась Машка. Оказалась в нужное время в нужном месте и так отчитала Лику, что та больше ко мне не приближалась. А мы с Машкой с тех пор стали неразлучны.

Уведомление о входящем видеозвонке вырвало меня из плена воспоминаний. Вот она, моя беглянка.

Натягиваю улыбку и принимаю вызов.

— Это как понимать? Ты вчера куда исчезла?

— Прости. Мне… вчера было нехорошо…

— Знаю я! — перебиваю,— Илья вчера всем преподавателям сообщил. Сказал, что ты чуть сознание не потеряла.

2.Глава

— Муся, рассказывай, я же вижу — ты не в духе.

Я тяжело вздохнула, прижимая лоб к холодному стеклу.

За окном мелькали огни вечернего города, но я их почти не замечала. Внутри все сжималось от тревоги — как начать этот разговор? Я не привыкла жаловаться, да и кто меня когда-нибудь слушал по-настоящему?

Весь день я ждала, когда отец придёт с работы, репетировала слова, подбирала интонации…

А теперь вдруг поняла, что все заготовленные фразы рассыпались в пыль.

Я стояла в коридоре, оценивая свой образ:чёрное платье на тонких бретелях красиво подчеркивало грудь — мою скромную двоечку. Ткань мягко облегала фигуру, и в зеркале отражалась уверенная девушка.

Но это была маска. Всегда старалась выглядеть стильно и сексуально — только так я чувствовала, что меня замечают, что я не невидимка. Вот и сейчас, как, говорят обо мне за спиной, я выглядела как блондинистая кукла.Красивая, пустая, безмолвная.

Ну вот, опять эти мысли, — одёрнула я себя.

— Куда-то собралась? — отец снимал обувь, переминаясь с ноги на ногу. Его движения стали какими-то суетливыми, будто он хотел поскорее скрыться в своей комнате.

— Пойду на вечеринку к Максу, Машка тоже будет, — сказала я чуть тише, внимательно следя за его реакцией. Специально выделила,что иду к парню — может, хоть это заставит его обратить на меня внимание?

— Хорошо, — прозвучало как приговор.Короткий, равнодушный ответ, будто речь шла о походе в магазин за хлебом.

— Пап, когда ты собирался сказать мне? — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить.— Когда планировал сообщить, что я должна съехать? Точнее, что вы с Миленой уже решили это за меня?

Он замер, так и не донеся руку до вешалки.Медленно повернулся, и я впервые заметила,насколько он выглядит уставшим.

Моему папе сорок, но сейчас он казался старше своих лет:волосы давно тронула лёгкая седина, плечи сутулились, под глазами залегли темные круги.

Когда он успел так измениться?

— Марина, я устал и совсем не хочу гадать, о чём ты, — он прошёл к столу, включил чайник,избегая моего взгляда.

Движения были механическими, будто он делал это на автопилоте.

Внутри меня закипала смесь обиды и отчаяния.

Неужели так сложно просто поговорить со мной? Выслушать? Я же твоя дочь!

— Я о том, пап, что мне пора съехать, — повторила я твёрже, стараясь унять дрожь в голосе. — Ты даже не посчитал нужным обсудить это со мной. Просто поставил перед фактом через Виталину. Как будто я вещь,которую можно переставить с места на место.

Он наконец поднял глаза. В них читалась усталость, но ещё — что-то, похожее на вину.

— Дочка… — он провёл рукой по лицу. — Всё не так просто. Мы думали, что так будет лучше для всех.

— Для кого лучше, пап? — я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Сжала кулаки, ногти впились в ладони — только бы не расплакаться.— Для тебя? Для Милены? А обо мне кто-нибудь подумал?

Голос дрогнул. Я пожалела, что на ресницах тушь — иначе точно бы расплакалась.

Отец молчал, глядя куда-то в сторону. Чайник закипел, пронзительно засвистел, но никто из нас не пошевелился, чтобы его выключить.В этой звенящей тишине я вдруг отчётливо поняла: что-то в наших отношениях сломалось окончательно. И вряд ли это можно починить простыми словами.

— Ты поймёшь меня когда‑нибудь, поймёшь, — он не смотрел мне в глаза — куда угодно, но не на меня.Его взгляд скользил по стенам, по полу, по чайнику, который всё ещё свистел на плите.

— Ты самостоятельная, а Виталина… она же домашняя. Да и Милена, когда узнала, что с парнем они собираются съехаться, сразу решила, что лучше с нами пусть живут.Молодые ещё.

Я почувствовала, как внутри всё заледенело.

Самостоятельная… — эхом отозвалось в голове. Значит, вот как? Меня можно вытолкнуть, а её оставить под крылом?

— Самостоятельная? — мой голос прозвучал неожиданно резко, почти насмешливо. — Это потому что я не бегаю к тебе за каждым советом? Не прошу денег на новую кофту? Не плачу, когда что‑то идёт не так?

Отец вздрогнул, будто я ударила его.

— Не в этом дело, Марин… Просто… Виталина другая. Она нуждается в заботе, в поддержке. А ты… ты всегда была сильной. Я думал, ты справишься.

Справишься. Опять это слово, — пронеслось в мыслях. Как будто жизнь — это экзамен, который я обязана сдать в одиночку.

Он молчал, сжимая и разжимая пальцы. Чайник наконец умолк, оставив после себя лишь слабый пар, поднимающийся над носиком.Тишина стала почти осязаемой — тяжёлой,давящей.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь говорить ровно. — Раз уж всё решено… Когда мне съехать?

Он вздрогнул, открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но лишь беспомощно махнул рукой.

— Мы… мы подумаем. Дай нам пару дней.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери.В спину донеслось едва слышное:

— Прости, дочка.

Но я не обернулась. В горле стоял ком, а в груди — пустота.

Та самая, которую я так долго пыталась заполнить стильной одеждой, вниманием парней и громкими вечеринками. И вот теперь она снова здесь — огромная, холодная, неизбежная.

Открыв глаза, я медленно повернула голову к Маше. В её взгляде читалось искреннее сожаление — такое глубокое, что оно будто отражалось в воздухе между нами, сгущая его,делая почти осязаемым. Я и сама себе сочувствовала, но признавать это вслух не хотелось. Гордость — странная штука: она и ранит, и защищает одновременно, словно колючая броня, которая царапает тебя же изнутри.

— Не переживай, подруга, — Маша щелканула меня по носу — это было в её стиле, её фирменный жест, который всегда вызывал уменя улыбку, даже когда улыбаться не хотелось.— У нас просторный дом, да и ребята всегда рады тебя видеть…

Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы будто онемели. В груди предательски сжалось —так сильно , что на мгновение перехватило дыхание.Чужие люди готовы меня принять, обогреть,окружить заботой… А родной отец — нет. От этой мысли внутри всё перевернулось, и к горлу подступил горький комок.