Слово Альфы - закон

Пролог

Маленькая Аделин

Я сижу на заднем сиденье и прижимаю к себе плюшевого зайчика. Мама говорит, что он старый и пора его выкинуть, но я всё равно его люблю несмотря на то, что у него оторвалось ухо и я вижу белую вату внутри. Сейчас зайка мокрый, потому что я плакала, когда мы выезжали из дома, и вытирала им слёзы.

Мама ведёт машину очень быстро. Я вижу её затылок — волосы растрёпаны, и она всё время трясёт головой, разговаривает сама с собой. Иногда она смеётся, иногда плачет, а один раз запела какую-то песню, которую я не знаю. Мне очень страшно, но я молчу. Раньше, когда я спрашивала слишком много, мама сильно злилась. Теперь я стараюсь меньше разговаривать.

— Мамочка, — говорю я тихо, — мы скоро приедем?

Она не отвечает. Только сильнее жмёт на газ, и машина летит в темноту. За окном уже совсем вечер, фонари горят жёлтым, идёт дождь. Я ёжусь, потому что мама забыла закрыть моё окно, и ветер дует прямо на меня. Но я не молчу. Она и так нервная.

Мама опять смеётся. Звук странный — не такой, как когда мы смотрим мультики и ей весело. Другой. Будто ей щекотно, но не по-настоящему.

Я не выдерживаю.

— Мам, у тебя всё хорошо?

— Всё хорошо, крошка, — говорит она, и голос у неё дрожит. — Сейчас мы приедем, и у тебя всё будет хорошо. Ты будешь жить в большом доме.

— А ты?

Она долго молчит. Потом говорит:

— Я немного устала, маленькая. Мне надо отдохнуть.

Я не понимаю. Она всегда спит по ночам, как все. Зачем ей отдыхать прямо сейчас?

Машина останавливается. Я выглядываю в окно и вижу огромный дом. Прямо как замок из сказки, только без башен. Железные ворота, высокий забор, внутри горит свет. Мама выходит под дождь и открывает мою дверь. Берёт меня за руку — её пальцы холодные и тонкие, как веточки — и тащит к крыльцу.

— Мам, мои туфельки промокнут.

— Ничего, крошка. Потерпи.

Туфельки у меня красивые, розовые, мама купила их на мой день рождения. Но сейчас они набирают воду, и ноги становятся мокрыми и холодными. Я стараюсь не плакать. Мама не любит, когда я плачу.

Она звонит в дверь. Долго стоит, дрожит вся, прижимает меня к себе. Я чувствую, что она пахнет лекарствами и чем-то горьким.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Красивая, с уложенными волосами, в длинном платье. На руках у неё спит маленький ребёнок. Женщина смотрит на нас, и лицо у неё становится странное, белое, будто она увидела привидение.

А потом мама падает на колени.

— Она его дочь. Я умираю. Он должен… он обязан её защитить!

Женщина молчит. Рыженький ребенок у неё на руках просыпается и начинает плакать. А сзади появляется мужчина — высокий, седой уже чуть-чуть, в дорогом костюме. Он смотрит на маму, на меня, и я вижу, как у него дёргается щека.

— Генрих, — тихо говорит женщина, — что это значит?

— Я не знал, — отвечает он. — Агнес, клянусь, я не знал. Это было до тебя. За шесть лет до нашей встречи.

— Ты врёшь!

— Не вру. Я даже не знал, что она родила. Она исчезла, я думал...

Мама всё ещё стоит на коленях. Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно.

— Возьми её, — говорит она. — Пожалуйста. Я скоро умру, мне не с кем её оставить. Она твоя кровь.

А потом мама закрывает глаза и падает.

Я ничего не понимаю. Она не двигается, и лицо у неё белое-белое, прямо как снег.

— Мамочка? — зову я. — Мам, вставай, холодно же.

Она молчит.

Я трясу её за плечо. Она не просыпается.

Тут до меня доходит, и я начинаю кричать. Громко, во весь голос, как никогда в жизни. Я падаю рядом с ней, обнимаю её, целую.

— Мамочка, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня! Я буду хорошей, я буду есть кашу, я буду слушаться, только встань, пожалуйста, встань!

Меня кто-то подхватывает и оттаскивает. Я брыкаюсь, кричу, пытаюсь вырваться, но меня держат крепко. Маму поднимают и уносят в дом. Я вижу только, как её голова болтается, и руки висят, как у куклы.

А потом дверь закрывается, и я остаюсь на крыльце одна. Под дождём. В мокрых розовых туфельках. С зайчиком, который промок насквозь и стал тяжёлым.

Я сижу там очень долго. Никто не выходит. Дождь кончается, становится ещё холоднее. Я дрожу, но не плачу — слёзы кончились.

Потом дверь открывается. Выходит та женщина и смотрит на меня, как на что-то противное.

— Заходи, — говорит.

Я захожу. В доме тепло и пахнет едой. Я так хочу есть, что живот болит. Но я молчу.

— Где мама? — спрашиваю.

— В больнице, — отвечает женщина.

Она ведёт меня по лестнице, всё выше и выше, пока мы не приходим в маленькую комнатку под самой крышей. Там стоит узкая кровать, старый шкаф и одно маленькое окошко, в которое видно небо.

— Будешь жить здесь, — говорит она. — Вещи потом принесут.

И уходит.

Я стою посреди комнаты и не понимаю. Где мама? Почему я здесь? Кто эти люди?

Ночью я лежу на кровати, укрывшись тонким одеялом, и глажу зайку. Он всё ещё мокрый, но я не выпускаю его из рук.

— Зайка, — шепчу я, — а мама вернётся?

Заяц молчит. Он всегда молчит.

А где-то глубоко внутри я уже знаю ответ. Мама не вернётся. Я осталась одна.

Генрих фон Берг, наше время

У Марселя Вальда в кабинете всегда холодно. Не знаю, специально он так сделал или просто мой организм так реагирует, но каждый раз, когда я сюда прихожу, у меня начинают мёрзнуть ладони. Сейчас я стою перед его столом и сжимаю их в кулаки, чтобы он не заметил, как они трясутся.

Марсель не смотрит на меня. Он листает какие-то бумаги, и я слышу только шелест страниц. Я знаю этот приём — он давит, заставляет людей нервничать, говорить лишнее, оправдываться. Я не оправдываюсь. Я молчу и жду.

Наконец он поднимает голову.

— Генрих, — говорит он спокойным, даже ласковым голосом, и от этого тона у меня внутри всё покрывается инеем. — Мы с вами уже полгода пытаемся решить вопрос с вашими долгами.

1

Генрих

Я захожу в дом и сразу слышу этот дурацкий звон посуды на кухне. Аделин там моет посуду. Агнес уволила прислугу несколько лет назад, сказала — «пусть дармоедка хоть что-то делает, а то проедает наш хлеб бесплатно». Я тогда промолчал. Я всегда молчу, когда речь заходит об этой девчонке.

Прохожу мимо кухни, даже не поворачивая головы. Краем глаза вижу её фигуру в проёме двери — стоит, смотрит на меня, будто ждёт чего-то. Вечно ждёт. Дура.

В кабинете я первым делом наливаю себе виски. Руки всё ещё трясутся после разговора с Вальдом, надо успокоиться, пока Агнес не увидела. Если она увидит меня таким, то запаникует, а мне сейчас женская паника не нужна.

Я делаю глоток, второй, третий. Жидкость обжигает горло, согревает изнутри. Это хоть и немного, но помогает. Я сажусь в кресло, закрываю глаза и прокручиваю в голове разговор.

Злость поднимается такая, что я сжимаю стакан со всей силы и он чуть не лопается.

— Генрих?

Агнес стоит в дверях. Она уже в халате, волосы распущены, лицо встревоженное. Видимо, услышала, как я приехал, и ждала новостей. Она всегда ждёт новостей, когда возвращаюсь я от Марселя.

— Заходи, — говорю. — Закрой дверь.

Она закрывает и подходит ближе. Садится на диван напротив, смотрит выжидающе. Я молчу, собираюсь с мыслями. Потом говорю:

— Марсель требует Лилиан.

Агнес бледнеет. Я вижу, как у неё дёргается уголок рта, как пальцы впиваются в подлокотник.

— Что значит — требует? — зло шепчет она. — Зачем ему Лилиан?

— Он… он сказал что хочет её. И либо мы отдаём её добровольно, либо он забирает её силой, а нас выбрасывает на улицу.

Агнес молчит секунду, а потом её прорывает. Она вскакивает, начинает ходить по кабинету туда-сюда, как заведённая.

— Нет, нет, нет, я не отдам Лилиан, ты слышишь, Генрих? Я не отдам свою дочь этому чудовищу! Он же зверь, он же... — она останавливается и смотрит на меня безумными глазами. — Мы… мы будем драться! — она почти кричит. — Соберём стаю, найдём союзников...

— Нет у нас стаи. Ты сама знаешь. От нас все отвернулись, когда поняли, что мы не расплатимся с долгами. Союзников тоже нет. Марсель всех под себя подмял.

Агнес замирает посередине комнаты. Смотрит на меня, и в её глазах стоят слёзы.

— Значит, всё? — говорит она тихо. — Значит, мы отдадим Лилиан? Нашу девочку?

Я встаю, подхожу к ней, беру за плечи. Она дрожит, мелко-мелко, как осиновый лист.

— Нет, — говорю. — Не отдадим.

Она смотрит непонимающе.

— Но ты же сказал...

— Мы дадим ему кое-что другое.

Агнес моргает. Слёзы останавливаются. Она смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах появляется сначала недоверие, потом понимание, потом... что-то тёмное, злое, чего я раньше не видел.

— Аделин, — шепчет она.

— Аделин, — киваю я.

Агнес смотрит на меня, и я вижу, как к ней возвращается жизнь. Щёки розовеют, глаза блестят. Она сжимает мою руку.

— Генрих, это сработает?

— Должно.

— А если нет?

— Тогда мы хотя бы попытались. А если отдадим Лилиан, то не сможем себе этого простить никогда.

Она кивает. Потом встаёт, подходит к окну, смотрит на сад. За окном уже темнеет, фонари зажглись.

— Аделин не должна ничего знать, — говорит она не оборачиваясь. — Если она заподозрит, всё испортит. Начнёт задавать вопросы, психовать, может, даже сбежит.

— Не сбежит. Она же дура, поверит во всё, что мы скажем.

— Всё равно.

Я подхожу к столу, наливаю ещё виски. Себе и ей. Протягиваю стакан, она берёт, делает глоток.

— Скажем, что у меня важная встреча с инвесторами из ВальдКорп, — говорю. — Потом ужин, на котором должна присутствовать вся семья. Чтобы произвести впечатление. Лилиан и ты поедете со мной чуть раньше — подписывать предварительные документы. Аделин подъедет к восьми.

Агнес допивает виски и ставит стакан на стол. Потом подходит, обнимает. Я чувствую, как она дрожит, но теперь уже не от страха — от возбуждения.

— Ты уверен? — шепчет она мне в плечо.

— Уверен.

— Это правильно?

— Это единственный способ спасти нашу дочь.

Она отстраняется, смотрит мне в глаза.

— Хорошо. Тогда иди к ней. Скажи про ужин. Пусть готовится. А я займусь Лилиан — скажу, что мы уезжаем на несколько дней, надо собрать вещи.

Я киваю. Мы расходимся. На пороге останавливаюсь.

— Агнес.

Она оборачивается.

— Никаких сомнений. Завтра в это время мы будем уже далеко. И забудем Аделин и Марселя, как страшный сон.

Она улыбается. У неё красивая улыбка, я всегда её любил.

— Забудем, — говорит она. — Иди.

Я выхожу в коридор. Иду на кухню, и с каждым шагом внутри меня что-то сжимается. Не совесть — совести у меня нет, я её давно похоронил. Что-то другое. Может, остатки того человека, которым я был когда-то, до того как жизнь научила меня выживать.

Но я перешагиваю через это. Легко.

Аделин всё ещё моет посуду. Стоит спиной ко мне, в своём дурацком халате. Руки в мыльной пене, волосы собраны в пучок кое-как.

— Аделин, — говорю я.

Она вздрагивает, оборачивается. Опять смотрит на меня своими глазищами, и в них столько надежды, что мне почти смешно. Всё ещё ждёт, дурочка. Всё ещё верит, что однажды я посмотрю на неё иначе.

— Да, папа?

Папа. Как будто она имеет право меня так называть.

— Зайди ко мне через полчаса, — говорю. — Есть разговор.

Она кивает, и я вижу, как у неё загораются глаза. Думает, наверное, что я наконец-то решил обратить на неё внимание. Приласкать захотел.

Я отворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь ответа.

Полчаса. Через полчаса я начну представление. Сделаю всё, чтобы она поверила.

Она поверит. Она всегда верит.

А завтра она будет в аду, а мы — в раю. Такова жизнь. В этом мире выживает сильнейший.

***

Дорогие читатели! приглашаю вас в горячую историю Мэри Ли

2

Аделин

Я просыпаюсь от того, что где-то внизу хлопают дверью. Громко, с размаху, будто специально, чтобы я слышала. Я и слышу. Уже привыкла.

Маленькое окошко под самым потолком запотело, и сквозь него видно только серое небо. Я лежу и смотрю на это небо, считая про себя до ста. Потом до двухсот. Вставать не хочется. Вставать никогда не хочется, потому что вставать — значит начинать очередной день, в котором я лишняя.

Снизу доносится голос Агнес. Потом смех Лилиан. Звонкий, лёгкий, счастливый. Так смеются люди, у которых всё хорошо. У которых есть своя комната, тёплая, с большим окном. У которых есть мама, которая их любит. У которых есть отец, который смотрит на них с гордостью.

У меня ничего этого нет.

Я сажусь на кровати и тру лицо ладонями. За окном уже утро, но в моей мансарде всегда полумрак — солнце сюда почти не заглядывает. Наверное, думает, что я недостойна и капли тепла.

Красное, красивое платье висит на стуле. Его принёс вчера вечером отец. Я смотрю на него и до сих пор не верю, что всё это было на самом деле. Отец нормально разговаривал со мной. Смотрел на меня, прямо в глаза.

Я трогаю пальцами ткань — настоящий шёлк. Рядом на столике коробочка с украшениями. Серьги и колье с рубинами. Фамильные, бабушкины, сказал он. Я открываю коробочку и смотрю как камни переливаются даже в этом тусклом свете. Красиво. Дорого. Но ощущение такое, что они не для меня.

Но отец сказал — для меня. Я верю ему.

Может быть, думаю я, сегодня что-то изменится? Может быть, он наконец-то заметил, что я есть? Что я тоже его дочь, хоть и не такая красивая, не такая желанная?

Глупая. Дура. Сколько можно надеяться?

Я накидываю халат и выхожу в коридор. Надо спускаться вниз, надо завтракать, хотя есть совсем не хочется. Но если не спущусь, Агнес потом устроит скандал. Скажет, что я дармоедка, что только и делаю, что сплю целыми днями, что от меня никакой пользы.

Я иду по лестнице и слышу их голоса. Слышу смех, разговоры, звон посуды. Обычное утро обычной семьи. Где я — лишняя.

На кухню захожу тихо, стараясь не привлекать внимания. Лилиан сидит за столом в красивом халатике, пьёт кофе и листает какой-то журнал. Агнес стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле.

— Доброе утро, — говорю я тихо.

Агнес даже не поворачивается. Лилиан поднимает глаза, смотрит на меня, и на её лице появляется выражение, которое я вижу каждый день. Брезгливость. Превосходство. Лёгкая насмешка.

— О, проснулась, — говорит она. — А мы уж думали, ты до обеда проваляешься.

Я молча наливаю себе чай, беру кусок хлеба. Сажусь за стол, на самый край, подальше от них.

— Сегодня важный день, — говорит Агнес, не оборачиваясь. — У отца встреча с инвесторами вечером. Потом ужин. Мы все должны быть там.

— Я знаю, — отвечаю я. — Мне отец вчера сказал.

Лилиан фыркает.

— Тебе? Отец? Лично?

— Да, — говорю я, и в голосе звучит гордость, хотя я понимаю, что гордиться нечем. — Он принёс мне платье и украшения.

Лилиан перестаёт улыбаться. Смотрит на меня с интересом — первый раз за много лет.

— Какое платье?

— Красное.

— Покажи.

Я молчу. Мне не хочется показывать. Потому что я знаю, что будет дальше. Она найдёт, к чему придраться. Скажет, что цвет мне не идёт. Что фасон не подходит такой, как я.

— После завтрака, — говорю я.

Она пожимает плечами и возвращается к журналу. Но я чувствую, что она всё равно поглядывает на меня исподлобья.

Я доедаю хлеб, допиваю чай и мою за собой чашку. Агнес всё ещё стоит у плиты, и я знаю, что сейчас начнётся.

— Аделин, — говорит она, не поворачиваясь.

— Да?

— Сегодня надо навести порядок в оранжерее.

— Но отец сказал, что мы все едем...

— Ты подъешь позже, к ужину.

Я сжимаю губы. Хочется возразить, но я молчу. Потому что спорить бесполезно. Я здесь никто.

— Хорошо, — говорю я и выхожу из кухни.

Поднимаюсь к себе, сажусь на кровать и смотрю на красное платье. Рубины горят в коробочке. И мне вдруг становится страшно. Почему отец дал мне это? Почему именно сегодня? Почему он смотрел на меня так странно — будто видел впервые?

Я пытаюсь вспомнить его лицо. Он улыбался. Но улыбка была не такая, как когда он смотрит на Лилиан. Я не понимаю, какая, но другая.

Может быть, сегодня вечером он представит меня гостям как свою дочь? Настоящую, не тайную, не ту, о которой стыдно говорить?

Глупая. Дура. Сколько раз надеялась и сколько раз обжигалась?

Я беру зайку. Он всё ещё со мной, хотя ему уже двадцать пять лет, как и мне. Он лысый почти, ухо давно оторвалось и потерялось, глаза выцвели. Но я не могу его выбросить. Он единственный, кто был со мной всё это время.

— Зайка, — шепчу я. — Как думаешь, что сегодня будет?

Заяц молчит.

День тянется медленно. Я мою полы, вытираю пыль, чищу серебро, потом иду в оранжерею. Руки болят, спина болит, но я молчу. Краем глаза вижу Лилиан. Она уже надела своё платье — голубое, воздушное, идёт ей невероятно. Волосы уложены, глаза сияют. Она готова к вечеру.

А я всё ещё в старом халате, и с грязью под ногтями.

— Ты бы хоть привела себя в порядок, — бросает она на ходу. — Не позорь нас.

Я смотрю на свои руки. Да, надо бы.

К шести вечера я наконец поднимаюсь к себе. Моюсь в маленькой душевой кабинке, мою голову дешёвым шампунем. Вытираюсь жёстким полотенцем.

Потом надеваю платье.

Оно сидит... странно. Я не привыкла к таким вещам. Оно облегает там, где надо, и я вижу в зеркале себя — ту, которую обычно прячу. Полные руки, полные бёдра, грудь, которая всегда была для меня источником стыда. Но в этом платье я выгляжу... иначе.

Я надеваю рубины. Серьги тяжеловаты, колье холодит шею. Я снова смотрю на себя в зеркало и не узнаю.

— Ничего так, — шепчу я себе. — Нормально.

В дверь стучат. Я вздрагиваю.

— Аделин, — голос отца. — Открой.

Визуал

Аделин

Марсель

3

Марсель

Я смотрю на часы. Без пяти восемь. Генрих уже должен был привезти свою драгоценную дочь сам, лично, чтобы я насладился этим моментом. Чтобы видел, как у него трясутся руки, когда он будет передавать мне самое дорогое, что у него есть.

Но Генриха до сих пор нет. И это начинает меня бесить.

Я сижу в кресле, барабаню пальцами по подлокотнику. В кабинете тихо, только кондиционер гудит где-то под потолком. Я специально выбрал это место — ресторан «Амадеус», последний этаж, отдельный кабинет с панорамными окнами. Отсюда видно весь город, все мои владения.

В кармане вибрирует телефон. Достаю, смотрю — сообщение от Генриха.

«Забирай эту. Лилиан не трогай.»

Я перечитываю смску раз, второй, третий.

Что за хрень?

Начинаю ему звонить. Абонент недоступен. Ещё раз. То же самое. От злости сжимаю телефон так, что он трещит.

Что задумала эта старая псина?

Закрываю глаза и пытаюсь дышать. Глубоко, медленно, как учил себя годами. Я Марсель Вальд. Я альфа. Я контролирую свои эмоции. Я не позволяю себе срываться.

Но внутри всё кипит.

Вдох. Выдох. Ещё раз.

Я найду его. Вытащу из любой дыры, где он решит осесть, и заставлю пожалеть, что вообще родился на свет. И его драгоценную Лилиан я всё равно получу. А потом...

В голове резко всплывает информация, которую я собирал на его семейку несколько лет назад. Я же изучал их, прежде чем начать с ним работать. Генрих фон Берг, жена Агнес, дочь Лилиан...

Но в досье мелькало что-то ещё. Я тогда не придал значения, пролистал и забыл. Какая-то вторая дочь. Незаконнорождённая, от какой-то проходной самки, которую Генрих трахнул до брака. Девка жила в их доме, но он особо не светил этим. Слабая, говорили, почти человек. На тот момент, когда я читал отчёт, она даже перекидываться не умела. В общем, ничего интересного. Пустое место.

Как её там... Ада… Адель? Аделин, кажется, да точно Аделин.

И тут до меня доходит.

Вот же сукин сын!

Пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Хитро. Подло. Гениально.

Я почти восхищаюсь его наглостью. Но это ему не поможет. Я всё равно их найду. И тогда он узнает, что такое гнев альфы, которого посмели обмануть.

Дверь открывается.

Я медленно поднимаю голову.

Девушка стоит на пороге и хлопает глазами. Красное платье обтягивает её так, что видно каждую складку. Полные руки, широкие бёдра, грудь выпирает из декольте, как тесто из кастрюли. Волосы уложены кое-как, макияж, видимо, делала сама, и результат так себе.

— Аделин, я полагаю? — спрашиваю я спокойно.

Она оглядывается по сторонам, явно кого-то ищет. Потом переводит взгляд на меня.

— Здравствуйте, — говорит тихо, неуверенно. — А где... где папа? Где все?

Я медленно подхожу к ней. Она пятится назад, упирается спиной в дверь, испуганно смотрит на меня, губы дрожат. Хорошо. Пусть боится.

— Твой папа, — говорю я, останавливаясь в полуметре от неё, — только что прислал мне интересное сообщение. Хочешь узнать, что там написано?

Она смотрит на меня с надеждой. Глупая.

Я достаю телефон, показываю ей экран. Она читает, и я вижу, как меняется её лицо. Как сползает с него это дурацкое выражение надежды. Как глаза становятся огромными и влажными.

— Это... это ошибка, — шепчет она. — Позвоните ему, пожалуйста...

— Позвони сама.

Я кидаю ей телефон. Она ловит его дрожащими руками, набирает номер, слушает. Абонет недоступен. Сбрасывает, набирает снова. Тоже самое. Ещё раз. Ещё.

Я смотрю на неё и чувствую, как злость на Генриха переполняет меня. Но он далеко, а его дочь здесь. И именно на ней я сорву всю свою ярость.

— Хватит, — говорю я резко и выхватываю телефон.

Она дёргается, пытается что-то сказать, но я уже не слушаю. Я подхожу к столу, наливаю себе виски, залпом выпиваю. Руки трясутся.

— Что мне делать? — слышу я её голос за спиной. — Куда мне ехать? Я не понимаю...

— Никуда, — оборачиваюсь я. — Ты никуда не едешь. Ты — плата за долги твоего папаши.

Она смотрит на меня, и я вижу, что до неё наконец-то доходит. И когда доходит, она резко разворачивается к двери, и начинает дёргать ручку.

— Откройте! Выпустите меня!

Я подхожу, загораживаю дверь. Она колотит по мне кулаками — смешно, как муха бьется об стекло.

— Успокойся.

— Отпустите меня! Я ничего не знаю! Я не имею к этому отношения!

— Ты его дочь, — говорю я сквозь зубы. — Значит, имеешь.

Она пытается проскочить у меня под рукой, я перехватываю её, дёргаю на себя. Она теряет равновесие, падает на пол, и я нависаю над ней. Одной рукой я держу её запястье, второй хватаю за подбородок и заставляю смотреть на меня.

— Слушай меня, — шиплю я. — Твой отец должен мне кучу денег. Он обещал отдать мне свою милую дочурку. Вместо неё он прислал тебя. Теперь ты здесь, и ты будешь делать то, что я скажу, пока я не решу, как с тобой поступить. Ты поняла?

У неё по щекам текут слёзы. Она вся дрожит, скулит, пытается вырваться.

— Отпустите... пожалуйста... я ничего не сделала...

— Мне плевать, что ты сделала или не сделала. Ты здесь, потому что так решил твой папаша.

Я чувствую, как во мне закипает желание ударить её. Просто вмазать, чтобы заткнулась, чтобы перестала скулить, чтобы на её лице отразилась настоящая боль, а не эта жалкая обида. Я уже замахиваюсь...

И вдруг всё останавливается.

Этот запах.

Тонкий, едва уловимый, но такой... Я не знаю, как это описать. Он проникает в меня, заполняет лёгкие, и мой волк, который всегда под контролем, вдруг просыпается.

Я смотрю на неё и ничего не вижу. Перед глазами всё плывёт. Зрачки расширяются, ноздри раздуваются сами собой, я вдыхаю снова и снова, и каждый вдох — как удар молотом по голове.

Нет.

Только не это.

Только не с ней.

Я замираю. Смотрю на мокрое от слёз лицо, на размазанную помаду, на платье, которое задралось, открывая полные коленки. На жалкую, испуганную девчонку, которую собственный отец продал, как вещь.

4

Аделин

Я сижу в машине, меня трясёт с головы до ног, и я не могу это остановить. Зубы стучат, руки дрожат, коленки ходят ходуном. Я вжимаюсь в сиденье, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы случайно не коснуться его. Чтобы он забыл, что я здесь.

Он ведёт машину быстро, очень уверенно. За окном мелькают огни, дома, деревья — всё сливается в одну сплошную полосу. Я не знаю, куда мы едем. Не знаю, что он со мной сделает. Не знаю, увижу ли завтра рассвет…

Мысли в голове скачут, как бешеные. Всё, что я когда-либо читала и слышала про маньяков, про похищения, про девушек, которых увозили в лес и убивали, — всё это сейчас не кстати всплывает в памяти. Я пытаюсь отогнать эти мысли, но они лезут и лезут и лезут.

А потом я чувствую что-то странное, необычное.

Внутри меня, глубоко-глубоко, что-то шевелится. Что-то, чего я никогда раньше не чувствовала. Тёплое, тягучее, оно просыпается и тянется... к нему.

К этому опасному, злому мужчине, который только что смотрел на меня так, будто готов был убить.

Я сначала думаю — показалось. Мало ли, стресс, адреналин, организм дурит. Но нет. Это чувство становится сильнее. Моя волчица — та, которая всегда спала во мне мёртвым сном, из-за которой меня считали слабой, почти человеком, — она просыпается. И тянется к нему. Буквально скулит внутри, просится быть ближе.

А я? Я боюсь. Я боюсь его до дрожи в коленях, до ледяного пота на спине, до тошноты. Я боюсь того, куда он меня везёт. Боюсь того, что будет, когда машина остановится.

Этот страх перекрывает всё. Я сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и заставляю себя думать, а не паниковать.

Я должна хотя бы попытаться сбежать. При первой же возможности. Пусть я сдохну где-нибудь в подворотне с голоду, это лучше, чем ждать, пока этот монстр решит мою участь.

Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю, и заставляю себя успокоиться.

— Куда мы едем? — спрашиваю я тихо.

Он не отвечает. Смотрит на дорогу, и лицо у него каменное.

— Я спросила, куда мы едем, — повторяю громче.

Он поворачивает голову, смотрит на меня мельком, и от этого взгляда у меня внутри всё орёт от ужаса.

— Ко мне.

— Зачем?

— Затем, что я так решил.

— А потом? Что будет потом?

— Потом посмотрим.

Он явно не настроен на разговоры. Но я не могу молчать. Если я замолчу, то снова начну паниковать, а мне нельзя паниковать. Мне надо быть собранной.

— Как вас зовут? — спрашиваю я.

Он молчит так долго, что я уже решаю — не ответит. Потом говорит:

— Марсель. Марсель Вальд.

Марсель Вальд. Я мельком слышала это имя. Отец иногда упоминал его, когда думал, что я не слышу. «Вальд сожрёт нас с потрохами». «Вальд не прощает долгов». «Вальд — это смерть». Я тогда не придавала значения, думала — просто очередной богатый хищник, каких много. Теперь понимаю, что это совсем другое.

— Вы меня убьёте? — спрашиваю я прямо.

Он резко тормозит. Машину заносит, я ударяюсь о дверцу. Он поворачивается ко мне, и в его глазах — бешенство.

— Слушай сюда, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса у меня волосы на затылке шевелятся. — Если бы я хотел тебя убить, ты была бы уже мертва. Мне ничего не стоит свернуть тебе шею. Но я этого не сделал. Значит, сиди и не дёргайся.

Он снова жмёт на газ, и машина летит дальше.

Я молчу. Сижу, вцепившись в подол платья, и смотрю в окно. Город кончается, мы въезжаем в какой-то район с высотками. Дорогие дома, высокие заборы, охрана на въезде. Охранник смотрит на машину и спешно открывает ворота.

Мы подъезжаем к одной из башен. Самая высокая в этом районе, стеклянная, вся в огнях. Над ней тёмное небо, луна прячется за грозовыми тучами. Будто специально под стать моему настроению.

Марсель выходит из машины, захлопывает дверь. Я сижу, не двигаюсь. Может, если не выходить, он забудет про меня и уйдёт? Глупо, конечно…

Он открывает мою дверь, берёт меня за локоть и буквально вытягивает наружу. Рука у него сильная, пальцы сжимаются больно, я вскрикиваю, но он не обращает внимания.

— Идём, — говорит он и тащит меня к подъезду.

Я перебираю ногами, стараюсь не отставать. Внутри всё трясётся, но я заставляю себя не поддаваться панике.

Мы быстро поднимаемся на стеклянном лифте, и у меня закладывает уши. Он всё ещё с силой держит меня за локоть, не отпускает.

Последний этаж. Двери открываются прямо в коридор, и он ведёт меня к единственной двери. Открывает, вталкивает внутрь.

Я оказываюсь в огромной квартире. Даже не квартире — апартаменты, пентхаус, или как это называется у очень богатых. Всё в стекле и бетоне, мебель дорогая, строгая, панорамные окна во всю стену. За ними — ночной город, огни, и тучи, которые почти полностью затянули небо.

Марсель отпускает меня, сбрасывает пиджак прямо на пол. Трёт виски, закрывает глаза. Видно, что он устал. Очень устал. Подходит к бару, наливает себе виски, залпом выпивает. Потом поворачивается и смотрит на меня.

Оглядывает с ног до головы. Я стою, не двигаюсь, молчу.

— Иди в душ, — говорит он.

Я не понимаю.

— Что?

— В душ иди. Смой с себя этот ужасный макияж. И вообще — прими душ, переоденься. Вон там, — он кивает куда-то в сторону.

Я смотрю туда, вижу дверь.

— Я... мне и так нормально, — говорю я.

— Я не спрашивал, нормально тебе или нет.

— Но я не хочу в душ…

Он медленно идёт ко мне. Я пячусь назад, упираюсь спиной в стену. Он подходит вплотную, нависает надо мной, и я чувствую его запах. И внутри меня опять что-то отзывается, тянется к нему, хотя снаружи я вся сжимаюсь от страха.

— Слушай меня, — рычит он. — Ты идёшь в душ. Добровольно. Сама. Раздеваешься и моешься. Или я срываю с тебя это платье прямо сейчас и насильно тащу тебя и мою сам. Выбирай.

У меня подкашиваются колени от его голоса, от того, как он на меня смотрит, от той мощи, которая от него исходит. Я не знаю, как это объяснить, но я вдруг понимаю, что не могу его ослушаться. Не только, потому что боюсь, а потому что... потому что он альфа. И моя волчица, которая только проснулась, требует подчиниться.

5

Всё внутри меня замирает, сердце останавливается, я даже перестаю дышать. Чувствую его мокрое, горячее тело, оно прижатое ко мне так плотно, что я ощущаю каждый перекатывающийся под кожей мускул. Его руки на моей талии, пальцы впиваются в кожу.

Секунда, и я начинаю чувствовать, что что-то большое, твёрдое и горячее упирается мне в поясницу. Я не дура, я понимаю, что это! И от этого у меня внутри всё обрывается.

Волчица, дура проклятая, просыпается окончательно. И начинает выть.

Буквально бесноваться внутри меня, требуя, чтобы я прогнулась, чтобы подставилась, отдалась этому самцу прямо здесь и сейчас. Она хочет его. Она хочет, чтобы он взял меня, чтобы сделал своей, хочет... зачать потомство. Я чувствую это так явноо, будто это мои собственные мысли, но это не мои мысли. Это всё она. Моя волчица, которая молчала двадцать пять лет и выбрала этот неподходящий момент, чтобы сойти с ума.

Но самое ужасное из этого всего — её возбуждение передаётся мне. Я начинаю дышать глубже, чаще. Щёки горят, низ живота тянет, и я чувствую, как становлюсь влажной внизу.

Марсель прижимается сильнее. Я чувствую горячее дыхание у себя на шее. Его рука медленно ползёт вверх по моему животу, задевает набухшую грудь, и я задерживаю дыхание. Пальцы смыкаются на моей шее, не больно, но властно. Собственнически.

Из моей груди невольно вырывается стон. Я не хочу, чтобы он услышал его, и прикусываю губу, но поздно.

Он тихо рычит мне прямо в ухо, и от этого рыка у меня подкашиваются колени. Он ещё сильнее вжимается в меня своим возбуждённым членом, и я чувствую, как его самого мелко трясёт. Он тоже теряет контроль.

Мне страшно. Мне очень страшно. Но вместе со страхом внутри закипает неистовое возбуждение. Становится жарко. Моё тело хочет развернуться, прижаться к нему, обхватить ногами его талию и...

И он резко отпускает меня.

Я даже не сразу понимаю, что произошло. Просто в какой-то момент его руки исчезают, и я, потеряв опору, спотыкаюсь и лечу вперёд. Хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть, оборачиваюсь.

Он стоит посреди ванной. Вода стекает по груди, по животу, ниже. И я невольно опускаю взгляд ниже. Большой, возбуждённый член стоит, слегка подрагивает, и от этого зрелища у меня внизу живота начинает ныть.

Марсель наклоняется, поднимает с пола карточку. Смотрит на меня и ухмыляется. Так противно, самоуверенно, будто говорит — ну что, попалась?

— Беги, — говорит тихо. — Давай, беги, пока я не передумал.

Я вылетаю из ванной, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. Дышу часто-часто, не могу отдышаться. Всё тело трясёт, колотит, зубы стучат. Я тру лицо руками и понимаю, что щёки горят огнём.

Что это было? Что со мной происходит? Почему я... почему мне понравилось? Почему, когда он держал меня, я хотела, чтобы он… сделал что-то ещё? Да что со мной такое?

Волчица внутри разочарованно воет. Требует, чтобы я вернулась. Чтобы мы доделали то, что чуть не начали.

— Заткнись, — шиплю я на неё. — Заткнись, идиотка. Ты понимаешь, что это ненормально? Что он опасен? Что он...

Что он — кто? Неужели он… мой истинный? Та самая пара, о которой я слышала в сказках? Которая бывает у счастливых волчиц, у тех, кого любят, кого ценят?

Я останавливаюсь посреди комнаты и смотрю в одну точку. Нет. Этого не может быть! Судьба не может быть настолько жестокой — дать мне истинного, который меня ненавидит.

Но волчица не врёт. Она чувствует.

А я хожу по гостиной туда-сюда, не зная, куда деть себя. Смотрю на стол с едой, но есть не хочется.

Из ванной доносится какой-то шум, потом тишина. Я замираю, прислушиваюсь. Тяжёлые шаги. Дверь открывается.

Выходит Марсель. В одних трусах, на голову накинуто небольшое полотенце, он вытирает волосы. Подходит к бару, наливает себе ещё виски, потом поворачивается и смотрит на меня.

Я отвожу глаза. Не могу на него смотреть. Стыдно. И страшно. И ещё это дурацкое тепло внизу живота, которое никак не проходит.

Он смотрит на стол, потом на меня.

— Вместо того, чтобы пытаться сбежать, — говорит он спокойно, — лучше бы поела.

— Я не хочу есть, — отвечаю я тихо.

— Не хочешь или боишься?

— Не хочу.

Он вздыхает. Ставит стакан, скрещивает руки на груди. Смотрит на меня странно, с жуткой улыбкой.

— Тогда, видимо, придётся тебя кормить силком. С ложечки. — Пауза. — Видимо, именно этого ты и добиваешься?

Я вздрагиваю. В его голосе столько издёвки, столько... насмешки. Будто он знает, что со мной происходит. Будто он видит меня насквозь.

— Спасибо, — говорю я быстро. — Я сама поем.

Я подхожу к столу и сажусь. Беру вилку, начинаю есть. Еда уже холодная, ия почти не чувствую вкуса. Я вообще ничего не чувствую, кроме его взгляда.

Он садится напротив. Пьёт виски и смотрит на меня не отрываясь. Я пытаюсь есть, но под этим взглядом кусок в горло не лезет. Я ёрзаю, отворачиваюсь, смотрю в окно — куда угодно лишь бы не в его сторону.

— Обязательно так пристально смотреть? — бурчу я себе под нос.

И тут же прикусываю язык.

Он смотрит на меня ещё пристальнее. В упор. Я чувствую этот взгляд кожей, каждой клеточкой. Моя волчица внутри опять начинает выть, тянется к нему, хочет его.

— Ешь, — говорит он. — И пойдём в спальню.

У меня округляются глаза. Вилка замирает на полпути ко рту. Я смотрю на него и не верю своим ушам.

Волчица внутри меня выдаёт такой победный вой, что у меня в ушах звенит. Она ликует, она прыгает от радости, она требует, чтобы я встала и пошла прямо сейчас, отдалась ему.

А я сижу смотрю на него, и не знаю, что мне делать.

***

Предлагаю погрузить в горячую историю литмоба:

Малина для альфы

Линда Осборн

https://litnet.com/shrt/X5SM

6

Я сглатываю. Опускаю глаза в тарелку и заставляю себя жевать. Еда превратилась в картон, я не чувствую вкуса, не чувствую ничего, кроме его взгляда и бешеного стука где-то в груди.

Руки дрожат. Я пытаюсь есть аккуратно, но вилка противно звякает о тарелку. Я злюсь на себя, за эту дрожь, на то, что не могу успокоиться. Волчица внутри воет, требует бросить эту дурацкую еду и бежать в спальню прямо сейчас. А я сижу и пытаюсь делать вид, что всё нормально.

Марсель молчит. Пьёт виски, смотрит, а у меня от этого взгляда внутри всё переворачивается.

Я доедаю, кладу вилку, поднимаю глаза.

— Всё, — говорю тихо. — Я поела.

Он кивает, встаёт. Идёт куда-то в сторону спальни, я плетусь за ним, чувствуя, как ноги становятся деревянными.

В спальне темно, только свет от фонарей пробивается сквозь огромное окно. Огромная кровать, белое бельё, минимум мебели. Марсель останавливается, поворачивается ко мне.

— Сколько у тебя было мужчин? — спрашивает он прямо.

Я застываю. Смотрю на него и не знаю, что ответить. Щёки заливаются краской, я чувствую, как горят уши.

— Я... — начинаю я и запинаюсь. — Нисколько. Не было.

Он смотрит с искренним удивлением.

— Как это? Тебе сколько? Двадцать пять?

— Да, в следующем месяце исполнится, — киваю я. — И правда никого не было.

— Почему?

Я пожимаю плечами. Мне неудобно об этом говорит, стыдно почти, но я отвечаю:

— В школе и университете училась заочно, из дома. Друзей среди девчонок-то не было, а про парней и говорить нечего. Кроме магазина и оранжереи никуда и не ходила. С родителями мы никуда не выезжали, я вообще из дома почти не выходила. Вот и вышло как-то... само собой.

Он молчит. Смотрит на меня, и в его взгляде буря из разных эмоций.

— Ложись, — говорит он, кивая на кровать.

Я смотрю на эту огромную кровать, на белое бельё, на него. Внутри меня борется всё: страх, неловкость, дурацкий стыд за свою неопытность — и предвкушение. Такое дикое, что низ живота тянет и становится влажно.

Волчица ликует. Она воет, прыгает, требует, чтобы я перестала тупить и уже легла наконец-то.

Я подхожу к кровати, сажусь на край. Смотрю на него снизу вверх.

Марсель садится рядом. Берёт меня за подбородок, поворачивает к себе.

— Слушай, — говорит он серьёзно. — Так уж вышло, что ты — моя истинная пара. Я не знаю, за что судьба решила так надо мной пошутить, но это факт. От истинности не скрыться и не избавиться. Мне это не нравится, если честно. Совсем не нравится.

У меня внутри что-то болезненно сжимается. Конечно, не нравится. Кому понравится такая, как я?

Но он продолжает:

— Но ты в этом не виновата. Твой папаша подставил тебя, а ты просто оказалась не в то время не в том месте. Однако мой волк будет защищать тебя, потому что ты — его истинная, поэтому я должен оставить на тебе свою метку. Хочешь ты того или нет. А потом я придумаю, что с тобой делать.

Я смотрю на него и не верю своим ушам. Метка? Это значит... он меня пометит как свою?

— Метку? — переспрашиваю я.

— Да. Чтобы любой волк знал — ты под защитой альфы.

Я молча перевариваю услышанное.

— Но... — начинаю я.

— Но, — перебивает он, — в виде исключения, потому что ты невинна, я буду с тобой нежен.

От этих слов у меня внутри всё начинает дрожать.

— Ложись, — говорит он тихо.

Я ложусь. Смотрю в потолок, чувствуя, как бешено колотится сердце. Рядом со мной прогибается матрас — он ложится рядом, поворачивается ко мне.

— Не бойся, — говорит он. — Я сказал, что всё будет нежно, значит, будет нежно.

Я смотрю на него. В полумраке его лицо кажется другим — не таким жёстким, не таким опасным. Просто мужчина, который смотрит на меня и... я не знаю, что в его взгляде.

Он тянется ко мне, проводит пальцем по щеке. От этого прикосновения по коже бегут мурашки. Потом наклоняется и целует.

Губы у него мягкие, тёплые. Целует он не так, как я представляла — не жадно, не грубо, а медленно, осторожно, будто пробует на вкус. Я не знаю, что делать, просто лежу и позволяю себя целовать, и от этого внутри разливается тепло.

Его рука ложится мне на талию, гладит через футболку. Потом задирает край, и я чувствую его пальцы на голой коже. Тёплые, шершавые, они гладят живот, поднимаются выше, к груди.

Я задерживаю дыхание.

Он стягивает с меня футболку. Я лежу перед ним голая, и мне должно быть стыдно, должно быть страшно, но я смотрю на него и вижу только, как темнеют его глаза. Как он смотрит на моё тело — не с брезгливостью, как я привыкла, а с... с желанием.

— Красивая, — говорит он тихо. — Очень красивая.

Я не верю. Не могу поверить. Меня никогда не называли красивой.

Он наклоняется и целует мою грудь. Я выгибаюсь, чувствуя, как его губы смыкаются вокруг соска, он начинает их покусывать, втягивать в себя.

Я не знаю, что это за ощущения, но от каждого движения его языка по моему телу разливается жар, низ живота сводит судорогой, я чувствую, как становится мокро между ног. Я пытаюсь сдерживать стоны, но они вырываются сами.

Он целует мою грудь, живот, спускается ниже. Я чувствую его дыхание на коже, и это сводит с ума. Его пальцы касаются меня там, внизу, и я вздрагиваю.

— Ты мокрая, — говорит он, с удовлетворением в голосе. — Тебе нравится.

Я не отвечаю, потому что стыдно в этом признаться.

Он раздвигает мои ноги, смотрит на меня. Я чувствую себя такой открытой, такой уязвимой, но волчица внутри довольно урчит. Так и надо. Это правильно. Такк и должно быть.

Его палец касается меня там, осторожно гладит, и я закусываю губу. Это очень яркое ощущение, плоть слишком чувствительна. Он не убирает руку, продолжает гладить, и я чувствую, как внутри нарастает что-то, какое-то напряжение, которое просит выхода.

— Расслабься, — шепчет он. — Я знаю, что делаю.

Он медленно вводит палец внутрь, всего на фалангу. Я замираю, чувствуя это вторжение — непривычно, но не больно. Он двигает пальцем, растягивает меня, и я чувствую, как тело привыкает, принимает его.

7

После недолгих раздумий я проваливаюсь в сон, тяжело, будто камень брошенный в озеро. Тело ломит, между ног саднит, но внутри разлито такое странное тепло, что я не могу назвать это состояние плохим. Волчица свернулась калачиком где-то в груди и довольно посапывает. Сытая, довольная, получив своё.

Мне снятся не кошмары, как можно было бы ожидать после такого бешенного дня. Мне снится мама.

Она сидит за старым пианино, что стояло в гостиной того дома, где мы жили, когда я была маленькая. До того, как она привезла меня к отцу. До того, как всё рухнуло. Мама играет, и я узнаю мелодию — «Лунная соната», она любила её больше всего.

Мама редко играла. Почти никогда. Но когда начинала, я старалась не дышать, замирала где-нибудь в углу, чтобы не спугнуть этот момент. Чтобы она не вспомнила, что я здесь, и не прогнала. Я смотрела на её длинные, изящные пальцы, как они порхают по клавишам, и мне казалось, что это самое красивое зрелище на свете.

Но сейчас, во сне всё иначе.

Она поворачивается ко мне и улыбается. На щеках здоровый румянец, глаза блестят, и она не похожа на ту болезненно худую женщину, какой я её запомнила. Светлые, почти серебряные волосы, такие же как у меня, падают на плечи.

— Иди сюда, — говорит она и хлопает по обитой бархатом скамеечке рядом с собой. — Сядь.

Я подхожу, сажусь. Чувствую тепло от её тела, родной запах, который я забыла за столько лет. Она обнимает меня одной рукой и продолжает играть, прижимая к себе.

— Мамочка, — шепчу я, и у меня болезненно сжимается горло. — Я так скучала по тебе.

— Я знаю, маленькая. Я всегда рядом.

Мы сидим так, и я счастлива. Так счастлива, как не была никогда в жизни. Музыка льётся, мама улыбается, и мне кажется, что это продлится вечно.

Идиллия рушится от грубого мужского голоса.

Я знаю этого мужчину, он всегда приходит вечером. Крупный, сильный, с холодными глазами. Он стоит в дверях и смотрит на маму.

— Пора, — говорит он. — На работу.

Мама вздыхает. Целует меня в макушку, встаёт.

— Мам, не уходи, — прошу я.

— Нельзя, маленькая. Надо идти на работу.

— Мама, почему ты работаешь ночью? — спрашиваю я, как спрашивала в детстве. — Почему ты всегда уходишь, когда темно?

Она улыбается грустно, поправляет мои волосы.

— Вырастишь — поймёшь.

Я смотрю на её сгорбленную спину, на то, как она идёт за этим мужчиной, и не могу пошевелиться. Музыка продолжает звучать, хотя пианино уже молчит.

Мама уходит, и я знаю, что больше её не увижу.

— Нет! — кричу я. — Мама, не уходи! Не бросай меня!

Но дверь закрывается, и я остаюсь одна.

Просыпаюсь резко, будто меня выдернули из воды. Сердце бешенно колотится, на лбу испарина. Я смотрю в потолок и пытаюсь понять, где я.

Чужой потолок. Чужая спальня. Запах чужого мужчины на простынях. Ещё и эта боль между ног… но она мгновенно возвращает меня в реальность. Всё, что было сегодня. Марсель. Его руки. Кровать. Всё это обрушивается на меня разом, и я зажмуриваюсь, пряча лицо в ладонях.

Я переспала с мужчиной, которого вижу первый раз в жизни. Я отдалась ему, как последняя... Хотя нет, я не просто отдавалась, я хотела этого. Я сама хотела, и волчица моя хотела, и это было... это было хорошо.

Щёки заливает горячей краской. Я чувствую, как горят уши, шея, грудь. Я натягиваю одеяло до подбородка и понимаю, что под ним я совсем голая.

Волчица внутри потягивается, довольно урчит, вспоминая ночь. И я вспоминаю вместе с ней — его руки на мне, его губы сминающие мои в страстном поцелуе, то, как он двигался во мне, как рычал, когда кончал. От этих воспоминаний низ живота снова начинает сладко тянуть.

— Дура, — шепчу я себе. — Ты самая настоящая дура.

Но в голосе вместо злости, звучит удовлетворённость.

Я смотрю в окно. Там всё ещё ночь, гроза закончилась, и в просветах туч видны звёзды. Сколько я проспала? Час? Два?

И тут я слышу голоса.

Сначала мне кажется, что показалось. Но потом звуки повторяются — приглушённый мужской говор откуда-то из гостиной. Кто-то говорит тихо, почти шепотом, кто-то отвечает зло, с рычанием.

Я замираю и прислушиваюсь.

Голос Марселя я узнаю сразу. Он звучит раздражённо, жёстко. Второй голос — незнакомый, низкий, спокойный. Третий — жалобный, оправдывающийся, бубнит что-то невнятное.

Я понимаю, что должна лежать и не высовываться. Я вообще не должна знать, что там происходит. Это не моё дело. Меня здесь нет. Я никто.

Но любопытство разъедает изнутри. И ещё это странное чувство — мне нужно знать, что происходит. Нужно понимать, в каком я месте оказалась, среди каких людей.

Я сажусь на кровати. Одеяло сползает, открывая припухшую грудь, и я судорожно кутаюсь обратно. Оглядываюсь в поисках одежды, но ничего не нахожу.

Всё так же кутаясь в одеяло по горло, я на цыпочках подхожу к двери. Прижимаюсь ухом — голоса становятся громче.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — это Марсель, цедит сквозь зубы.

— Я не виноват, господин Вальд, клянусь, это не я, это конкуренты, они...

— Заткнись.

Я тихонько приоткрываю дверь, буквально на полсантиметра. Прижимаюсь лицом к щели.

Гостиная просматривается хорошо. Марсель ходит туда-сюда, как рассерженный зверь в клетке. На нём расстёгнутая рубашка, волосы взлохмачены, на лице — такое дикое бешенство, что мне становится не по себе.

У окна, скрестив руки на груди, стоит крупный мужчина со светлыми волосами. Он молчит, просто наблюдает.

А на полу, посреди комнаты, сидит какой-то мужик. Средних лет, лысоватый, в дорогом костюме, но костюм помят, и сам он трясётся, как осиновый лист. Что-то испуганно бубнит, оправдывается, разводит руками.

— Я же говорю, это не я, это поставщики подвели, они материалы не те привезли, а конкуренты слух пустили, что мы почти банкроты, и инвесторы отвалились, я не виноват, честное слово, не виноват...

Марсель останавливается и смотрит на него. Смотрит так страшно, что мужик замолкает на полуслове.

8

Я замираю. Перестаю дышать, перестаю моргать, перестаю существовать. Только сильнее прижимаю одеяло к груди, будто эта тонкая ткань может меня защитить.

Он нависает надо мной, как скала, которую невозможно обойти и невозможно сдвинуть. Вся та крошечная нежность, которая была в нём несколько часов назад, испарилась без следа. Сейчас передо мной снова тот хищник, который держал меня за горло при первой встрече.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Хочу объяснить ему, что не специально это сделала, что просто услышала голоса, что не хотела подслушивать. Но из горла не вырывается ни звука. Я только беззвучно шевелю губами, как рыба, выброшенная на берег.

И тут из гостиной раздаётся голос:

— Марсель, кого это ты там прячешь?

Тот самый светловолосый мужчина подходит ближе, выглядывает из-за плеча Марселя. Смотрит на меня с любопытством, изучающе.

Марсель цыкает языком. Дёргает плечом, будто сбрасывает что-то.

— Никого, — отвечает он небрежно. — Так, красивая девушка на одну ночь.

И в этот момент я вижу над его головой красные искры. Много, целый рой, они вспыхивают и мерцают, как сигнальные огни.

Светловолосый смотрит на меня ещё пару секунд, потом пожимает плечами.

— Ну, тогда не буду вам мешать, — говорит он с усмешкой и идёт к выходу.

Щёлкает замок входной двери. Мы остаёмся вдвоём. Марсель опять поворачивается ко мне, нависает, и я чувствую его запах, от которого у меня подкашиваются колени.

— Я... — начинаю я и понимаю, что голос наконец-то появился. — Я ничего никому не расскажу. Честное слово. Я даже не поняла, о чём вы говорили. Я вообще ничего не понимаю в ваших делах, я просто услышала голоса и...

Я тараторю быстро, испуганно, слова обгоняют друг друга. Он смотрит на меня и усмехается.

— Конечно, не расскажешь, — говорит он спокойно. — Если расскажешь, придётся тебя убить.

Я смотрю на него и вижу красные искры. Опять. Много, ярко-красные, они пляшут вокруг его головы, и я хмурюсь.

— Да что же это такое, — вырывается у меня раздражённо.

Я протягиваю руку и провожу ладонью в воздухе над его головой, будто могу смахнуть эти искры, как паутину. Но они не исчезают. Только колышутся от движения воздуха.

Марсель смотрит на мою руку, потом на меня. Видно, что он ничего не понимает.

— Ты чего? — спрашивает он.

Я опускаю руку. Смотрю на него и не знаю, говорить или нет. Но он уже видел, что я дселала что-то странное. Придётся объяснять.

— Там... — я мнусь, не зная, как сказать. — Там над твоей головой красные искорки.

Он замирает. Смотрит на меня так, будто я немного сумасшедшая.

— Какие искорки?

— Красные. Мерцают и переливаются. Они появились, когда ты сказал про девушку на одну ночь. И ещё когда сказал, что убьёшь меня, если расскажу. А до этого, в гостиной, над тем мужиком, который сидел на полу, они тоже были. А над тобой, когда ты угрожал ему, проскочили золотые. Яркие такие, большие.

Марсель молчит. Смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах что-то происходит. Какая-то мысль, догадка, от которой у него расширяются зрачки.

— Это... — он сглатывает. — У тебя не было этого раньше?

— Нет, никогда, — честно отвечаю я. — Может это какие-то глюки. Может, это от стресса? Или от того, что...

Я не договариваю. От того, что мы сделали. Может, это последствия.

Он вдруг берёт меня за плечи. Крепко, почти больно, и почти силком тащит к кровати. Сажает на край, сам садится рядом.

— Ну-ка, — говорит он, и голос у него странный, возбуждённый, что ли. — Сейчас я буду говорить тебе разные вещи, а ты говори, что видишь. Договорились?

Я киваю, ничего не понимая. Он нервно облизывает губы, придвигается ближе. Я чувствую его тепло, его запах, и от этого низ живота опять начинает тянуть.

— Сейчас на улице светит яркое солнце, — говорит он. — Что видишь?

Я смотрю на его голову. И вижу сноп ярких, красных искр, они прямо фонтанируют.

— Красные, — отвечаю я. — Много красных искр.

Он кивает, будто ожидал этого. Думает секунду, потом говорит:

— Я альфа. У меня крупный бизнес и очень много денег.

Я смотрю. Золотые. Целая вереница золотых искр вспыхивает над ним, переливается, искрится.

— Золотые, — говорю я.

Он придвигается ещё ближе. Я чувствую его дыхание на своём лице.

— У меня есть жена и трое детей.

Я смотрю. Красные. Густые, тёмно-красные, почти бордовые.

— Красные, — отвечаю я.

И вдруг резко встаю с кровати. Не могу больше сидеть. Что-то внутри меня закипает, раздражение, непонимание, страх — всё смешалось.

— Что происходит? — говорю я громко, почти кричу. — Я ничего не понимаю! Ты что, сделал со мной что-то? Это из-за того, что мы... из-за метки? У меня теперь глюки?

Марсель встаёт следом. Подходит, берёт меня за плечи, разворачивает к себе. Лицо у него... я никогда такого не видела. Глаза горят, на губах улыбка, и он будто задыхается от переполняющих его эмоций.

— Кажется, — говорит он, и голос дрожит, — у тебя очень редкий дар. Ты чувствуешь ложь.

Я смотрю на него и не верю.

— Что?

— Ты видишь ложь. Красные искры — это ложь. Золотые — правда. Ты видишь то, чего не видят другие. Это редчайший дар омеги, Аделин. Я слышал о таком, но лично никогда не встречал.

Он вдруг притягивает меня к себе и крепко обнимает. Прижимает к своей мощной груди, и я чувствую, как бьётся его сердце — быстро, сильно.

Щёки заливаются краской. Низ живота отзывается на это прикосновение знакомой тянущей сладостью. Я чувствую его тело, вспоминаю, как это было, и мне хочется прижаться сильнее. Но я с усилием отодвигаюсь, упираюсь руками ему в грудь.

— Подожди, — говорю я. — Что это значит? Какой дар? Я не понимаю.

Он смотрит на меня, и в глазах — возбуждение, смешанное с каким-то новым чувством.

— У некоторых омег бывают способности, — объясняет он. — Помнишь мужчину, который только что ушёл? Это Гаст, мой верный бета. Его истинная пара, Елена, обладает даром подавлять ауру. Это очень помогает в моей работе. Но то, что есть у тебя... — он качает головой. — Это огромная редкость. Ты можешь распознавать ложь, Аделин. Понимаешь? Любую ложь.

9

Марсель

Я стою и держу её в объятиях, и мне кажется, что весь мир сошёл с ума. Эта девушка, которую я презирал ещё вчера, которую хотел придушить собственными руками просто за то, что она есть, — эта девушка сейчас прижимается ко мне, и мой волк довольно рычит, требуя большего.

Он требует взять её. Снова. Прямо сейчас. Он требует, чтобы я овладел ею, чтобы зачал потомство, чтобы связал её с собой навеки. Я чувствую это желание каждой клеткой, оно пульсирует в крови, заставляя член наливаться тяжестью.

Но я держу себя в руках.

Она только что потеряла невинность. Ей больно, она смущается, она вообще не понимает, что с ней происходит. Если я наброшусь на неё снова сейчас, я буду не лучше тех зверей, от которых обещал её защищать.

Я зажмуриваюсь и просто стою, вдыхая её запах. Она пахнет полевыми цветами и мной. Моим запахом, моим телом, моим семенем, которое до сих пор осталось на ней. Это смешение дурманит, кружит голову, заставляет волка выть от восторга.

Моя. Моя истинная. Моя пара.

Я чувствую её по-другому теперь. Раньше она была просто девушкой, навязанной мне судьбой, обузой, проблемой. А сейчас... сейчас я ощущаю тепло её тела, нежность её кожи. Она такая нежная, такая хрупкая, будто подснежник, который пробился сквозь снег. Её длинные серебряные волосы касаются моих рук и эти прикосновения отзываются во мне дрожью.

Её грудь упирается меня. Она такая большая, мягкая, с твёрдыми сосками, которые я чувствую даже через одеяло. Я знаю, как они выглядят, помню какие они на вкус, помню как ласкал их. От этих воспоминаний член становится совсем каменным.

Я зажмуриваюсь сильнее и заставляю себя думать о другом.

Истинность. Я всегда считал это проклятием. Слабостью, которую не может позволить себе альфа. Моя мать умерла из-за неё, я поклялся, что никогда не попаду в эту ловушку.

Но сейчас, держа эту девушку в руках, я начинаю сомневаться. Может быть, истинность — это не только боль? Может быть, в ней есть что-то ещё? То, чего я никогда не знал, никогда не чувствовал?

Нет. Не сейчас. Я не могу позволить себе расслабиться. Слишком много врагов, конкурентов, которые только и ждут, когда я сделаю ошибку. Если кто-то узнает, что у меня появилась истинная пара, они поймут, что я стал уязвим. Они придут за ней, чтобы добраться до меня.

Я не могу этого допустить.

Но и отпустить её я уже не могу. Она моя по праву истинности. Она моя пара. И теперь, когда я знаю о её даре, я понимаю, что она не просто девушка, которую мне подсунули. Она — оружие. Ключ к тому, чтобы всегда видеть правду. С ней я буду неуязвим для предателей и лжецов.

Я с усилием отстраняюсь от неё. Разрываю объятия, хотя каждая клетка протестует против этого.

— Уже утро, — говорю я хрипло. — Дела и работу никто не отменял.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах — растерянность и что-то ещё. То ли разочарование, то ли облегчение, я не пока могу разобрать.

— Тебе надо принять душ, — добавляю я. — Смыть с себя моё семя.

Она краснеет. Это выглядит так мило и трогательно, что у меня внутри всё переворачивается. Щёки заливаются румянцем, она опускает глаза и кивает.

— Иди, — говорю я мягче, чем собирался. — Я пока завтрак приготовлю.

Она идёт в ванную, а я стою и смотрю ей вслед. Одеяло обтягивает её крупные бёдра, и я вижу, как они двигаются при ходьбе, и в голову лезут совсем не те мысли, которые нужны для приготовления завтрака.

Я трясу головой и иду на кухню.

Пока она моется, я достаю яйца, бекон, хлеб. Механически разбиваю яйца на сковородку, туда же закидываю бекон, делаю тост. Мысли при этом заняты совсем другим.

Она не знает, какой дар в ней живёт. Не понимает его ценности. А я понимаю. Я знаю, что такая омега — на вес золота. Что за неё будут убивать, если узнают.

Значит, никто не должен узнать.

Я слышу, как выключается вода в душе. Через несколько минут она выходит. Влажные волосы чуть темнее обычного, она снова в моей футболке. Аделин стесняется того, что под футболкой ничего нет, и это видно в каждом её движении — в том, как она придерживает край, садясь, как ёрзает на стуле.

Это возбуждает до скрежета зубов. Я сжимаю вилку так, что она гнётся.

— Завтракай, — говорю я, ставя перед ней тарелку.

Она ест молча, иногда поглядывая на меня. Я чувствую, что она хочет что-то спросить, но не решается. Наконец, я решаю начать первым.

— Нам нужно поговорить о том, что будет дальше, — серьёзно говорю я.

Она замирает с вилкой в руке. Смотрит на меня.

— Мы заключим фиктивный брак, — говорю я. — Пока. Так надо.

— Фиктивный? — переспрашивает она.

— Да. Никто не должен знать, что ты моя истинная пара. Это сделает меня уязвимым в глазах врагов. Конкуренты активизировались в последнее время, и если они узнают, что у меня появилась истинная, они поймут, что меня можно достать через неё.

Она смотрит на меня. Я вижу, как её глаза на долю секунды поднимаются выше моей головы, и понимаю — она проверяет.

— Не врёшь. — Говорит она тихо.

Я усмехаюсь. Это действителньо полезная способность.

— Поэтому я представлю тебя как свою невесту, а позже жену, — продолжаю я. — И делового партнёра. Это нормально для крупных бизнесменов — жениться на красивых и умных женщинах. Никто не удивится.

Она краснеет на слове «красивых». Опять эта трогательная реакция, от которой у меня внутри что-то дрожит.

— Что касается твоего дара, — говорю я серьёзно. — О нём никто не должен знать. Вообще никто. Если о нём узнают, тебе будет грозить серьёзная опасность. За такой дар убивают, Аделин. Или используют, заставляя работать на себя. Ты понимаешь?

Она кивает. Глаза у неё испуганные.

— Опять правда… — говорит она.

— Я всегда буду говорить тебе правду, — обещаю я. И сам удивляюсь, как легко это слетает с языка.

Она смотрит на меня, ждёт продолжения.

— Жить ты будешь здесь, со мной, — говорю я. — В твоём распоряжении моя безлимитная карта, мои люди, моя защита. Но есть одно условие.

10

Аделин

Мы едем в машине, а я всё ещё чувствую его руки на своём теле. Эта приятная нега никак не отпускает. Я сижу на кожаном сиденье, стараясь смотреть в окно, но краем глаза всё равно ловлю его профиль, его руку, которая лежит на моём колене. Большая, сильная, с длинными пальцами, которыми он несколько часов назад… заставлял меня стонать.

На мне новое платье — тёмно-синее, строгое, с длинным рукавом и высоким воротом, которое скрывает всё, что можно скрыть. Марсель сказал, что для офиса надо выглядеть сдержанно. Я кивнула, хотя внутри сидела мысль: он просто не хочет, чтобы кто-то ещё видел то, что принадлежит ему. Эта мысль почему-то греет.

В моих руках планшет. Марсель дал его перед выходом, сказал, что там вся информация по сотрудникам, с которыми мы будем встречаться сегодня. Я листаю профили, стараясь запомнить лица, имена, должности. Там же есть короткие заметки — кто на каком счету, кому можно доверять, а кого проверяют.

— Обрати внимание на Рихтера, — говорит Марсель, не отрывая глаз от дороги. — Финансовый директор. Последние полгода ведёт себя странно, отчитывается с задержками, цифры иногда не сходятся. Я его проверял — чисто, но сомнения меня не покидают.

Я киваю, нахожу в планшете профиль Рихтера. Суховатый мужчина лет пятидесяти, с умными глазами и идеально выбритым лицом. Запоминаю.

— Ещё Ланге, — продолжает Марсель. — Отвечает за закупки. С ним всё вроде нормально, но поставщики меняются слишком часто. Возможно, берёт откаты. Это не смертельно, но я хочу знать.

Нахожу Ланге. Полноватый мужчина, с добродушным лицом, но глаза хитрые. Тоже запоминаю.

— А остальных?

— Остальных посмотрим по ходу. — Его рука на моём колене слегка сжимается, поглаживает. — Если видишь красное — дай знак. Как-нибудь незаметно.

Я снова киваю, хотя внутри всё сжимается от волнения. А вдруг я ошибусь? Вдруг эти искры — просто глюки, а я сейчас начну обвинять невиновных людей?

Но Марсель, кажется, не сомневается. Его рука всё ещё гладит моё колено, и это успокаивает.

Машина останавливается у торгового центра. Я вопросительно смотрю на Марселя.

— Купим тебе новый телефон, — говорит он. — И симкарту. Старый оставишь здесь.

Он покупает мне новый телефон — тонкий, серебристый, последняя модель. Я таких в руках никогда не держала. Симкарту вставляет сам, настраивает что-то в настройках, потом протягивает мне.

— Мой номер уже там. Если что-то случится — звони сразу.

Я смотрю на экран, на его имя в списке контактов, и внутри опять разливается это странное тепло.

Старый телефон он забирает, вытаскивает симкарту, и я вижу, как она летит в мусорный бак. Вместе с ней — все контакты, все сообщения, вся моя прошлая жизнь.

— Поехали, — говорит он и берёт меня за руку.

Офис Марселя — это отдельное здание в центре города. Стекло, бетон, охрана на входе, турникеты, пропуска. Я иду рядом с ним и чувствую, как на нас с интересом смотрят. Сотрудники в холле замирают, здороваются, провожают взглядом. Я внутри вся сжимаюсь, но стараюсь держать спину ровно.

Мы поднимаемся на лифте наверх. Выходим в приёмную, где секретарша — высокая блондинка в идеальном костюме — смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Слишком вежливо улыбается, слишком внимательно рассматривает.

— Это Аделин, — говорит Марсель. — Моя личная помощница и партнёр. С сегодняшнего дня она будет присутствовать на всех встречах.

— Добро пожаловать, приятно познакомиться, — произносит секретарша, и я вижу над её головой красные искры.

Я киваю и прохожу следом за Марселем в переговорную.

Там уже собрались люди. Мужчины в костюмах, женщины в строгих платьях. Они поднимаются, когда мы входим, некоторые пожимают Марселю руку, и я чувствую на себе взгляды — любопытные, оценивающие, насмешливые. Особенно от женщин. Они смотрят на меня так, будто я выскочка, которая не имеет права здесь находиться. Будто я самозванка.

Я выпрямляю спину. Я здесь не просто так.

Марсель садится во главе стола, я — рядом, чуть сбоку. Он представляет меня всё так же — личный помощник, партнёр, будет сопровождать на встречах. Я киваю, стараясь улыбаться, и чувствую, как краснею под взглядами.

Совещание начинается.

Первым выступает финансовый директор, Рихтер. Он рассказывает о квартальных показателях, о движении средств, о планах на следующий месяц. Говорит уверенно, спокойно, цифры сыпятся одна за другой. Я смотрю на его голову и вижу золотые искры. Много золотых, ровных, спокойных. Ни одного красного всплеска.

Я делаю пометку в планшете: «Рихтер — всё чисто».

Потом выступает Ланге. Он рассказывает о поставщиках, о новых контрактах, о проблемах с логистикой. Говорит бодро, размахивает руками, улыбается. Я смотрю на его голову и вижу золотые искры — но иногда, когда он упоминает какую-то компанию-поставщика, проскальзывают красные. Короткие, яркие, они вспыхивают и гаснут.

Я делаю пометку: «Ланге — в целом чисто, но врёт о поставщиках. Вероятно, берёт откаты».

Следующий выступает начальник службы безопасности. Говорит о новых системах, о защите объектов. Сплошное золото. Я делаю пометку.

Потом руководитель отдела маркетинга. Он делает презентацию новой рекламной кампании — яркие слайды, громкие лозунги, обещания небывалого роста продаж. Я смотрю на его голову и вижу красные искры. Много красных. Они вспыхивают на каждом слайде, на каждом громком обещании.

Я делаю пометку крупными буквами: «МАРКЕТИНГ — ВСЁ ЛОЖЬ».

Когда совещание заканчивается, Марсель бросает короткий взгляд на мой планшет. Я чуть поворачиваю экран, давая ему прочитать пометки. Он кивает, лицо остаётся спокойным, но я вижу, как немного напрягаются желваки.

После совещания мы идём по этажам. Марсель показывает мне офис, представляет сотрудникам, задаёт вопросы. Я иду следом и смотрю на каждого, с кем он говорит. Начальник отдела продаж — золото. Менеджер по работе с клиентами — красное, когда говорит о текучке. Старший аналитик — золото. Девушка из бухгалтерии — красное, когда отвечает на вопрос о сроках.

11.

Магазин, в который мы заезжаем, находится в самом центре города, в здании с фасадом из чёрного стекла и позолоченной вывеской, которую я даже прочитать не успеваю — Марсель тянет меня за руку, и швейцар в ливрее открывает перед нами дверь. Внутри пахнет дорогими духами и кожей, полы блестят, будто их только что натёрли воском, мои каблуки цокают по этому блеску неестественно громко, будто отбивают ритм моего собственного сердца.

Продавщицы — три безупречные женщины в чёрных платьях-футлярах — выстраиваются полукругом, и я чувствую, как их взгляды скользят по мне, оценивают, взвешивают. На моём лице, наверное, написано всё — и то, что я здесь впервые, и то, что эти цены для меня из другого мира, и то, что я вообще не понимаю, как себя вести в таком месте. Но они улыбаются. Улыбаются так широко, так профессионально, что у меня сводит скулы от желания улыбнуться в ответ.

— Господин Вальд, — говорит одна из них, та, что стоит в центре, с идеальным каре и такой же идеальной улыбкой. — Чем можем помочь вам сегодня?

— Подберите образ моей невесте на вечер, деловой ужин, — бросает Марсель.

Девушки переглядываются, но продолжают улыбаться, пока он подталкивает меня вперёд.

— Пройдёмте, — говорит главная, и я иду за ней, чувствуя спиной взгляд Марселя.

Вместо обычное примерочной, отдельная комната с мягким ковром, огромным зеркалом во всю стену и пуфиком, обтянутым бархатом. Продавщицы приносят платья одно за другим — шёлк, кружево, бархат, атлас. Я смотрю на этикетки и ужасаюсь от количества нулей на ценнике.

— Примерьте это, оно будет потрясающе смотреться на вашей фигуре, — говорит продавщица, протягивая мне платье изумрудного цвета, в её голосе столько фальшивого восторга, что я вижу над её головой целый сноп красных искр.

Я захожу за ширму, переодеваюсь, выхожу. Платье сидит идеально — облегает грудь, подчёркивает талию, расходится мягкими складками по бёдрам. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю.

— Потрясающе! — восклицает продавщица. — Вам очень идёт! Просто королевский образ!

Красные искры вспыхивают с новой силой. Она врёт. Может, не о том, что мне идёт — я и сама вижу, что хорошо, — а о том, что ей вообще есть до меня дело. Она смотрит не на меня. Она смотрит на Марселя, который стоит у входа, скрестив руки на груди, и наблюдает.

— Берём, — говорит он, не отрывая от меня глаз.

Следующее платье — чёрное, с открытой спиной. Я выхожу, поворачиваюсь, ловлю его взгляд в зеркале. Над его головой яркие, крупные золотые искры, они рассыпаются, как фейерверк.

— И это тоже, — говорит он.

Я примеряю ещё несколько. Красное, которое делает мои бёдра ещё шире, и я морщусь, но Марсель говорит: «Берём». Синее, с глубоким декольте, от которого я краснею, глядя на себя. «Берём». Белое, простое, летящее, в котором я кружусь перед зеркалом, и подол взлетает, открывая колени. Марсель переводит дыхание, и я вижу, как он сжимает челюсть.

— Это тоже, — говорит он хрипло.

Продавщицы суетятся вокруг, приносят туфли, лебезят, улыбаются. Я вижу красные искры над каждой — они врут о том, как им приятно мне помогать, как я прекрасна. Но меня это уже не раздражает. Я кручусь перед зеркалом, рассматриваю себя в каждом новом наряде, и в какой-то момент ловлю себя на том, что мне нравится. Нравится смотреть на себя. Нравится видеть, как он смотрит на меня. Нравится чувствовать эту власть над его взглядом, над его дыханием, над тем, как он сжимает кулаки, когда я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю на него через плечо.

Я вхожу во вкус. Это глупо, это стыдно, но я не могу остановиться. Я беру платье за платьем, примеряю, выхожу, кружусь. И каждый раз вижу золото над его головой.

Домой мы возвращаемся с десятком пакетов. Я чувствую себя Золушкой после бала — только моя карета не превратилась в тыкву, а туфельки не потерялись. Марсель открывает дверь, заносит пакеты в спальню, и мы сталкиваемся в дверях, и он замирает, глядя на меня.

Времени почти нет. Мы оба знаем это. Ужин через час, нужно успеть принять душ, переодеться, привести себя в порядок.

Но когда я выхожу из душа, закутанная в полотенце, он стоит в дверях ванной. В одной рубашке, с расстёгнутыми манжетами, с мокрыми волосами — он успел помыться в другой ванной. И смотрит на меня так, что я замираю, прижимая полотенце к груди.

— Марсель, мы опоздаем...

— Знаю.

Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Я пячусь назад, упираюсь спиной в раковину. Он наклоняется, и я чувствую его запах — свежий, с нотками геля для душа и его собственного, от которого у меня подгибаются колени.

— Мы опоздаем, — повторяю я, но в голосе уже нет сопротивления.

— К чёрту, — шепчет он и целует меня.

Этот поцелуй медленный, тягучий, будто у нас впереди вечность. Он проводит языком по моей нижней губе, и я открываю рот, и он входит внутрь, и я чувствую, как таю. Мои руки сами поднимаются, обхватывают его шею, пальцы запутываются в мокрых волосах. Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как его каменный член упирается мне в живот, и внутри всё сжимается от желания.

Но он не торопится. Он целует меня, отрывается, смотрит в глаза, целует снова. Проводит губами по скуле, по шее, спускается к ключице, и я задираю голову, открываясь ему, и чувствую, как полотенце сползает, и он ловит его, не даёт упасть, закутывает меня обратно.

— Вечером, — шепчет он мне в губы.

Он выходит из ванной, и я стою, прижимая полотенце к груди, и чувствую, как дрожат колени, тянет низ живота, как вся я горю.

Ресторан, куда мы приезжаем, находится на последнем этаже небоскрёба, с панорамными окнами и видом на весь город. Люстры — как водопады из хрусталя, столики покрыты белыми скатертями, на каждом — живые цветы в изящных вазах. Официанты скользят между столов, как тени.

Инвесторы уже ждут нас. Трое мужчин в идеальных костюмах, с часами, которые стоят больше, чем весь дом, где я выросла. Их жёны — такие же идеальные, накрашенные, уложенные, в платьях, которые, наверное, шили на заказ именитые дизайнеры. Они улыбаются, когда мы подходим, целуют воздух у щеки Марселя, и я чувствую, как их оценивающие взгляды скользят по мне, и над каждой головой я вижу красные искры.