Сломанная. Плачь в темноте.

1.Глава

Еле волоча ноги, я вышла из комнаты, словно покидала давно умершее. Когда-то здесь благоухали цветы, воздух был наполнен уютом; теперь же — лишь гнетущая, кромешная тишина пустоты.

Стены, некогда выкрашенные в унылый серый, казались поглощающими свет. А ведь на них когда-то цвели обои в мелкий цветочек — мама выбирала их с такой радостью…

Помню, как она, стоя на стремянке, с улыбкой разглаживала каждый уголок, приговаривая: «Вот теперь совсем по-домашнему!» Она обожала, когда в доме было светло.

Но мамы больше нет. И обоев нет. И света нет.

В квартире никого. Как и должно быть. Наверное, это к лучшему — так безопаснее. По крайней мере, сейчас не прозвучат унизительные слова, не сверкнёт жестокая насмешка. И всё же…

Смешно до боли. В своём родном доме я чувствую себя чужой. Ненужной. Словно старая ёлочная игрушка: раз в год её достают, отряхивают пыль, улыбаются сквозь слёзы — а потом бережно убирают обратно в тесный шкаф, чтобы снова забыть на долгие месяцы.

Я подошла к окну. За стеклом — серое небо, голые деревья, двор, который когда-то был полон смеха и детских голосов. Теперь он пуст, как и эта квартира. Как и я сама.

Облокотившись на подоконник, я закрыла глаза. Где-то глубоко внутри теплилась мысль: может, когда-нибудь что-то изменится? Может, снова запахнет цветами? Может, стены перестанут быть такими холодными?

Когда это всё изменилось?

Может быть, тогда, когда маме поставили диагноз — тот самый, о котором я раньше слышала лишь в научных программах по телевизору. Слова прозвучали чуждо и страшно, будто на незнакомом языке: «прогрессирующее», «необратимое», «шансы минимальны». Я запомнила их навсегда.

Может быть, тогда, когда квартиру наполнил горький, химический аромат лекарств, вытеснивший цветочный запах, который всегда витал здесь. Когда тихие шаги врачей стали привычным звуком, а их осторожные взгляды — страшнее любых слов. Они не смогли ей помочь. Мама угасала на глазах — медленно, день за днём, как свеча на сквозняке. Но она улыбалась. Всегда улыбалась.

Она думала, что я не понимаю. Что детская душа слишком хрупка, чтобы осознать тяжесть происходящего. Но уже тогда, в том маленьком, беззащитном возрасте, я видела всё. Видела, как дрожат её руки, как она стискивает пальцы в кулак, пытаясь унять боль. Видела, как улыбка на её лице — не радость, а щит, последний барьер между мной и правдой.

А потом мамы не стало.

Она ушла — и забрала с собой всё: тепло, смех, запах свежих булочек по утрам, шёпот перед сном, ощущение, что мир — это безопасное место.

Горький привкус утраты скатился одинокой слезой по щеке. Я вытерла её тыльной стороной ладони, будто пытаясь стереть и саму боль. Но она осталась — где-то глубоко внутри, в тишине опустевшей квартиры, где каждый предмет напоминал о ней. Где стены, ещё хранившие отголоски её голоса, теперь молчали.

И я осталась одна. Одна в доме, который когда-то был полон жизни, а теперь стал просто пространством — пустым, холодным, чужим.

Конечно, рядом был папа, но от этого не становилось легче. Мне было больно — до слёз, до кома в горле — от того, что он так быстро вычеркнул из жизни маму.

Будто её и не было: ни разговоров о ней, ни фотографий на виду, ни даже случайного упоминания. Всё будто стёрли ластиком за одну ночь.

Я переходила в седьмой класс, когда на пороге нашей квартиры появилась Милена и её дочь Виталина. В тот день пахло дождём и чужим парфюмом — резким, сладким, навязчивым. Милена улыбалась, но глаза оставались холодными, а Виталина, скрестив руки на груди, разглядывала меня с откровенным пренебрежением. Уже тогда было ясно: подружиться у нас не получится. И я оказалась права.

Они забрали у меня всё. Папу, который теперь был счастлив — но как-то иначе, не так, как раньше. Он смеялся, шутил с Миленой, а когда я пыталась вклиниться в разговор, лишь рассеянно кивал, будто я была где-то далеко.

Комнату.

— Марин, пойми, — папа присел на корточки, пока я горько плакала, уткнувшись лицом в ладони. Его голос звучал виновато, но твёрдо. — Виталина захотела комнату попросторнее…

— Захотела и получила, — глухо повторила я, не поднимая глаз. И это было правдой.

Я перетащила коробки с вещами в маленькую комнату рядом с кухней. Она пахла сыростью и пожелтевшими газетами, сваленными в углу. Окно выходило в глухой двор-колодец — туда, где солнце заглядывало лишь на полчаса в полдень, да и то не каждый день.

Папа неловко помогал мне расставлять коробки, теребил край футболки и повторял, будто заученную фразу:

— Марин, это ненадолго. Мы что-нибудь придумаем, правда?

Но я знала — ничего не изменится.

Милена уже хозяйничала в квартире. Её шаги звучали уверенно, как метроном: туда-сюда, по коридору, в гостиную, на кухню. Она трогала вазы, переставляла фотографии, вешала новые шторы — тяжёлые, тёмно-бордовые, глухие, будто занавес в театре. Они почти не пропускали свет, и комната, прежде наполненная солнечными пятнами, стала сумрачной и чужой.

Сжимаю в руках телефон, вновь набирая номер Машки. Кажется, это уже двадцать первый раз. Вчера она не отвечала, а сегодня прислала сухое сообщение:

Прости. Не могла ответить. Сегодня всё расскажу.

Длинные гудки тянутся, повисая в воздухе. Наверное, занята.

Мы познакомились в шестом классе. Именно тогда она перешла к нам. Поначалу мы будто жили в параллельных мирах: не общались, не пересекались, даже не здоровались. Всё изменил случай. Лика, вечная задира со своей свитой, в тот день, как обычно, начала меня теребить. И тут появилась Машка. Оказалась в нужное время в нужном месте и так отчитала Лику, что та больше ко мне не приближалась. А мы с Машкой с тех пор стали неразлучны.

Уведомление о входящем видеозвонке вырвало меня из плена воспоминаний. Вот она, моя беглянка.

Натягиваю улыбку и принимаю вызов.

— Это как понимать? Ты вчера куда исчезла?

— Прости. Мне… вчера было нехорошо…

— Знаю я! — перебиваю,— Илья вчера всем преподавателям сообщил. Сказал, что ты чуть сознание не потеряла.

2.Глава

— Муся, рассказывай, я же вижу — ты не в духе.

Я тяжело вздохнула, прижимая лоб к холодному стеклу.

За окном мелькали огни вечернего города, но я их почти не замечала. Внутри все сжималось от тревоги — как начать этот разговор? Я не привыкла жаловаться, да и кто меня когда-нибудь слушал по-настоящему?

Весь день я ждала, когда отец придёт с работы, репетировала слова, подбирала интонации…

А теперь вдруг поняла, что все заготовленные фразы рассыпались в пыль.

Я стояла в коридоре, оценивая свой образ: чёрное платье на тонких бретелях красиво подчеркивало грудь — мою скромную двоечку. Ткань мягко облегала фигуру, и в зеркале отражалась уверенная девушка.

Но это была маска. Всегда старалась выглядеть стильно и сексуально — только так я чувствовала, что меня замечают, что я не невидимка. Вот и сейчас, как, говорят обо мне за спиной, я выглядела как блондинистая кукла.

Красивая, пустая, безмолвная.

Ну вот, опять эти мысли, — одёрнула я себя.

— Куда-то собралась? — отец снимал обувь, переминаясь с ноги на ногу. Его движения стали какими-то суетливыми, будто он хотел поскорее скрыться в своей комнате.

— Пойду на вечеринку к Максу, Машка тоже будет, — сказала я чуть тише, внимательно следя за его реакцией. Специально выделила, что иду к парню — может, хоть это заставит его обратить на меня внимание?

— Хорошо, — прозвучало как приговор. Короткий, равнодушный ответ, будто речь шла о походе в магазин за хлебом.

— Пап, когда ты собирался сказать мне? — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить.— Когда планировал сообщить, что я должна съехать? Точнее, что вы с Миленой уже решили это за меня?

Он замер, так и не донеся руку до вешалки. Медленно повернулся, и я впервые заметила, насколько он выглядит уставшим.

Моему папе сорок, но сейчас он казался старше своих лет: волосы давно тронула лёгкая седина, плечи сутулились, под глазами залегли темные круги.

Когда он успел так измениться?

— Марина, я устал и совсем не хочу гадать, о чём ты, — он прошёл к столу, включил чайник, избегая моего взгляда.

Движения были механическими, будто он делал это на автопилоте.

Внутри меня закипала смесь обиды и отчаяния.

Неужели так сложно просто поговорить со мной? Выслушать? Я же твоя дочь!

— Я о том, пап, что мне пора съехать, — повторила я твёрже, стараясь унять дрожь в голосе. — Ты даже не посчитал нужным обсудить это со мной. Просто поставил перед фактом через Виталину. Как будто я вещь, которую можно переставить с места на место.

Он наконец поднял глаза. В них читалась усталость, но ещё — что-то, похожее на вину.

— Дочка… — он провёл рукой по лицу. — Всё не так просто. Мы думали, что так будет лучше для всех.

— Для кого лучше, пап? — я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Сжала кулаки, ногти впились в ладони — только бы не расплакаться.— Для тебя? Для Милены? А обо мне кто-нибудь подумал?

Голос дрогнул. Я пожалела, что на ресницах тушь — иначе точно бы расплакалась.

Отец молчал, глядя куда-то в сторону.

Чайник закипел, пронзительно засвистел, но никто из нас не пошевелился, чтобы его выключить.В этой звенящей тишине я вдруг отчётливо поняла: что-то в наших отношениях сломалось окончательно. И вряд ли это можно починить простыми словами.

— Ты поймёшь меня когда‑нибудь, поймёшь, — он не смотрел мне в глаза — куда угодно, но не на меня. Его взгляд скользил по стенам, по полу, по чайнику, который всё ещё свистел на плите.

— Ты самостоятельная, а Виталина… она же домашняя. Да и Милена, когда узнала, что с парнем они собираются съехаться, сразу решила, что лучше с нами пусть живут. Молодые ещё.

Я почувствовала, как внутри всё заледенело.

Самостоятельная… — эхом отозвалось в голове.

Значит, вот как? Меня можно вытолкнуть, а её оставить под крылом?

— Самостоятельная? — мой голос прозвучал неожиданно резко, почти насмешливо. — Это потому что я не бегаю к тебе за каждым советом? Не прошу денег на новую кофту? Не плачу, когда что‑то идёт не так?

Отец вздрогнул, будто я ударила его.

— Не в этом дело, Марин… Просто… Виталина другая. Она нуждается в заботе, в поддержке. А ты… ты всегда была сильной. Я думал, ты справишься.

Справишься. Опять это слово, — пронеслось в мыслях. Как будто жизнь — это экзамен, который я обязана сдать в одиночку.

Он молчал, сжимая и разжимая пальцы. Чайник наконец умолк, оставив после себя лишь слабый пар, поднимающийся над носиком.Тишина стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь говорить ровно. — Раз уж всё решено… Когда мне съехать?

Он вздрогнул, открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но лишь беспомощно махнул рукой.

— Мы… мы подумаем. Дай нам пару дней.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери.В спину донеслось едва слышное:

— Прости, дочка.

Но я не обернулась. В горле стоял ком, а в груди — пустота.

Та самая, которую я так долго пыталась заполнить стильной одеждой, вниманием парней и громкими вечеринками. И вот теперь она снова здесь — огромная, холодная, неизбежная.

Открыв глаза, я медленно повернула голову к Маше. В её взгляде читалось искреннее сожаление — такое глубокое, что оно будто отражалось в воздухе между нами, сгущая его,делая почти осязаемым. Я и сама себе сочувствовала, но признавать это вслух не хотелось.

Гордость — странная штука: она и ранит, и защищает одновременно, словно колючая броня, которая царапает тебя же изнутри.

— Не переживай, подруга, — Маша щелканула меня по носу — это было в её стиле, её фирменный жест, который всегда вызывал уменя улыбку, даже когда улыбаться не хотелось.— У нас просторный дом, да и ребята всегда рады тебя видеть…

Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы будто онемели. В груди предательски сжалось —так сильно , что на мгновение перехватило дыхание.

Чужие люди готовы меня принять, обогреть, окружить заботой…

А родной отец — нет.

3.Глава

Я неслась, словно по раскалённым углям,задыхаясь и почти теряя равновесие, — только бы догнать Илью.

Паркет под ногами казался вязким, будто я бежала не по дорогому дереву дома, а по расплавленному битуму, который прилипал к подошве и замедлял каждый шаг.

Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание вырывалось короткими, судорожными обрывками, а перед глазами плясали мутные пятна — красные, как предупреждающие сигналы светофора, мигающие в темноте.

Вокруг слышались голоса пьяных, чей‑то хриплый смех, музыка, но всё это доносилось будто сквозь толщу воды — глухо, искажённо, отстранённо. Мир сузился до одной точки:спины Ильи, исчезающей за поворотом.

Боже… А то, что вытворяла моя подруга,обхватив его ногами, — если бы я не знала, что она девственница, ни за что бы в это не поверила. В голове пронеслось:

Маша, что ты делаешь?!

Но времени на размышления не было.

— Стоять, принцесса, — голос Яра прозвучал низко и властно, словно удар хлыста.

Он возвышался надо мной, как скала, заслоняя собой не только дорогу, но и весь мир.

Я почувствовала запах его парфюма — древесный, терпкий, с горьковатыми нотками цитруса, — и это только усилило ощущение нереальности происходящего.

Я редко оказывалась так близко к нему — обычно наши встречи сводились к мимолётным взглядам в аудитории, коротким кивкам,случайно брошенным фразам.

А сейчас уже второй раз за эту ночь его массивная фигура нависла надо мной, и огромная разница в габаритах давила физически, словно невидимая тяжесть, пригвоздившая к земле.

Пауза. Долгая, тягучая, наполненная напряжением. Ветер подхватил прядь моих волос, хлестнул по щеке, но я даже не осмелилась её поправить. Каждая секунда тянулась, как вечность.

— Можно пройти? — обречённо выдохнула я,когда он сделал шаг, оказавшись вплотную.

Он не ответил. Его рука медленно поднялась к моему лицу, и я невольно зажмурилась. Не то чтобы я его боялась… Нет. Хотя, наверное,всё‑таки боялась. Слишком непредсказуем, слишком опасен в своей абсолютной уверенности. Я совершенно не знала, чего от него ожидать — удара, насмешки, резкого слова.

Но вместо этого я почувствовала лишь лёгкое, едва ощутимое прикосновение тёплых пальцев.Они осторожно погладили щёку, убирая непокорную прядь волос за ухо. Затем — нагло,но без тени грубости — он приподнял моё лицо за подбородок.

Я затаила дыхание. В висках стучало так громко, что, казалось, он мог это услышать.Кровь шумела в ушах, а кожа горела там, где он коснулся.

— Ты можешь попробовать обойти меня, — склонив голову набок, он улыбнулся.

Так самодовольно, так вызывающе, словно бросал мне перчатку, испытывая мою смелость.

В его глазах плясали насмешливые искры, но за ними угадывалось что‑то ещё — любопытство? Вызов?

Я поймала себя на мысли, что считаю удары сердца: раз, два, три… Раз, два,три… Ритм сбивался, как и мои мысли.

— Послушай, — медленно произнесла я,тщательно подбирая слова, отмеряя каждое из них. — Я благодарна вам за помощь, правда.Но сейчас я сама могу отвезти Машу домой. И, если честно… твой друг как‑то не внушает мне доверия. Он ведёт себя слишком развязно, а Маша… она не в том состоянии, чтобы принимать решения. Поэтому, пожалуйста, дай мне спокойно пройти.

Я сделала паузу, собираясь с духом, надеясь,что Яр хотя бы выслушает меня.

В воздухе повисло напряжение — густое, почти осязаемое, как предгрозовая тишина.

А он вдруг фыркнул, прикрыл рот ладонью, будто сдерживая неудержимый смех, и тут же разразился громким, раскатистым хохотом.

Он запрокинул голову, плечи его подрагивали, а в уголках глаз собрались едва заметные морщинки.

Я замерла, не зная, как реагировать:возмутиться ли, вспыхнуть от обиды, или, наоборот, рассмеяться вместе с ним — настолько нелепой и абсурдной вдруг показалась вся ситуация.

Вместо ожидаемой угрозы — смех. Вместо грозной преграды — человек, который, казалось, только что услышал самую уморительную шутку на свете.

Наконец он утих, провёл ладонью по лицу, будто стирая последние остатки веселья, и посмотрел на меня уже серьёзно — но в глазах всё ещё плясали озорные искорки.

— Интересно, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь восхищения и насмешки. — В следующий раз постарайся говорить увереннее и без дрожи в коленях. Ты ведь не слабая, верно?

Он резко схватил меня за запястье и потянул за собой. Сначала я подумала, что мы направляемся к Маше, но Яр уверенно вёл меня в сторону парковки. Его пальцы сжимали мою руку — не грубо, но твёрдо, не оставляя возможности вырваться.

Яр не отпускал моё запястье, пока мы не подошли к его машине. Это был внедорожник,тёмный, внушительный — совсем как он сам.Блестящий капот отражал свет фонарей, а хромированные детали поблёскивали, словно предупреждая:

Не лезь.

Я никогда не видела его так близко, и теперь, когда я стояла рядом, ощущала всю мощь и респектабельность этого автомобиля — и невольно проецировала это ощущение на его владельца.

— Ты мне не веришь, — констатировал он, не спрашивая, а утверждая.

Его голос снова стал низким, приобретающим какую‑то бархатистую нотку, от которой у меня вновь задрожали колени.

— Твоя подруга в порядке. Она там, с Ильёй. А ты… ты вся на взводе. Выглядишь так, будто готова броситься в бой с целым миром — и проиграть.

Он открыл дверцу, и я, не в силах сопротивляться — или, может, просто не желая этого делать, — шагнула внутрь.

Кожаный салон обнял меня, наполнив пространство запахом новой кожи и едва уловимым ароматом его парфюма. Я почувствовала себя ещё более потерянной, но в то же время… странно защищенной.

Он закрыл дверцу лёгким движением, и я оказалась в ловушке. Тишину нарушало только моё учащённое дыхание.

— Яр, пожалуйста, я… — начала было я, но он едва заметно покачал головой.

— Всё хорошо, — сказал он, и его пальцы коснулись моей руки.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно отозвалось дрожью во всём теле.

4.Глава

Голова раскалывалась — тупой, настойчивый гул в висках пульсировал в такт невидимому метроному, словно вчерашняя вечеринка решила напомнить о себе самым жестоким образом. Каждый звук — даже шёпот ветра за окном — впивался в череп раскалёнными иглами.

Я стиснул зубы, чувствуя, как виски сжимает невидимый обруч.

Терпеть не могу такие сборища. Громкая музыка бьёт по нервам, будто молот по наковальне. Толпа людей — толкающихся, смеющихся слишком громко, дышащих тебе в затылок, вторгающихся в личное пространство без спроса. Чужие запахи, чужие голоса, чужие жизни, навалившиеся разом… Это не моё.

Я предпочитаю тишину. Абсолютную. Не ту фальшивую, что прячется за вежливыми фразами и неловкими паузами, а настоящую — когда можно услышать, как тикают часы, отсчитывая секунды вечности, или как дождь стучит по подоконнику, рисуя на стекле свои бессмысленные узоры.

В тишине я чувствую себя живым. В толпе — будто часть механизма, который забыли выключить, заведённого на бесконечный цикл бессмысленного движения.

За две недели в этой стране мы успели не так много. И это разъедает изнутри, как кислота. Время поджимает, а бумаги, скопившиеся на столе, до сих пор не разобраны — лежат грудой, словно молчаливое обвинение в моей несостоятельности. Каждый раз, бросая взгляд на этот беспорядок, я чувствую, как внутри закипает раздражение.

Илюха сейчас полностью поглощён своей зеленоглазой — с улыбкой до ушей, с блеском в глазах, которого я у него давно не видел. Он светится, как проклятая новогодняя гирлянда, и это бесит. Не скажу, что рад этому — слишком хорошо знаю, чем заканчиваются эти внезапные увлечения.

Они вспыхивают, как бенгальские огни: ярко и красиво, а потом остаются только пепел и разочарование. Но отговорить его невозможно. Он упрямится, как всегда, когда дело касается чувств. А я… просто наблюдаю. И жду, когда очередной романтический туман рассеется, оставив после себя лишь промозглую сырость реальности. И он знает об этом, чёрт возьми. Знает, но заигрался — или просто не может отпустить.

Закурив сигарету, я встал у окна, наблюдая за серостью этого города. Серость во всём: в хмуром небе, нависающем, как свинцовая плита; в однообразных фасадах домов, похожих друг на друга, как солдаты в строю; в лицах прохожих, спешащих куда‑то с опущенными головами, будто несут на плечах невидимый груз.

Мне хотелось поскорее вернуться домой— там тоже дел невпроворот, но хотя бы все знакомо, привычно, предсказуемо. А здесь…здесь мы с другом должны закончить начатое, и эта мысль давит, как тяжёлый камень на груди.

Дым горьковато‑сладкий на вкус — он на мгновение отвлекает от головной боли, но не от мыслей. Они кружат в голове, как стервятники над добычей.

Мне нравится ощущать лёгкий, подспудный страх людей рядом со мной. Не тот панический ужас, что заставляет бежать, а едва уловимый: когда собеседник чуть отступает назад, увеличивая дистанцию; когда голос дрожит на полуслове, выдавая внутреннюю дрожь; когда взгляд избегает прямого контакта, скользя по стенам , потолку, полу — куда угодно, только не в глаза.

В моей работе нет места эмоциям: ты всегда должен оставаться равнодушным, жёстким, расчётливым.
Никаких «но», никаких «может быть». Только холодный ум и твёрдая рука.

Я прекрасно справляюсь с этим — настолько, что многие до сих пор принимают меня за сладкого мальчика, который вечно улыбается.

Ошибаются. И в этом я им даже немного сочувствую — они не видят того, что скрывается за улыбкой.

Как и она.

Принцесса. Любопытная девочка с глазами, в которых читается вызов — дерзкий, почти подростковый. Я дал ей шанс замолчать, не задавать вопросов, не лезть туда, куда не следует. Но она продолжила эту игру. И мне стало интересно наблюдать за ней — сначала потому, что она напоминала Лану.

Те же черты лица, тот же изгиб губ, тот же упрямый наклон головы — будто мир должен прогнуться под её волю. Но нет. Это не Лана.Принцесса во многом отличалась от неё. В ней было что‑то открытое, беззащитное, несмотря на всю браваду.

Лана никогда не показывала слабость. Она была стальной, отполированной до блеска, как клинок, готовый к бою в любой момент. А эта девочка… она будто ещё не научилась прятать свои эмоции. И это одновременно раздражало до скрежета зубови завораживало, как пламя свечи в кромешной тьме.

Я выпустил дым в окно. Ветер подхватил его и унёс прочь, как и многие другие мысли,которые я предпочёл бы забыть. Но некоторые образы не отпускают. Лана. Её последний взгляд — холодный, полный разочарования.Молчание, которое так и осталось без ответа,эхом отдаётся в моей голове.

В машине я сорвался на Марину. Она смотрела на меня своими глазищами, пытаясь проникнуть глубже, чем можно, в те уголки души, куда вход запрещён. Её взгляд был слишком проницательным, слишком заботливым — и это выводило из себя.

— Я не человек для твоих психологических игр,— хотел крикнуть я. — Я механизм, чёрт возьми, механизм, который работает по заданным параметрам!

Но вместо этого лишь резко бросил:

— Выходи.

Принцесса не знает, во что ввязывается. Но, может, именно поэтому она так интересна?

В мире, где все носят маски, она пока ещё не научилась надевать свою. И я не уверен, хочу ли я быть тем, кто научит её этому. Хочу ли я быть тем, кто сломает её? А я сломаю, по‑другому не умею— так же, как сломал Лану, которая не выдержала моего холода, моей отстраненности, моего не желания быть кем‑то большим, чем просто тень.

Сигарета догорела до фильтра. Я раздавил её в пепельнице с излишней силой, будто это могло уничтожить и мысли, терзающие меня.

Отвернулся от окна, чувствуя, как внутри что‑то сжимается — то ли от злости, то ли от бессилия.

— Боядь, — выдохнул я, доставая телефон.

Пальцы слегка дрожали, когда я заходил на запретную территорию, пролистывал её страницу и останавливался на той же самой фотографии, которую просматривал снова и снова.

Она стояла спиной, рассматривая картины в галерее. Такая миниатюрная, хрупкая — казалось, дунь ветер посильнее, и она улетит, как осенний лист. Длинные золотистые волосы были уложены на одно плечо, оголяя тонкую белоснежную шею. И вчера я был не прочь прикоснуться к этой шее губами — представить, как под моими пальцами забьется жилка, выдавая её волнение.