Случайная ночь

Глава 1. Начало

Лето впивалось в кожу липким московским зноем, когда мы неслись по причалу, рискуя сломать шеи на своих шпильках.

— Катькааааа! Опаздываем!
— Бегу, Ксюш! — голос срывается на крик, дыхание путается в горле. — Но знаешь, на шпильках как-то тяжко бежать!

— Кать, яхта с нашей группой скоро отплывет!
— Черт, я ленты наши забыла!
— Похрен! Лишь бы добежать! Оооо, смотри, музыка, компания какая-то… Вроде наши!

— Бежим, пока не уплыли!

Мы влетаем на мостик в последние секунды, когда сходни уже начинают убирать. Я замираю, согнувшись, пытаясь втянуть в легкие воздух — влажный, тяжелый, пахнущий речной водой и чужим счастьем. Шелк платья липнет к телу, и я чувствую, как тонкая лямка снова сползает с плеча, не выдерживая тяжести груди. Поправляю — и тут же понимаю, что это бесполезно. Ткань слишком скользкая, вырез слишком глубокий, а мой третий размер слишком своенравен для таких нарядов.

Платье красивое. Ксюшка сказала — выглядит круто. Сказала — бери, Катя, в таком мужики штабелями падают. И я повелась, как дура. Короткое, коктейльное, из текучего шелка цвета шампань, без лишних деталей — ни тебе бретелек широких, ни лифчика. Полная свобода. И полная уязвимость. С волосами я не заморачивалась. Они у меня от природы волнистые, русые кудри до пояса — пусть себе падают на плечи, прячут грудь, когда хочется спрятаться, и открывают, когда хочется, наоборот, дышать полной грудью.

Вообще на выпускной из института я идти не хотела. Казалось, что все это — фальшь, попытка поставить красивую точку там, где ее не должно быть. Четыре года, куча зачетов, экзаменов, бессонных ночей, а в итоге — диплом по управлению персоналом и смутная надежда устроиться секретарем, помощником руководителя, а если совсем повезет — начальником отдела. Мечта. Но Ксюша сказала: яхта, музыка, прогулка по реке. Круто же. И я согласилась.

Ксюша стоит рядом, пытаясь отдышаться. Белая шелковая блузка промокла на груди и спине, просвечивая. Короткая кожаная юбка задралась выше, чем стоило бы, открывая стройные бедра. Ее прямые русые волосы, обычно гладкие и блестящие, сейчас растрепались и липнут к вискам. Она не кудрявая, как я. Она другая — гладкая, текучая, уверенная. И я всегда за ней тянулась, как за маяком.

— Кать, успели.

Она хватает с подноса пробегающего официанта два бокала с шампанским. Пузырьки пляшут в золотистой жидкости, отражая закатное солнце. Она сует один мне, и мы пьем залпом, запрокидывая головы. Игристое вино обжигает горло, ударяет в голову, смешиваясь с адреналином. Яхта вздрагивает и плавно отходит от причала. Береговая линия начинает медленно уплывать в сторону, удаляться, становиться чужой.

— Ксюш, а где наши?
— Пойдем искать.

Мы идем по палубе, каблуки цокают по дереву. Заглядываем внутрь, в главный салон. Там темно, только вспышки света от дискотечных прожекторов режут глаза. Музыка грохочет так, что вибрирует в груди, отдается в позвоночнике. Мелькают силуэты, смех, чьи-то руки, чьи-то губы. Компания парней и девчонок, танцы, выпивка. Но лица… лица чужие.

— Ксюш, мне кажется, или это не наши?
— Кать, да похрен! — она дергает плечом в такт музыке, и я вижу, что она уже расслабилась, впустила в себя этот вечер. — Прикинемся своими.
— В смысле «прикинемся своими»? — я хватаю ее за локоть, пальцы впиваются в кожу. — А наши-то где? Где Дима со Степкой? Ксюш!

— Да Кать, успокойся, тусуй, нормально. — Она высвобождает руку, но не грубо, а мягко, как кошка, которая не хочет, чтобы ее держали. — Отсюда только если вплавь.

Я смотрю на воду за иллюминатором. Москва-река в июне — темная, маслянистая, холодная. Не горю желанием проверять, насколько быстро я смогу доплыть до берега в шелковом платье и на шпильках. Компания тут вся полупьяная и совершенно не знакомая. Парни в расстегнутых рубашках, с дорогими часами на запястьях. Девчонки в купальниках, с силиконовой красотой, которая смотрится как маска.

— Ооо, новые малышки. - сказал кто-то, заметив нас.

— Ксюша, валим!

Мы выбегаем на палубу. Вечерний воздух бьет в лицо, треплет волосы. Я прижимаю ладонь к груди, чтобы платье не слетело окончательно.

— Ксюша, если что, у меня острые шпильки. — В моем голосе слышится дрожь, которую я пытаюсь скрыть за бравадой. Ксюша озирается по сторонам, оценивая расстояние до воды.

— У меня тоже.

Сзади слышатся голоса — ленивые, уверенные, хозяйские. Я уже мысленно прикидываю траекторию прыжка. Главное — воды не наглотаться. А то потом диареи не избежать, и романтики в этом никакой. Мы замираем у поручней, готовые сигануть в темноту. Пальцы сжимают холодный металл. Сердце колотится где-то в горле.

— Эй, девочки, чего так напугались?
Голос низкий, с хрипотцой. Я поднимаю глаза. Перед нами стоит высокий блондин с яркой татуировкой на шее — какая-то вязь, уходящая за воротник полностью расстегнутой рубашки. Он не спеша закуривает, щелкая зажигалкой. В свете огонька его глаза кажутся почти прозрачными.

— Мы же не кусаемся, — говорит второй, подходя сбоку. У него черные волосы, зачесанные назад, скулы острые, взгляд тяжелый. Мы с Ксюшей переглядываемся.

— Вы пришли шпионить за нами? — блондин выдыхает дым в небо, и он растворяется в темноте. — Папарацци?
— Больно надо! — фыркаю я, хотя внутри все сжимается. Блондин смеется — открыто, громко, запрокидывая голову. Брюнет лишь ухмыляется, скользнув по мне взглядом. Я чувствую этот взгляд кожей: он проходит по лицу, задерживается на груди, которую шелк даже не пытается скрыть, спускается ниже, к бедрам.

— А ты мне нравишься, кудряшка, — говорит блондин, и я понимаю, что он смотрит на меня. Мои русые кудри треплет ветер, и я машинально откидываю их с плеча, оголяя ключицу.
— Я не кудряшка для таких, как ты! — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
— Ооо, дерзкая, — тянет он, и в его голосе появляется интерес. — Как зовут кудряшку?
— Ты сам не представился, а меня спрашиваешь.
— Леон, — говорит он, и его имя повисает в воздухе — тяжелое, хищное.
— Катя.
— А подругу твою как зовут?
— Ксюша, — отвечает та, и я слышу в ее голосе уже не страх, а любопытство.
— Вот и славно. — Леон кивает брюнету: — Дамир, бери Ксюшу. Пошли к нашим.

Я сглатываю, когда его рука ложится на мою талию. Пальцы — горячие, уверенные — ложатся ровно на изгиб, и он ведет меня внутрь, не спрашивая разрешения.

— Ребята, у нас пополнение компании, — объявляет Леон, когда мы заходим в салон. — Отрываемся дальше!
Из полумрака доносится одобрительный гул.
— Оооо, супер! Девочки!
Я напрягаюсь, чувствуя на себе взгляды.
— Э, не, — голос Леона становится жестче. — Это гости, их не трогаем.
— Ну так не интересно.
— Тебе, Гер, лишь бы трогать.
— А тебе, Леон, лишь бы к своим рукам прибирать.

Леон усмехается, но не отвечает. Он берет с ближайшего столика два бокала, протягивает один мне. — Выпей, Катрин.
Я вздрагиваю.

— Я не Катрин. Катя.

Катрин меня называл раньше только папа. И это имя умерло вместе с ним. Я не позволяла никому его произносить. Но Леон не спрашивает. Просто смотрит, и я беру бокал.

— Давайте, пьем до дна.

Я запрокидываю голову, и шампанское льется в горло — холодное, терпкое, с горчинкой. Ксюша уже о чем-то весело болтает с Дамиром, ее смех разносится по салону.

— Может, в покер? — предлагает кто-то.
— А девочки умеют? — раздается сладкий, как сироп, голос. Я оборачиваюсь. Силиконовая блондинка с накачанными губами рассматривает нас с головы до ног, и в ее взгляде читается все: и зависть, и пренебрежение, и страх.

— Девочки всё умеют, — говорю я, чувствуя, как алкоголь разливается по венам теплом, придает смелости. Леон хмыкает и усаживает меня рядом с собой. Кожаный диван продавливается под его весом, и меня кренит к нему. Бедро касается бедра, и я не отодвигаюсь.

— Слышали? — его голос звучит у самого уха, и мурашки бегут по шее. — Девочки все умеют.
— Посмотрим, насколько все умеют, — цедит блондинка. — Играем на желания.
— В покер на желания? — я поднимаю бровь.
— А почему нет? — Леон затягивается сигаретой, выпускает дым в сторону, чтобы не бил мне в лицо. Забота, или просто жест. — Боишься?
— Нет, — вру я. Боюсь, конечно. В компании парней и девчонок, которые явно старше меня. Им по двадцать семь? Тридцать? Они знают правила, знают, чего хотят. Все полуголые, расслабленные, пьяные. И я среди них — в платье, которое ничего не скрывает, с кудрями до пояса и грудью третьего размера, которая при каждом движении напоминает о себе.
— Ну и отлично, — Леон кивает парню, которого назвали Гером, вероятно Герман. — Раздай.

Глава 2. Мне 22

Прошел час. Может, два. Я потеряла счет времени. Гер в очередной раз раздал карты и игра началась. Я плохо помню детали — лица сливались, карты плыли перед глазами, но я держалась. Упрямо, как учил меня отчим, когда мы играли по вечерам на кухне.

«Не показывай, что у тебя на руках, Катя. Пусть думают, что ты слабая. И бей, когда они расслабятся». Я била. Не всегда, но достаточно, чтобы Кристина смотрела на меня с плохо скрываемой злостью. Она проигрывала желание за желанием — сначала танцевать на столе, потом снять браслет и отдать его Геру (она сняла, но лицо у нее было такое, будто она лимон проглотила). Мне везло. Или карта шла. Я выиграла бокал дорогого виски, который тут же выпила, чувствуя, как янтарная жидкость обжигает горло и разливается по телу жаром. Потом выиграла сигарету, хотя не курю, и отдала ее Леону. Он взял, закурил, и когда выдыхал дым, смотрел на меня. Его взгляд блуждал по моей шее, кключицам, груди.

— Ты опасна, Катя, — сказал он, и в голосе звучало что-то такое, от чего внутри все сжалось. — Не ожидал.
— Девочки все умеют, — ответила я его же словами, и он усмехнулся. Ксюша пропала. Совсем. Я мельком видела, как она выходила с Дамиром на палубу, и ее смех — звонкий, беззаботный — растворился в шуме музыки. Я не волновалась. Ксюша умела за себя постоять. В отличие от меня. Вокруг царил хаос. Музыка гремела, но уже не мешала, а убаюкивала, превращаясь в тягучий, ритмичный пульс, который отдавался где-то внизу живота. Все смешались — парни, девчонки, карты, желания. Кто-то целовался в углу, девчонка сидела на коленях у каккого то парня, имя которого я даже не запомнила, и его руки блуждали под ее футболкой. Кто-то просто спал, откинувшись на спинку дивана. Бутылки с алкоголем опустели наполовину, воздух пропитался табаком, парфюмом и потом.

Я сидела, откинувшись на спинку дивана, и чувствовала, как тело становится ватным, а мысли — тягучими, как мед. Карты выпали из рук еще полчаса назад. Кристина куда-то делась — то ли ушла обиженная, то ли ее утащил Гер, который тоже исчез. Я осталась одна. С Леоном. Он сидел рядом, и его бедро прижималось к моему. Горячее, твердое. Я чувствовала каждое его движение — как он откидывает голову, затягиваясь, как его пальцы барабанят по подлокотнику, как его дыхание становится глубже, когда он смотрит на меня. А он смотрел. Постоянно. Изучал. Раздевал глазами, медленно, со вкусом, как будто пробовал на язык.

— Маленькая, да ты все, готовая, — его голос доносился словно из глубины, низкий, хриплый, с нотками удовольствия.
— Я не маленькая, — услышала я свой голос — пьяный, тягучий, чужой. — Я большая.
— Дааа, — протянул он, и его взгляд скользнул по моему телу, останавливаясь на груди, которая вздымалась в такт дыханию. Шелк платья уже давно сполз настолько, что не скрывал почти ничего. Я знала это, но мне было все равно.— И на сколько ты большая, мм?

Он протянул руку и поправил лямку, которая снова свалилась с плеча. Но пальцы не убрал. Они задержались на ключице, скользнули вниз, к вырезу, очертили край ткани, за которым угадывалась тяжесть моей груди. Я сглотнула. Соски твердели от его близости, от его запаха, от того, как он смотрел — жадно, собственнически, будто я уже принадлежала ему.

— Мне двадцать два, — выдохнула я, не зная, зачем говорю это. Чтобы напомнить себе? Ему? Что я еще разительно младше его? Что он старше?
— Отличный возраст, — шепнул он и наклонился. Его губы нашли мои. Поцелуй начался медленно — сначала касание, легкое, дразнящее, как будто он спрашивал разрешения. Но я ответила. И тогда он взял. Губы стали жестче, настойчивее, язык проник внутрь, и я застонала — тихо, но он услышал. Его рука скользнула мне на затылок, пальцы запутались в моих кудрях, сжали, запрокидывая голову, открывая шею.

Он углубил поцелуй, и я потеряла счет времени. Боже. Меня никто ни разу так не целовал. Никто. Это был не просто поцелуй — это был захват. Он брал меня, не спрашивая, не сомневаясь, и я таяла в его руках, как воск. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили следы на коже.

— Ооо, Катюш, — прошептал он, отрываясь, и его дыхание обжигало мои губы. — Да ты потекла.
— Не потекла, — выдохнула я, но голос предательски дрожал, и он это слышал.
— Ну-ну, — усмехнулся он и снова накрыл мои губы, но на этот раз короче, словно ставя точку. А потом его губы пошли ниже. По подбородку, по шее, по ключице, туда, где бился пульс, быстрый, испуганный, возбужденный. Я запрокинула голову, чувствуя, как его язык проводит дорожку по коже, как зубы легонько прикусывают, оставляя следы. Он не спешил. Он смаковал. Я застонала, когда его пальцы спустили лямку с другого плеча, и шелк соскользнул окончательно, открывая грудь. Я не успела испугаться — его рот уже был там. Губы накрыли сосок, язык обвел, прикусил, и меня выгнуло дугой.
— Ах… — стон вырвался громко, неприлично, и мне было плевать. Он прижимал меня к дивану всем своим весом. Я чувствовала его — твердого, тяжелого, жаркого. Его рука легла на вторую грудь, сжала, и я застонала снова, выгибаясь ему навстречу. Он устраивался между моих ног, и я чувствовала, как мои бедра раздвигаются сами, подчиняясь ему. Платье задралось до талии, оголяя трусики — тонкое кружево, которое я выбрала наугад, не думая, что кто-то его увидит. А теперь он видел. И чувствовал. Его бедра прижались ко мне, и я ощутила его — огромный бугор члена в штанах, который уперся прямо в меня, в самое чувствительное место, через тонкую ткань трусиков. Я потерлась о него. Он зарычал. Прямо в мою грудь, низко, хрипло, и этот звук прошел сквозь меня, ударил в живот, в низ, заставил сжаться от желания.

— Катя, — выдохнул он, поднимая голову. Его глаза были затуманены, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Да, — выдохнула я, хотя не понимала. Совсем. Но хотела. Боже, как я хотела.

Он сжал мою грудь, провел большим пальцем по соску, и я выгнулась, потерлась о него снова, сильнее. Его член дернулся в ответ, и он застонал — глухо, сдерживаясь.

— Черт, — прошептал он и снова впился в мои губы. На этот раз поцелуй был диким. Он кусал, тянул, заглатывал мои стоны, а его руки блуждали по телу — бедра, живот, грудь, снова бедра. Он задрал платье еще выше, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому сокровенному. Я замерла, когда он коснулся кружева трусиков. Там было мокро. Я знала. Я чувствовала, как теку, как тело просит, требует, умоляет.

— Ооо, Катюш, — прошептал он, проводя пальцем по влажной ткани, и я дернулась, как от удара током. — Да ты вся мокрая.
— Леон… — выдохнула я, не зная, что хочу сказать: остановись или продолжай. Он улыбнулся самой хищной, победоносной улыбкой.
— Не бойся, маленькая, — шепнул он, и его пальцы надавили сильнее, очерчивая контур, дразня через кружево. — Я только попробую.
— Ах…
Его пальцы отодвинули ткань, и я почувствовала воздух — прохладный, контрастный, обжигающий. А потом его палец скользнул внутрь, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи, выгибаясь всем телом.

— Тихо, тихо, — прошептал он, и его губы нашли мою шею, целуя, успокаивая, заставляя расслабиться. — Какая же ты узкая. Давно никого не было?

Я не ответила. Не могла. Его палец двигался внутри меня — медленно, глубоко, и я чувствовала, как стенки сжимаются вокруг него, как тело привыкает, раскрывается, просит больше.

— Давно, — выдохнула я наконец, и он хмыкнул, удовлетворенный.
— Значит, я первый за долгое время?

Я кивнула, не в силах говорить. Его палец двигался, и я уже не контролировала свое тело — бедра сами двигались навстречу, пальцы впивались в его спину, стоны срывались с губ, громкие, неприличные, настоящие. Он добавил второй палец, и я вскрикнула, чувствуя, как растягиваюсь, как наполняюсь. Боль? Нет. Только жар, только пульсация, только желание, которое росло с каждым движением.

— Леон, пожалуйста… — услышала я свой голос, умоляющий, чужой.
— Что, маленькая? — его голос был низким, хриплым, и я чувствовала его член, прижатый к моему бедру, твердый, пульсирующий. — Чего ты хочешь?
— Тебя, — выдохнула я, не думая. — Я хочу тебя.
Он замер. Поднял голову, посмотрел мне в глаза — тяжело, серьезно, без тени усмешки.

— Ты уверена?
Я посмотрела на него. На татуировку на шее, которая уходила под рубашку. На его руки, которые только что были внутри меня. На его губы, которые целовали меня так, как никто никогда. На его глаза — прозрачные, светлые, опасные.

— Да, — сказала я.

Глава 3. Ты не маленькая

Он отстранился.

Я успела почувствовать потерю — его пальцы вышли из меня, пустота показалась невыносимой, и я уже открыла рот, чтобы запротестовать, но он не дал мне слова сказать. Он сел на диван, и его руки — быстрые, уверенные — расстегнули ремень, потом пуговицу, потом молнию на брюках. Я смотрела, затаив дыхание, и сердце колотилось где-то в горле, в висках, между ног.

Он вынул член. Боже. Он был огромный. Такого я не видела никогда. Только в порнушке, которую Ксюшка как-то включила со словами «ну чего ты как монашка, смотреть надо», а я закрывала глаза и делала вид, что меня тошнит. А сейчас я не могла отвести взгляд. Длинный, толстый, с набухшей головкой, которая блестела в полумраке каюты. И вены — я видела вены, пульсирующие, напряженные. Дубина. Настоящая дубина. Я ахнула. Громко. И почувствовала, как краска заливает лицо, шею, грудь. Даже соски, кажется, покраснели.

— Впечатлилась? — усмехнулся он, и в его голосе скользнуло удовольствие — не только от моего смущения, но и от того, какое впечатление он на меня произвел. Я хотела что-то сказать, огрызнуться, сделать вид, что меня таким не удивить, но слова застряли в горле, потому что он навалился на меня — тяжелый, жаркий, пахнущий табаком, виски и мужским потом — и я забыла, как дышать. Его бедра раздвинули мои, и я почувствовала его. Головка члена коснулась входа — влажного, раскрытого, ждущего. Он потерся, медленно, дразняще, проводя по скользким складкам, задевая клитор, который был уже на пределе. Каждый толчок головки отзывался во мне вспышкой, электрическим разрядом, который бил прямо в живот, в низ, в самые глубокие точки. Я застонала. Громко. Неприлично. И не узнала свой голос — хриплый, умоляющий, чужой.

— Ах… Леон…

— Да, — его голос был низким, с хрипотцой, и он наклонился так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — Скажи, что ты хочешь.

Я сглотнула. Пульс стучал в висках, во рту пересохло, и все мое тело было одним большим нервным окончанием, сконцентрированным там, где его член дразнил вход, не решаясь войти.

— Хочу… чтобы вставил, — выдохнула я, еле ворочая языком.
— Что? — он потерся снова, чуть сильнее, и голова члена чуть вошла, на самую малость, и я дернулась, выгибаясь, хватая ртом воздух. — Что вставил? Скажи точно, Катя.

Я закусила губу. Стыдно было. Но хотелось больше, чем было стыдно.

— Член, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки. — Вставь свой член.
— Как вкусно ты просишь, Катюш, — выдохнул он, и его глаза потемнели, зрачки расширились до предела. — Не могу отказать.

Он вошел. Резко. До упора. Один толчок — и он заполнил меня целиком, растягивая, наполняя, ломая. Я закричала. Не стонала, не всхлипнула — закричала, потому что это было слишком. Слишком много. Слишком глубоко. Слишком. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу, спина выгнулась мостом, голова запрокинулась, и я видела только потолок — размытый, плывущий, чужой. Вот это размер. Боже. Я чувствовала каждый миллиметр, каждую вену, которая терлась о мои стенки. Он заполнил меня так, как никто никогда. И я не знала, плакать мне или молиться.

Он уткнулся лицом в мое плечо. Его дыхание было тяжелым, рваным, и я чувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном.

— Блядь, — выдохнул он, и в голосе слышалось и восхищение, и боль, и дикое, неконтролируемое желание. — Как узко… Катя…

Я сжалась вокруг него. Не специально. Тело само среагировало, стенкки пульсировали, сжимались, разжимались, пытаясь привыкнуть к этому размеру, принять его, впустить. Каждое мое движение отзывалось в нем — я чувствовала, как его член дергается внутри, как напрягаются мышцы живота, как учащается дыхание. Он закусил мое плечо. Не больно. Так, чтобы я чувствовала. Зубы сжали кожу, язык прошелся по следу, и эта смесь — боль и нежность — ударила в меня новой волной возбуждения.

— Катя… — его голос был глухим, вибрирующим, и я чувствовала вибрацию всем телом. — Расслабься. Ах… черт. Расслабься, маленькая, не могу…

Я попыталась. Сделала глубокий вдох, выдох, заставила мышцы отпустить, раскрыться, принять. И он начал двигаться. Сначала медленно. Он вышел почти до конца — только головка осталась внутри — и замер, глядя на меня сверху вниз. В полумраке каюты его глаза казались почти черными, зрачки съели радужку, и в них горело что-то дикое, первобытное.

— Смотри на меня, — приказал он, и я послушалась. Он вошел. Резко, одним толчком, и я вскрикнула, потому что снова было слишком, слишком глубоко, слишком сильно. Но на этот раз я не сжалась. Я приняла. Я впустила. — Хорошая девочка, — прошептал он и начал брать. Ритм нарастал. Он двигался внутри меня — мощно, глубоко, каждый толчок отдавался во всем теле, заставлял грудь подпрыгивать, кудри разлетаться по подушке дивана, стоны срываться с губ. Он терся о мои стенки, растягивал, наполнял, и я уже не понимала, где кончаюсь я и начинается он.

— Леон… ах… Леон… — имя срывалось с губ как молитва. Он наклонился и поцеловал меня. Грубо, жадно, заглатывая мои стоны, кусая губы, проталкивая язык в рот в такт своим толчкам. Его руки сжимали мои бедра, пальцы впивались в кожу, наверняка оставляя синяки, и мне было плевать. Я хотела эти синяки. Хотела следы. Хотела, чтобы он оставил на мне что-то, кроме этого огня, который пожирал меня изнутри. Он оторвался от моих губ, спустился к шее, впился в ключицу, оставляя след. Потом грудь — он взял сосок в рот, обвел языком, прикусил, и я выгнулась, вцепившись в его волосы, прижимая его к себе. Он посасывал, играл, а бедра его не останавливались ни на секунду — толчок за толчком, глубже, быстрее, жестче.

— Ах… боже… Леон… — я уже не контролировала свой голос. Он был громким, хриплым, неприличным.

— Какая же ты сладкая, — прорычал он в мою грудь, переходя ко второму соску.

Он резко ускорился. Его толчки стали короткими, глубокими, и он бил прямо в ту точку, о существовании которой я даже не подозревала. Каждый удар отзывался вспышкой перед глазами, спазмом внизу живота, криком, который я не могла сдержать.

— Да… да… там… ах… Леон, там!

Он услышал. И стал бить именно туда, снова и снова, не давая мне опомниться, наращивая темп, вколачиваясь в меня с такой силой, что диван скрипел и двигался по полу.

— Кончай, Катя, — прорычал он, и его голос был низким, хриплым, с нотками отчаяния. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на мой член.

Я не могла. Это было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком сильно. Но он не останавливался. Его пальцы нашли клитор — набухший, мокрый, безумно чувствительный — и начали круговые движения в такт толчкам. Мир взорвался. Первая волна накрыла меня внезапно — я не успела ни вдохнуть, ни закричать. Мое тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, я сжалась вокруг его члена с такой силой, что он застонал сквозь зубы, впиваясь пальцами в мои бедра. Я видела только белый свет, слышала только свой крик — долгий, громкий, идущий из самой глубины. Но он не остановился. Пока первая волна еще катилась по мне, сводя мышцы судорогами, заставляя тело содрогаться в конвульсиях, он продолжал двигаться. Глубоко. Ритмично. Не давая мне прийти в себя.

— Леон… не могу… — всхлипнула я, потому что это было слишком. Каждый толчок отзывался новой вспышкой, и я не понимала, как тело может выдержать еще.

— Можешь, — прорычал он, нависая надо мной, и его глаза горели. — Еще раз. Кончи для меня еще раз.

Он приподнял мои бедра, меняя угол, и новый толчок ударил прямо в ту точку, которая уже пульсировала от перенапряжения. Я закричала — не от боли, от переизбытка. Его член двигался во мне, растягивая, наполняя, и каждое движение отзывалось новым спазмом.

— Смотри, — приказал он, и я открыла глаза, не понимая, когда успела их закрыть. — Смотри, как ты принимаешь меня.

Я посмотрела вниз. Увидела его член, который входил в меня — мокрый, блестящий, пульсирующий и это зрелище — грязное, неприличное, настоящее — добило меня. Вторая волна накрыла, не спрашивая. Я кончила снова — резко, сильно, с криком, в котором смешались его имя и что-то бессвязное, животное. Мое тело билось в конвульсиях, бедра дергались, стенки сжимались и разжимались вокруг его члена, выжимая из него хриплые стоны.

— Блядь, Катя, — выдохнул он, и его движения стали рваными, потеряли ритм. — Еще немного… еще…

Он начал двигаться быстрее, жестче, почти бешено. Я чувствовала, как его член набухает еще больше, как он близок. Мои руки блуждали по его спине — мокрой, горячей, напряженной. Я вцепилась в его ягодицы, сжимая, притягивая ближе, глубже, сильнее.

— Кончи в меня, — прошептала я, и он зарычал.

Третья волна настигла меня, когда он начал кончать. Я почувствовала, как его член дернулся, как горячая жидкость заливает меня изнутри, и это ощущение — наполненность, полнота, завершенность — запустило новый спазм. Я кончила вместе с ним, чувствуя, как его семя смешивается с моим соком, как пульсации наших тел сливаются в один ритм, как мир сужается до точки, где мы соединены. Он упал на меня. Тяжелый, потный, обессиленный. Его лицо уткнулось в мои волосы, дыхание было рваным, и я чувствовала, как его сердце колотится — часто, громко, в такт моему. Мы лежали так несколько минут. Я не знала, сколько. Время исчезло. Была только темнота каюты, запах секса в воздухе, тяжесть его тела на мне и пульсация внизу живота, которая никак не утихала. Он пошевелился первым. Приподнялся на локтях, посмотрел на меня. Его глаза снова стали светлыми, прозрачными, но в них горело что-то новое — не только желание, не только победа.

— Катя, — сказал он, и в его голосе не было усмешки. Только мое имя. Я не ответила. Не могла. Только смотрела на него, чувствуя, как его член, все еще внутри, начинает медленно опадать, как из меня вытекает что-то теплое и липкое, как мир медленно возвращается на свои места. Он улыбнулся. Легко, почти нежно.

— Ты была права, — прошептал он, убирая волосы с моего лица. — Ты не маленькая.

Глава 4. Утро

Я проснулась от того, что где-то кричали чайки. Боже. Утро.

Открыла глаза. Потолок — чужой. Диван — чужой. Запах — чужой, тяжелый, пропитанный сексом, алкоголем и табаком.

Я резко села. В груди кольнуло, голова закружилась, и меня едва не вывернуло наизнанку.

Боже. Я трахалась с незнакомцем. Боже. Я впервые сосала член. Боже. Лучше бы память отшибло.

Я оглянулась. Леон спал рядом — разметавшись по дивану, рука вытянута туда, где я только что лежала. Во сне он выглядел моложе, спокойнее, и татуировка на шее казалась просто рисунком, а не предупреждением. Его грудь мерно вздымалась, ресницы — светлые, длинные — лежали на скулах. Красивый. Даже слишком. Но мне было плевать. Мне нужно было убраться отсюда, пока он не проснулся.

Я тихонько сползла с дивана. Ноги подкашивались, где-то между бедер тянуло, и я чувствовала, что вся в его запахе. В нас. В том, что мы делали всю ночь. Нашла платье — оно валялось на полу, смятое, в каких-то пятнах. Надела его дрожащими руками. Шпильки нашлись под диваном. Волосы — кудри спутались в колтун, и я просто откинула их назад, не пытаясь привести в порядок. Я выскользнула из каюты, стараясь не скрипнуть дверью.

В общей каюте царил апокалипсис. Все спали — кто на диванах, кто прямо на полу. Бутылки, окурки, остатки еды. Кристина спала, развалившись на кресле, с открытым ртом, и ее идеальная укладка превратилась в сосульки. Гер лежал на диване, обнимая пустую бутылку. И среди этого хаоса на меня смотрела Ксюша. Она стояла у выхода, прямая, растрепанная, с такими же огромными, охреневшими глазами, как у меня.

Ее блузка была застегнута не на те пуговицы, юбка вывернута, волосы — прямые русые волосы — торчали в разные стороны.

— Ксюша, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех.
— Катя, — она схватила меня за руку. — Валим. Яхта стоит. Я тебя искала.
— Валим.

Мы быстро пошли мимо спящих тел, перешагивая через чьи-то руки и ноги, стараясь не наступить на кого-нибудь. Спустились по трапу — он был скользким от утренней росы — и выбежали на причал. Бегом. Подальше. Пока никто не проснулся. Пока не начались вопросы.

Мы неслись по деревянному настилу, как вчера, но теперь — в обратную сторону. Шпильки снова впивались в ноги, платье снова сползало, но мне было плевать. Главное — бежать.

Отбежали на безопасное расстояние. Упали на скамейку у какого-то кафе, тяжело дыша.

— Катя, где мы? — Ксюша оглядывалась по сторонам.
— А хер его знает, — я оглядела причал, незнакомые вывески, чаек, которые кружили над водой. — Я очень надеюсь, что еще в Москве. У меня телефон сел.
— У меня вроде нет, — она порылась в кармане юбки и вытащила телефон. — Слава богу.
— Ксюша, — я повернулась к ней, чувствуя, как внутри все сжимается от любопытства и стыда. — Ты вчера что делала?

Она покраснела. Сразу — до корней волос, до кончиков ушей.

— А ты? — спросила она, и ее голос стал подозрительно высоким. Я покраснела сильнее. Молчание затянулось, и мы смотрели друг на друга, как две школьницы, которые пойманы на месте преступления.

— Да ладно, Катька, — Ксюша первой не выдержала, и на ее лице расплылась широкая, счастливая, бесстыжая улыбка. — Ты трахалась? Год без секса официально закончен!
— Ксюша, тихо ты! — я оглянулась по сторонам, но на дороге в пять утра никого не было.
— А кто услышит? — она засмеялась, запрокидывая голову. — Так мы на юге. Пошли, такси заказала к Макдаку, оттуда поедем.

Она встала, отряхнула юбку и протянула мне руку. Я взяла.

— Ксюш, — сказала я, когда мы пошли по пустынной набережной, и утреннее солнце только начинало золотить крыши домов. — С кем ты трахалась?
— С Дамиром, — она покраснела снова, но улыбка не сходила с ее лица. — А ты?
— С Леоном, — выдохнула я, и имя обожгло губы.
— Оооо, — протянула Ксюша, и в ее голосе слышалось все: и уважение, и понимание. — Блондин с татухой?
— Он самый.
— Кать, он же красавчик, — она толкнула меня плечом. — И богатый, судя по всему. Ты смотри, может, не последний раз?
— Ксюша! — возмутилась я, но внутри что-то дрогнуло.
— А что? — она пожала плечами. — Нормальный мужик. Не то что наши бывшие однокурсники.

Я не ответила. Мы шли по набережной, и я чувствовала, как от каждого шага где-то внутри отзывается тупая боль. И следы его пальцев на бедрах. И его запах на коже.

— Капец, — сказала я наконец. — Выпускной отметили.
— На всю жизнь запомнили, — Ксюша рассмеялась, и я не выдержала — засмеялась тоже.

Мы шли по пустынной улице в сторону Макдоналдса, две девчонки в мятых выпускных нарядах, со спутанными волосами и счастливыми глазами. Чайки кричали над рекой, солнце поднималось все выше, и казалось, что эта ночь осталась где-то позади, в другой жизни. Но тело помнило. Каждая клетка помнила. И я знала, что не забуду этого никогда.

Глава 5. Утро. Леон

Я проснулся от того, что кто-то пытался просверлить мне висок изнутри.
Голова раскалывалась так, будто я всю ночь отбивал ею ритм панч-линии. Во рту — вкус кислой гадости и окурков, которые, кажется, жевал. Язык распух и не помещался во рту, словно чужой. Глаза слипались, весили по тонне каждый.

— Блядь, — выдохнул я, и это единственное слово прозвучало как хрип умирающего. Я лежал на кожаном диване. В своей каюте. Кожа липла к потной спине, и я чувствовал каждый шов, каждый миллиметр этого покрытия, которое вчера казалось таким удобным. Диван был единственным местом, где можно было спать в этой каюте. И я на нем спал. Судя по всему, не один. Подушка под моей щекой пахла чужим парфюмом. Женским. Цветочным, сладковатым, с нотками ванили. И еще чем-то. Чем-то, что заставило меня замернуть, даже не открывая глаз.

Секс. Вчера был секс.

Картинки всплывали рваными кадрами, как старое кино, которое прокрутили через мясорубку. Чьи-то кудри. Много кудрей. Они были везде — под пальцами, на губах, на этой подушке. Русые, волнистые, длинные. Я помнил, как запускал в них пальцы, как наматывал на кулак, как они рассыпались по моей груди, когда она...

Стоп. Она. Была она. Кто-то.

Я помнил тело — мягкое, горячее, податливое. И одновременно упругое, как натянутая струна. Помнил, как выгибалась. Как вскрикивала. Как имя мое выдыхала так, будто молилась. А вот лица не помнил. Вообще.

— Твою мать, — я сел на диване, и кожа противно скрипнула подо мной. Мир качнулся так резко, что пришлось схватиться за спинку. Каюта выглядела так, будто здесь прошел ураган. Моя рубашка валялась на полу у двери, пуговицы разорваны, воротник вытянут. Брюки — на кресле, ремень змеей скрутился рядом. На столике — пустая бутылка виски, два бокала, один с остатками чего-то красного, и пепельница, полная окурков. Я посмотрел на себя. На мне были только боксеры. И на правом бедре — синяк. Пять отпечатков пальцев. Кто-то вцепился так, будто держался за жизнь. И на спине, кажется, царапины — я чувствовал, как саднит при каждом движении.

— Ебаный в рот, — я провел ладонью по лицу, чувствуя, как щетина колет пальцы. Похмелье было злым. Не обычным, когда перебрал с виски на пустой желудок. Нет. Это было что-то другое. Голова гудела так, будто вчера я не пил, а нюхал что-то потяжелее. Или мне подмешали. Я попытался восстановить хронологию. Собрал всех на яхте. Отплыли вечером. Шампанское на палубе, потом зашли в салон. Потом появились... новые лица. Две девчонки. Точно. Не из моей компании. Откуда они взялись? Одна — с кудрями. Та, что... Стоп. Две девчонки. Одна досталась мне. Вторая — Дамиру.

Я рывком натянул брюки, даже не застегивая, накинул рубашку. Шатаясь, как после нокаута, вышел в коридор. Общая каюта встречала меня картиной маслом. Гер спал, обнимая пустую бутылку из-под шампанского, как любимую женщину. Его лицо было в каком-то соусе, рубашка задралась до подмышек, открывая бледный живот. Кристина — видимо, она — валялась в кресле, раскинув ноги так, что юбка задралась до пояса, и храпела, открыв рот. Ее идеальная укладка превратилась в нечто инопланетное. На остальных диванах тоже кто-то спал — я мельком узнал Димку с его сосками, еще пару лиц, но вникать не хотел. Мне нужен был Дамир.

Я нашел его на палубе. Он стоял, оперевшись на поручни, и смотрел на воду. Тоже без рубашки, в одних джинсах, застегнутых на две пуговицы из пяти. Волосы — черные, всегда идеально зачесанные — сейчас торчали в разные стороны, как после электрического разряда.

— Ты живой? — спросил я, подходя. Он обернулся. Лицо у него было такое же, как у меня, наверное, — серое, опухшее, с красными глазами и выражением глубокого офигевания.
— Не уверен, — голос у него был хриплый, как у заядлого курильщика. — Что вчера было, Леон?
— А я у тебя хотел спросить.

Мы переглянулись. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как утренний туман над рекой.

— Я ничего не помню, — сказал Дамир медленно, как будто проверял каждое слово на ощупь. — Вообще. После... ну, после того как мы зашли в салон.
— После того как появились девчонки?
— Какие девчонки? — он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то на китайском.
— Блядь, Дамир. Девчонки. Две. Одна твоя, вторая моя.
Он уставился на меня, хлопая красными глазами.
— Какие, нахер, девчонки? У меня в голове — белый шум. Я помню, что пил. Помню, что играли в покер. А потом — провал. Как будто выключили.
— И ты не помнишь, как трахал кого-то? — спросил я прямо. Дамир замер. Медленно опустил взгляд на свои джинсы. Потом поднял руку, повертел перед лицом.
— Я помню... — начал он, и в голосе появилась неуверенность. — Какие-то волосы. Прямые. Светлые. И запах... цветочный, какой-то. И все. Он посмотрел на меня.
— А ты? Я закрыл глаза. Кудри. Русые кудри. И тело, которое изгибалось подо мной. И крик. Имя мое, повторенное столько раз, что оно стало мантрой.
— Кудри, — сказал я. — Русые. До пояса. Помню их.
— И все?
— И то, что было хорошо, — я открыл глаза. — Блядь, очень хорошо. Судя по ощущениям.
Дамир хмыкнул. Но не весело.
— А вот где эти девчонки сейчас? — спросил он. Мы синхронно оглянулись на каюту. Потом на палубу. Потом на причал, где утреннее солнце уже золотило доски настила.
— Их нет, — сказал я. До меня начало доходить. — И вещей их нет.
— И хрен их знает, кто они вообще.

Мы замолчали. Утренняя тишина давила на уши. Только чайки кричали где-то над водой, и где-то вдалеке гудел катер.
— Леон, — Дамир повернулся ко мне, и в его голосе появилось то, что я редко слышал у этого циничного, прожженного хера. Тревога. — Я вообще ничего не помню. После того, как мы сели играть. Вообще нихера. Как будто кто-то взял и стер пленку.
— И у меня так же, — я потер переносицу, пытаясь соображать, но мозг был ватным.
— Слушай, а что мы пили?
— Все подряд. Шампанское, виски, текилу. Гер еще какой-то пунш мутил.
— Кто наливал?
— Все.
— То есть контроль был никакой.
— Леон, это была твоя тусовка, а не операция, — раздраженно бросил Дамир.
— Вот именно — моя, — я посмотрел на него тяжело. — И у меня вчера после второго бокала шампанского было такое состояние, будто я принял колесо. Эйфория, потом отключка. Ты такое чувствовал?

Дамир молчал. Потом медленно кивнул.
— Я думал, это виски так ударил.
— Виски так не бьет. Не с первого бокала.

Мы переглянулись. Оба поняли одновременно.

— Кто-то подсыпал, — сказал Дамир.
— Вопрос — кто и зачем, — я откинулся на поручни, чувствуя, как утреннее солнце давит на глаза, и голос мой стал жестче. — И где эти две девочки, которые пришли неизвестно откуда, оттрахали нас вусмерть, а наутро испарились.
— Ты думаешь, они?
— А ты нет?
Дамир закусил губу. На его лице читалась борьба — между желанием не верить и логикой, которая била наотмашь.
— Бабы, которые подсыпают мужикам колеса, чтобы оттрахать их и сбежать под утро... — он покачал головой. — Звучит как бред.
— А выглядит как факт, — я потер синяк на бедре, который все еще ныл. — Она вцепилась в меня так, будто я был последним мужиком на земле. И судя по тому, что я чувствую сейчас...
Я не договорил. Дамир понял.
— Ладно, — он выпрямился, и в его глазах появился знакомый мне холодный расчет. — Давай по порядку. Кого ты звал?
— Своих. Гер, ты, еще пару ребят. Девчонок натащили гости.
— Кто привел тех двоих?
— Не помню.
— Леон.
— Дамир, я нихера не помню! — я сорвался, потому что голова раскалывалась, а еще это дурацкое чувство, что я что-то важное упустил, что-то, что должно было остаться в памяти, но исчезло.

— Я помню кудри. Помню, как она кричала. Помню, что это было... — я запнулся. — Что это было не просто так.
— В каком смысле?
— В том смысле, что я не трахаю незнакомок без резинки. А судя по ощущениям... — я замолчал. Дамир присвистнул.
— Блядь, Леон.
— Знаю.

Мы снова замолчали. Где-то внизу кто-то зашевелился, послышались голоса, звон посуды. Компания просыпалась.

— Нужно найти этих девчонок, — сказал я. — Узнать, кто они, откуда, и что вчера произошло.
— И что ты им скажешь? — Дамир усмехнулся, но без веселья. — «Извините, я не помню, как трахал вас всю ночь, но не могли бы вы рассказать подробности»?
— Скажу, что хочу понять, кто подсыпал мне колеса в мой же алкоголь на моей же яхте, — отрезал я. — И если это они — выясню, зачем.

Дамир кивнул. Посмотрел на воду, потом на меня.

— А если не они? Если кто-то из наших?
— Тогда разговор будет еще интереснее.

Я повернулся и пошел в каюту. Нужно было будить Гера и остальных. И найти хоть какую-то зацепку. На пороге я остановился.

— Дамир.
— Что?
— Ты хоть имя ее помнишь? Ну, той, что была с тобой?

Он задумался. Лицо его скривилось от напряжения — я видел, как он пытается вытащить из провала памяти хоть что-то.

— Ксюша, — сказал он наконец неуверенно. — Кажется, Ксюша.

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить имя своей. Ничего. Только кудри. Только крик. Только ее голос, который повторял мое имя, как молитву.
— А твою как звали? — спросил Дамир.
— Не помню, — сказал я и пошел будить своих людей.

Визуализация. Леон

Глава 6. Город просыпается

Я зашел в каюту. Гер уже встал. Он стоял посреди разгрома, пошатываясь, и смотрел перед собой с таким же охеревшим видом, как у меня полчаса назад. Рубашка на нем была застегнута криво — пуговица на пуговицу не попадала, отчего воротник торчал вбок, как крыло подбитой птицы. Волосы, всегда аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, а на щеке красовался отпечаток чего-то — то ли подушки, то ли чьей-то подошвы.

— Леон, — голос у него был хриплый, с надрывом, как у человека, который только что вылез из могилы. — Какого хуя…

Он провел ладонью по лицу, размазывая остатки ночи.

— Я блядь как будто стал лепешкой под слоном.
— Бля, значит не ты подсыпал? — выпалил я, глядя ему в глаза. Гер замер. Посмотрел на меня так, будто я спросил, не убивал ли он по ночам котят.

— Я похож на урода? — голос его стал жестче, хотя хрипота никуда не делась. — На Ибице прикололся, на этом всё. Мне нахуя такое сейчас? Мне не 18 лет, а 26 уже. Я из этого дерьма вырос лет пять назад.

Я выдохнул. Гер — старый друг. Если он говорит, что не он, значит не он. У него свои тараканы, но подсыпать колеса в чужой алкоголь — это не его метод. Тем более на моей яхте.

— Блядь, Герман, тогда кто? — я чувствовал, как злость поднимается из груди, смешиваясь с тошнотой и пульсирующей болью в висках.

— Хер его знает, — он покачал головой и, пошатываясь, побрел к выходу. — Пойдем, посмотрим, кто вообще в живых остался.

Мы вышли в общий салон. Зрелище было то еще. Яхта напоминала поле боя после того, как армия проиграла войну. Тела валялись везде — на диванах, в креслах, прямо на полу. Кто-то спал, уткнувшись лицом в столешницу, рядом с недоеденной тарелкой. Кто-то развалился на двух стульях, свесив ноги. Кто-то — я даже не сразу понял, что это человек — лежал под барной стойкой, обнимая пустую бутылку. Я быстро пересчитал. Пятнадцать человек. Плюс мы с Гером. Плюс Дамир на палубе. Нас было много. Слишком много для вчерашнего вечера. Я помнил, что звал человек восемь, не больше. Откуда взялись остальные?

— Суууука, — протянул Гер, глядя на этот бардак. Голос его звучал обреченно. — Отметили подписание контракта и холостяцкую жизнь.
— Это точно, — сказал я, чувствуя, как внутри все сжимается. Контракт. Черт. Я вообще забыл про него. Миллионная сделка, которую я закрыл на прошлой неделе. Ради этого и собрал всех. Чтобы отметить. Чтобы забыть, что блядь отец женить надумал, что порвал с Алиной, а она какк муха, липнет и липнет. И теперь я не помнил ни вечера, ни того, как подписывал контракт, ни того, как праздновал.

— Блядь, — выдохнул я, глядя на это кладбище тел. — Сколько мы вчера выпили?
— Не в выпивке дело, — Гер наконец справился с пуговицами, застегнул рубашку, но воротник все равно торчал криво. Он подошел к бару, налил воды из графина, выпил залпом, поморщился.
— Я после третьего бокала уже нихера не помню. А я, между прочим, пью как лошадь. Меня так просто не вырубить.
— У меня то же самое, — я прислонился к косяку, потому что ноги держали плохо. — После второго бокала шампанского — эйфория, потом провал.
Гер поставил стакан, повернулся ко мне. В его глазах, сквозь похмельную муть, проступило что-то острое.
— Кто-то подмешал, — сказал он. Это был не вопрос.
— Дамир так же думает.
— А где Дамир?
— На палубе. Приходит в себя.

Гер кивнул. Он прошелся по салону, перешагивая через спящие тела, заглянул в углы, приподнял край покрывала на одном из диванов. Я смотрел на него, пытаясь понять, что он ищет.

— Гер, ты чего?

— Считаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Нас было восемь. Ну с девками, которых мы знаем — Кристина, Лера, Мирка и Марина. А тут... — он обвел рукой салон. — Пятнадцать. Откуда еще семь?

Я задумался. В голове было пусто, как в выключенном компьютере.

— Помню, что вышли на палубу, — сказал я медленно, пытаясь вытащить из провала хоть что-то. — Там были... какие-то девчонки. Две. Не наши.
— Девчонки?
— Да. Одна с кудрями. Русые, длинные. Вторая — светлые волосы, прямые. Они... они пришли откуда-то. Я их не звал.

Гер остановился. Повернулся ко мне медленно.
— И что дальше?
— Дальше — темнота. Помню только... — я запнулся.
— Что?
— Кудри. И... — я потер лицо. — Блядь, Гер, я трахал одну из них. Или не одну. Я вообще не помню. Но чувствую себя так, будто меня выжали.

Гер присвистнул.

— А где они сейчас?
— Свалили. Под утро. Дамир свою тоже не нашел.
— Значит, две неизвестные девки, которые пришли неизвестно откуда, оттрахали двух главных виновников торжества и свалили в закат, — подвел итог Гер.

Голос у него был ровный, но я знал этот тон. Он просчитывал варианты.

— А все остальные в отключке.
— Да.
— А ты уверен?
— В чем?
— В том, что они были. Может, тебе показалось? Может, это алкогольные глюки?
— Гер, — я спустил брюки на бедре, показывая синяк. — Это не глюки. И на спине царапины. Мне не показалось.

Гер посмотрел на синяк, потом на меня. Выражение его лица изменилось.
— Понял, — сказал он коротко. — Тогда надо найти этих девчонок.
— Дамир сказал, его звали Ксюша. Или ему показалось. Мою — не помню.
— Ксюша, — Гер повторил имя, словно пробуя на вкус. — Хотя бы что-то. И кудри. Искать будем по кудрям и синякам на мужицких бедрах?
— А ты предлагаешь что?
— Предлагаю разбудить этих, — он кивнул на спящие тела, — и узнать, что они вообще помнят. Кто-то же должен был видеть этих девчонок. Или знать, откуда они взялись.

Я кивнул. Гер прав. Нужно было действовать.

— Буди, — сказал я, чувствуя, как головная боль отступает перед холодной злостью. — Всех буди. И чтобы никто не ушел, пока не расскажет, что вчера было.
— А если кто-то из них сами подсыпал?
— Тогда этот кто-то будет очень сильно жалеть, что сегодня проснулся.
Гер усмехнулся — жестко, без веселья.
— Люблю тебя в таком настроении, — сказал он и пошел будить спящих.

Я остался у бара, глядя на пустые бутылки, разбросанные бокалы, окурки в пепельницах. Где-то среди этого хаоса была зацепка. Должна быть. Моя яхта. Моя тусовка. Мой контракт. И какая-то девчонка с кудрями, которая провела со мной ночь, а наутро исчезла, даже не оставив имени. Я провел пальцами по синяку на бедре. Он ныл, напоминая, что все было не понарошку.

— Кто же ты, черт возьми, — прошептал я, глядя в мутное окно на утреннюю Москву-реку. Ответа не было.

Глава 7. Отец

Тишину и стоны людей разрезал звонок.

Я вытащил телефон из кармана брюк — экран горел ярко, высвечивая имя, от которого внутри все похолодело. Отец.

— Сука, только не он, — выдохнул я, глядя на экран.

Артур Маркович Островский. Мой отец. Его брат, Геворг Маркович — отец Дамира. Мы с Дамиром двоюродные братья и по совместительству два гендиректора фирмы «ОстроСтрой». Компания — лидер на строительном рынке по всей России. Буквально неделю назад заключили договор на строительство набережной. Многомиллиардный проект в Москве.

Компанию с нуля создали наши отцы. Сейчас офис находится в главной башне Москва-Сити, в Федерации.

Я взял трубку, чувствуя, что субботнее утро только что перестало быть моим.

— Да, отец.
— Леон, какого хера, где ты шляешься? — голос отца был таким, будто он готов был пробить трубку насквозь.
— Пап, отдыхал, отмечал подписание контракта, — я старался, чтобы голос звучал ровно, хотя во рту пересохло, а голова пульсировала в такт каждому слову отца. — Целую неделю впахивал, сейчас суббота.
— Шлюх трахали снова? — прямота отца всегда была фирменной. Он не ходил вокруг да около, рубил с плеча.
— Пап, — я потер переносицу, чувствуя, как в висках стучит.
— Дамир тоже с тобой?
Я оглянулся на салон, где Гер уже начал расталкивать спящих. Дамира видно не было — он все еще торчал на палубе, наверное.

— Да, — ответил я, потому что врать было бесполезно.
— Через два часа жду в кабинете.
— Но...
— Без «но»! — голос отца резанул так, что я невольно отстранил трубку от уха. — Что б были оба! Гендиректоры! Тьфу!

Он бросил трубку. Я смотрел на погасший экран, чувствуя, как внутри смешиваются тошнота, злость и тоскливое понимание, что два часа — это не время для похмелья.

— Леон, ты чего побелел? — Гер подошел ко мне, оставив на время попытки разбудить остальных. — Отец звонил?
— Через два часа в кабинете быть, — сказал я, чувствуя, как слова выходят сквозь зубы. — Нам с Дамиром.
Гер присвистнул.
— Охренеть у вас семейка.
— Не то слово.

Я повернулся к выходу на палубу. Дамир стоял там же, где я его оставил, оперевшись на поручни. Его плечи были напряжены, и даже со спины было видно, что он услышал разговор — или догадался.

— Дамир! — крикнул я, выходя на палубу. — Ты слышал?
Он обернулся. Лицо у него было еще более серое, чем раньше.
— Слышал, как ты орал на всю яхту, — сказал он мрачно. — Дядя Артур звонил?
— Через два часа у него. В кабинете. В Сити.

Дамир выругался — длинно, сочно, с привлечением всех родственников, включая тех, кто еще не родился.

— Я в таком состоянии на люди выходить не могу, — сказал он, проводя рукой по лицу. — У меня глаза краснее, чем у вампира после обеда.
— У меня тоже, — я оперся на поручни рядом с ним. — Но выбора нет. Ты моего отца знаешь. Он если сказал «через два часа», значит, опоздание на минуту — и мы услышим все, что он думает о нашей профессиональной пригодности, личной жизни и способности размножаться.

Дамир криво усмехнулся.

— Он всегда умел подбирать слова.
Мы замолчали. Где-то внизу, в салоне, послышались голоса — Гер кого-то растолкал, и этот кто-то издавал звуки, похожие на предсмертные.

— Дамир, — сказал я, не глядя на брата. — Ты хоть что-нибудь вспомнил? Он молчал долго. Потом достал пачку сигарет, закурил, жадно затягиваясь.
— Ксюша, — сказал он на выдохе, и дым смешался с утренним туманом над рекой. — Ее точно звали Ксюша. Я вспомнил, как она смеялась. Звонко так, беззаботно. Как будто у нее не было ни одной проблемы в жизни.
— А мою?
— Твою не помню. Но помню, что она была с кудрями. И что ты с ней... — он запнулся. — Что? — Ничего, — он затянулся снова. — Просто ты смотрел на нее так, будто она была единственным человеком на яхте. Я нахмурился.
— В каком смысле?
— В прямом. Я помню, как ты сидел с ней на диване и при всех взглядом раздевал, но...не так как обычно, а со вкусом что ли, смакуя... — он усмехнулся, но без обычного цинизма.
— Я ничего не помню, — отрезал я, хотя внутри что-то кольнуло.
— Знаю, — Дамир потушил сигарету о поручни. — Ладно, надо ехать. Твой отец ждать не будет. Наверняка уже и мой в кккурсе
— Слушай, а как мы доедем? Я за руль в таком состоянии...
— Вызовем такси, — Дамир уже набирал номер. — Яхту на кого-то оставим. Гер останется, пусть разбирается с этим... — он кивнул в сторону салона, откуда доносились стоны пробуждающихся.

— Гер, — крикнул я в салон, — ты как, сможешь тут навести порядок?
Гер высунулся из двери. На его лице читалось все, что он думает о нашей просьбе, но он кивнул.
— Давайте, — сказал он. — Разбирайтесь с вашим семейным счастьем. А я тут... допрошу выживших.

— Найди этих девчонок, — сказал я, глядя ему в глаза. — Хотя бы узнай, кто они.
— Постараюсь

Мы с Дамиром быстро привели себя в порядок настолько, насколько это было возможно. Я натянул чистую рубашку из шкафа в каюте — благо на яхте всегда был запас. Дамир сделал то же самое. В зеркале мы выглядели как зомби, которых нарядили для светского выхода.

— Надо было кофе найти, — сказал Дамир, морщась от головной боли.
— Найдем по дороге.

Мы спустились по трапу на причал. Утреннее солнце уже поднялось выше, и город просыпался — чайки орали над водой, где-то гудели машины, из прибрежных кафе пахло свежей выпечкой. Такси уже ждало — черный «Мерседес», стандартный вызов.

— В Москва-Сити, — сказал Дамир водителю, когда мы забрались на заднее сиденье. — Федерация, башня «Восток».

— Понял, — водитель тронулся.

Я откинулся на спинку, закрыл глаза. Голова гудела, во рту все еще был тот самый мерзкий привкус, а на бедре ныл синяк — отпечатки чужих пальцев. Кто же ты? Я пытался вытащить из памяти хоть что-то — лицо, имя, голос. Ничего. Только кудри. Русые, волнистые, длинные. И ощущение — странное, липкое, которое не отпускало.

— Леон, — Дамир тронул меня за плечо. — Ты как?
— Живой, — открыл я глаза. — А ты?
— Дядя Артур нас убьет, — сказал он с такой уверенностью, будто говорил о погоде на завтра. — Я по глазам твоим вижу, что мы в таком состоянии, что даже отчет вчерашний не вспомним.
— Какой отчет?
— Вот именно, — Дамир вздохнул. — Контракт на набережную, Леон. Мы его в пятницу подписали. А сегодня, судя по звонку дяди Артура, что-то пошло не так.

Я выругался. Контракт. Конечно. Отец не просто так вызвал в субботу утром. Что-то случилось.

— Думаешь, проблемы?
— Уверен, — Дамир потер переносицу. — И мы едем к нему с похмелья, ничего не помня о вчерашнем вечере, с синяками от неизвестных баб и с провалами в памяти.
— Отличная суббота, — сказал я, глядя в окно. Москва проплывала мимо — набережные, мосты, высотки. Мы ехали в самое сердце делового центра, к отцу, который терпеть не мог, когда его подводили. А я подвел. Не помнил даже, как праздновал успех, который должен был стать триумфом. И где-то в этом городе ходила девчонка с русыми кудрями, которая знала, что было вчера. Которая видела меня в том состоянии, которое я не мог вспомнить. Я найду ее. Обязательно найду. Но сначала — разговор с отцом.

Глава 8. Баня

Мы вывалились в приемную.

Секретаря не было — выходной у всех нормальных людей. В субботу здесь должно быть пусто, но кабинет отца горел светом, и я знал, что это значит: он нас ждал. И ждал не просто так.

— Отец... — сказал я, толкая тяжелую дверь. Я вошел в кабинет. За столом сидел не только мой отец. Геворг Маркович. Отец Дамира. Мой дядя. Он сидел в кресле у окна, поджав губы, и смотрел на нас с таким выражением, будто мы пришли просить милостыню, а не отчитываться о работе. В руках он держал планшет, но я был уверен — он его даже не видел. Весь его взгляд был сосредоточен на нас. На наших помятых лицах, рубашках, красных глазах.

— Здравствуй, дядя, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовал. Дамир встал рядом со мной. Мы стояли перед двумя старшими Островскими, как нашкодившие школьники. Мда. Чувство будто тебе пятнадцать, и тебя вызвали к директору за драку. Хотя на минуточку нам с Дамиром по двадцать семь. Генеральные директора строительной компании номер один в стране. А чувствуем себя так, будто сейчас начнут линейкой по рукам бить.

— Вы охренели? — спросил мой отец. Он не повышал голоса. Он вообще редко повышал — у него был тот самый тон, от которого хотелось вжаться в пол, даже если ты не виноват. — Это что за вид?

Отец сидел за своим огромным столом из темного дерева — монолит, который он привез из какого-то итальянского монастыря, закрытого на реставрацию. За его спиной — панорамное окно на всю стену, Москва-Сити внизу, как на ладони. Башни, шпили, стекло и бетон. Наше все.

— Ну я же сказал, отмечали, — я старался говорить спокойно, хотя голос все равно звучал хрипло. — Суббота же. Контракт заключен. Все хорошо.

Отец медленно снял очки. Положил их на стол. Посмотрел на меня так, будто я только что сказал, что собираюсь продать компанию и уйти в монахи.

— Да, — сказал он тихо. — Гендиректора в хлам пьяные, когда на носу подписание допсоглашений?

Я замер. Допсоглашения? Мы с Дамиром переглянулись. В его глазах я прочитал то же, что чувствовал сам — полный ноль. Никаких допсоглашений. Никаких бумаг. Только вчерашний провал и утренняя тошнота.

— К понедельнику будем огурчиками, — встрял Дамир, и я понял, что он пытается разрядить обстановку. Голос у него был бодрый, но я-то видел, как побелели его костяшки, когда он сжал руки в замок. Отец посмотрел на него. Потом на меня. Я по глазам отца видел — нам точно хана. Этот взгляд я знал с детства. Сначала тишина, потом приговор.

— Так, — сказал Артур Маркович, и его голос стал жестким, как бетон, которым мы торгуем. — Все. Ваши гулянки меня достали.

Он перевел взгляд на брата. Геворг Маркович молча кивнул — они уже все обсудили до нас.

— Жениться, — сказал отец. Тишина повисла такая, что стало слышно, как гудит кондиционер где-то под потолком.

— Нет, — сказали мы хором. Слишком быстро. Слишком громко.

— Отец, — я шагнул вперед, чувствуя, как похмелье отступает перед злостью. — Всего двадцать семь. Работу работаем. Контракты заключаем. По графикам вывели компанию на первое место только за полтора года, как мы на своих местах. Что не так?

Я говорил, и сам верил в каждое слово. Потому что это была правда. Мы с Дамиром взяли компанию, когда она пробуксовывала, и за восемнадцать месяцев сделали ее лидером рынка. Тендеры, подряды, миллиардные контракты. Мы пахали. Мы не спали ночами. Мы выгрызали каждый проект зубами. И вот теперь — жениться?

— Все не так! — отец ударил ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы планшет на столе дяди подпрыгнул. — Ключевая компания, а два гендиректора — оболтусы! Вы — лицо компании!

Он встал из-за стола. Подошел к окну, встал спиной к нам. В его фигуре было что-то от той самой башни, в которой мы находились — жесткое, несгибаемое, выстроенное по чертежам, где нет места ошибке.

— Вы думаете, контракты заключаются на бумаге? — сказал он, не оборачиваясь. — Контракты заключаются в головах. Партнеры смотрят на вас. Они видят лицо компании. А что они видят?

Он резко обернулся.

— Двадцатисемилетних мальчиков, которые в субботу утром приходят в офис с красными глазами, в мятой одежде, с синяками на шее!

Я машинально поднес руку к шее. Синяк? Я посмотрел на Дамира — он слегка покачал головой. Нет. Откуда? Потом вспомнил. Царапины на спине. Пальцы, вцепившиеся в бедра. Может, и на шее что-то осталось. Чертова девчонка.

— Мы не...

— Молчать! — рявкнул отец, и я замолчал. — Я слушал ваши оправдания два года. Два года, Леон! Вы сделали компанию лидером — да, я не спорю. Но вы же не можете остановиться ни на минуту! Вам обязательно нужно каждый успех залить виски и завалить бабами!

— Артур, — тихо сказал Геворг Маркович, впервые подав голос. — Может, не с утра?
— С утра! — отец перевел дыхание. — Потому что к понедельнику у нас встреча с инвесторами. И они хотят видеть не раздолбаев, а серьезных людей. Семейных.
— Семейных? — я не поверил своим ушам.
— Семейных, — повторил отец, и в его голосе прозвучало что-то такое, что я не слышал давно. Усталость. — Потому что когда мужик женат, у него есть якорь. Он не скачет по ночным клубам, не просыпается в неизвестных местах, не подписывает бумаги с бодуна.
— Какие бумаги? — спросил Дамир, и в его голосе прозвучала тревога. Отец посмотрел на него. Потом на меня.
— Допсоглашение, которое должно было лежать у меня на столе вчера вечером, до сих пор не подписано, — сказал он. — Потому что вы оба решили, что успех можно отмечать, не закончив работу.
— Какое допсоглашение? — я чувствовал, как внутри все холодеет.
— С городом, — ответил Геворг Маркович. — По набережной. Дополнительные условия по срокам. Их нужно было согласовать в пятницу.
— В пятницу мы подписывали контракт, — сказал я медленно. — Основной.
— И допы к нему, — отец вернулся за стол, надел очки. Посмотрел на меня поверх стекол. — Которые теперь повисли в воздухе, потому что один мой гениальный сын и не менее гениальный племянник решили, что можно расслабиться на день раньше.

Я стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Допсоглашения. Я не помнил никаких допсоглашений. Я не помнил ничего после второго бокала шампанского.

— Отец, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Я подпишу их сегодня.
— Сегодня суббота, — отрезал он. — В мэрии никого нет.
— В понедельник утром.
— В понедельник утром у нас встреча с инвесторами. Которые, между прочим, тоже семейные люди. Которые любят иметь дело с теми, у кого в жизни есть порядок.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом кондиционера и где-то далеко внизу — шумом города.

— Жениться, — сказал отец снова. — Оба. До конца года. Это не обсуждается.
— Артур, может, найдем компромисс? — Геворг Маркович попытался смягчить, но я видел, что он не сильно настроен нам помогать.
— Компромисс? — отец снял очки, потер переносицу. — Хорошо. Компромисс. Не до конца года. До конца месяца.

— Это невозможно, — вырвалось у меня.
— Возможно, — отец посмотрел на меня тяжело. — Ты — Островский. Ты — лицо компании. Ты — мой сын. Если ты не можешь навести порядок в своей личной жизни, я наведу.
— Каким образом? — спросил Дамир, и в его голосе прозвучала та же сталь, что и у отца. Отец усмехнулся. Жестко.
— Найду невест, — сказал он. — Хороших девочек, из приличных семей. С вами познакомлю. Свадьбу организую. Все чин-чинарем.
— То есть ты хочешь нас женить на ком-то, кого мы даже не знаем? — я чувствовал, как злость закипает, перекрывая даже головную боль.

— Я хочу, чтобы вы перестали позорить фамилию, — отец поднялся. — Разговор окончен. В понедельник — подписываете допы. В субботу через две недели — знакомство с девушками.

— А если мы откажемся? — спросил Дамир. Отец посмотрел на него. Потом на меня.
— Тогда я найду других гендиректоров, — сказал он спокойно. — Для «ОстроСтроя».

Я замер. Он не шутил. Я знал этот взгляд, этот тон. Артур Маркович Островский никогда не бросал слов на ветер. Если он сказал — значит, сделает.

— Вы оба талантливые, — продолжил отец, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то похожее на усталую гордость. — Я не спорю. Вы вывели компанию на первое место. Но вы не можете вечно быть мальчишками. Время становиться мужчинами.

Он сел за стол, взял какие-то бумаги, давая понять, что аудиенция окончена.

— В понедельник, — сказал он, не поднимая глаз. — Допсоглашения. В субботу через две недели — знакомство. Все.

Мы с Дамиром переглянулись. В его глазах я видел то же, что чувствовал сам — бешенство, смешанное с бессилием.

— До свидания, — сказал я сквозь зубы и вышел из кабинета. Дамир — за мной.

Дверь закрылась за нами с глухим щелчком, и мы остались в пустой приемной. Субботнее солнце светило через стеклянные стены, отражаясь от хромовых панелей.

— Ты это слышал? — спросил Дамир, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости.
— Слышал, — я прислонился к стене, чувствуя, как голова снова начинает раскалываться. — До конца месяца, Леон. Он дает нам две недели, чтобы найти невест. Или он найдет их сам.
— Я не женюсь на ком-то, кого он выберет, — сказал я.
— А я не женюсь вообще, — отрезал Дамир. — Но выбор у нас, кажется, небольшой.

Я закрыл глаза. Перед глазами все еще стояли кудри. Русые, волнистые, длинные. И голос, который шептал мое имя. Кто же ты?

— Нам нужно найти этих девчонок, — сказал я, открывая глаза. — Сегодня же.
— Думаешь, это они подсыпали?
— Не знаю. Но они были там. Они видели, что происходило. Может, они помнят то, что не помним мы.
— И что нам это даст?
— Хотя бы то, что мы узнаем, почему у нас провалы в памяти. И может быть... — я замолчал.
— Что?
— Может быть, одна из них сможет сыграть роль невесты, — сказал я, и слова прозвучали горько. — Чтобы отец отстал.

Дамир посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — понимание, может быть, согласие.

— Ты серьезно?
— А у нас есть другие варианты?

Он молчал долго. Потом выругался — тихо, зло, с чувством.
— Ксюша, — сказал он. — Я вспомнил имя. Значит, смогу найти и остальное.
— Тогда поехали, — я толкнул дверь на выход. — Надо успеть, пока Гер не разогнал всю компанию. Мы вышли в коридор, и лифт уже ждал нас — стеклянная кабина, которая срывалась вниз, в город, где где-то среди миллионов людей ходила девчонка с русыми кудрями. Та, которая знала, что случилось той ночью. Та, которая, возможно, была моим единственным шансом.

Лифт уже спускался вниз, когда я набрал Германа.

— Гер, ну что?
Трубка хрипела, и я слышал на заднем плане голоса — кто-то стонал, кто-то матерился, кто-то требовал воды. На яхте явно начинался тяжелый коллективный отходняк.
— Отбой, — голос Гера звучал устало, но с облегчением. — Выяснил. Никто не подсыпал.
Я замер.
— В смысле?
— Скорее всего, паль в коробке, — Гер говорил быстро, как будто сам еще переваривал информацию. — Везли через Бангладеш наш ящик. Я тут допросил Кристину — она вспомнила, что мы открыли новую бутылку виски. Ту, которую ты привез из последней поездки.

Я нахмурился. Виски. Да, я привез ящик пару недель назад. Подарок от какого-то поставщика, который хотел войти в долю. Я даже не помнил его имени — отдал ребятам на склад, и все.

— И? — спросил я, хотя уже догадывался.
— И, скорее всего, впрыснули что-то туда, — сказал Гер. — До того, как ящик попал к нам. На производстве или на перевалочке. Ребята проверили остатки — у всех, кто пил из этой бутылки, полный провал. Кто пил другое — помнят вечер.
— А те девчонки? — спросил Дамир, который слушал в пол-уха, прижавшись к трубке.
— Пили вроде как то же самое, — ответил Гер. — Они в отключке так же, как и вы. Просто пришли позже и ушли раньше.

Я выдохнул. Не подсыпали. Значит, не они. Просто... не повезло. Или повезло, если считать ту ночь. — Ну пиздец, — сказал я, чувствуя, как напряжение, которое держало меня все утро, начинает отпускать. — Больше у того поставщика не закупаемся. Нахер надо.
— И то верно, — Гер хмыкнул, и в его голосе появились нотки той самой деловой хватки, за которую я его ценил. — А я для своих клубов закупил, так что дел вагон. Буду списывать и, сука, деньги выбивать у этого юмориста-поставщика. Блядь.

Я представил, как Гер сейчас выглядит — помятый, злой, но уже включивший режим «бизнес». Он умел переключаться быстрее, чем кто-либо из нас. Потому что клубы — это его империя, и там не было места ошибкам. Тем более таким — с подмешанным дерьмом в элитном виски.

— Ооо, Герман, — я почувствовал, как впервые за утро на лице появляется подобие улыбки. — Удачи. Если что, свисти — подъедем, посудачим.
— Окей, — голос Гера потеплел. — Вы там с отцом как?
— Потом расскажу, — сказал я, потому что говорить об этом сейчас не было сил. — Давай, разбирайся.
— Удачи, Леон.

Он отключился. Я убрал телефон, посмотрел на Дамира. Лифт уже проехал половину башни, за стеклом мелькали этажи, где-то внизу уже была видна земля.

— Ну что? — спросил Дамир.
— Не подсыпали, — сказал я. — Паль в виски. Тот ящик, что я привез.

Дамир выдохнул. Долго, шумно.

— Блядь, — сказал он. — А я уже думал... — он не договорил.
— Я тоже, — признался я. — Думал, эти девчонки... ну, сами понимаешь.
— А они просто не вовремя зашли, — Дамир усмехнулся, но без радости. — Выпили отравы, потрахались с двумя обдолбанными гендиректорами и ушли в закат.
— И даже не помнят этого, скорее всего, — добавил я.

Мы замолчали. Лифт мягко остановился, двери открылись в просторный холл. Субботняя Москва-Сити была почти пустой — охранники на постах, редкие уборщики, тишина, нарушаемая только эхом наших шагов.

— Дамир, — сказал я, когда мы вышли на улицу, и солнце ударило в глаза, заставляя щуриться. — А если они тоже ничего не помнят?
— Кто?
— Девчонки. Если они так же выпили этого виски и у них тоже провалы.

Дамир остановился. Посмотрел на меня.

— Тогда мы никогда не узнаем, что там было на самом деле, — сказал он.

Я кивнул. Странное чувство. Я думал, что найду этих девчонок, вытрясу из них правду, узнаю, кто подсыпал. А оказалось, что подсыпал никто. Просто бракованная партия, кто-то на производстве в Бангладеше решил сэкономить или подшутить. Или убить, хрен разберешь. И теперь эти девчонки — просто две случайные бабы, которые попали не в ту компанию, не в тот вечер, не в тот алкоголь. Как и мы.

— Леон, — Дамир тронул меня за плечо. — А что отец сказал про женитьбу? Ты серьезно думаешь про эту... как ее...
— Я не знаю, как ее зовут, — сказал я. — Но если она тоже ничего не помнит, то...
— То что?
— То, может, это и к лучшему, — я посмотрел на башни Сити, которые уходили в небо, стеклянные, холодные, чужие. — Встретились, потрахались, разбежались. Никто никому ничего не должен.

— И ты готов жениться на ней, чтобы отец отстал? На девушке, которую ты не помнишь и которая не помнит тебя?

Я промолчал. Потому что не знал ответа. Потому что внутри, глубоко, там, где похмелье и усталость не могли затмить что-то другое, сидело странное чувство.

— Давай сначала найдем их, — сказал я наконец. — А потом решим.
— И как мы их найдем? — спросил Дамир. — Ты видел Москву? Тут миллион баб с русыми кудрями.

Я достал телефон. Набрал сообщение Геру. «Гер, у тебя есть видео с камер на яхте? Ночные?»
Через минуту пришел ответ. «Сейчас гляну. Камеры на палубе и в салоне должны были писать. Дам знать».

Я убрал телефон.

— У нас есть камеры, — сказал я Дамиру. — Найдем их по записи.
— И что мы им скажем? — Дамир усмехнулся. — «Здравствуйте, мы те двое, с которыми вы провели ночь, но мы ничего не помним, а вы, кстати, помните? А если нет, то не хотите ли выйти замуж?»

— Примерно так, лучше уж они, чем какие то левые бабы по знакомству от отца, — я хлопнул его по плечу. — Пошли, надо прийти в себя до понедельника. И до субботы через две недели.

Мы пошли к парковке, где нас ждала машина — вызванная еще из офиса. Водитель уже сидел за рулем, делая вид, что не замечает нашего вида.

— Куда? — спросил он, когда мы забрались на заднее сиденье.
— В спа, — сказал Дамир. — В ближайшее нормальное спа. Нам нужно привести себя в порядок.
— В баню, — поправил я. — С паром. Чтобы выпарить из себя эту дрянь.
— В баню, — согласился Дамир. — И баб чтобы не было.

Водитель кивнул и тронулся. Я откинулся на спинку, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникли кудри. Русые, длинные, волнистые. И голос. Тихий, который шептал мое имя. Катя. Откуда взялось это имя? Я открыл глаза.

— Дамир, — сказал я. — Ее, кажется, звали Катя.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — я снова закрыл глаза. — Просто... всплыло. Катя.

Теперь у меня было имя. И кудри. И чувство, что этой ночью случилось что-то, что я не имею права забывать. И я это вспомню. Обязательно. А пока — баня. И чтобы никаких баб.

Водитель вырулил на набережную, и Москва-река блеснула под солнцем — спокойная, равнодушная, хранящая секреты прошедшей ночи.


Мы завалились в баню. Не в какую-то вычурную, с мраморными фонтанами и шепчущимися администраторшами, а в нашу — старую, проверенную, на окраине Серебряного Бора. Хозяйский комплекс, закрытый от чужих глаз. Парная там — зверь, с дровяной печью, которая дает такой жар, что кости плавятся. И никого, кроме нас. Я скинул рубашку прямо в предбаннике, даже не глядя, куда она упала. В зеркале мелькнул мой торс — и я замер. На спине, от лопаток до поясницы, красовались длинные алые полосы. Царапины. Глубокие. Будто кто-то вцепился ногтями и не отпускал, пока мы летели в пропасть.

— Ого, — Дамир присвистнул, заходя следом. — Твоя кудрявая явно не хотела, чтобы ты забыл.

Я промолчал. Провел пальцами по следам — они горели, отзываясь странной, почти болезненной гордостью. Не помню лица, но тело помнило всё. Пар ударил в лицо, когда мы зашли в предбанник. Жарко. Хорошо. Я сел на лавку, выдохнул, чувствуя, как пот выступает на лбу, как вместе с ним выходит вся мерзость последних часов. Дамир бросил на камни ковш воды — пар рванул вверх, обжигая ноздри. В тишине только шипение и наше дыхание.

— Звони Геру, — сказал он, садясь напротив. Я взял телефон. Экран блестел от влаги. Нажал на вызов.
— Гер, ну что? Что есть? В трубке послышался шум, потом его голос — хриплый, с нотками странного веселья.

— Есть пару кадров, но камеры... — он запнулся. — Замыленные. Похоже, крякнулись.
Я сделал скрины, сейчас пришлю. Я ждал, чувствуя, как сердце — не от бани, нет — начинает стучать быстрее.

— Две девки сочные, конечно, были, — голос Гера стал мягче, почти мечтательным. — Сладкие. Только, блядь, там как порнушка у тебя, Леон. Я не стал смотреть дальше, но блядь... — он сделал паузу, и я услышал, как он затягивается. — Ты походу оторвался за все 27 лет. И девка тоже. Я посмотрел на Дамира.
— Ждём фото, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дамир кивнул, но в его глазах загорелся интерес. Мы сидели в тишине, пар окутывал нас, делая кожу влажной, а мысли — тягучими. Телефон пиликнул. Я открыл сообщение. Первое фото. На нем я сижу на диване, откинувшись на спинку. Рубашка расстегнута, голова запрокинута, глаза закрыты. А на мне — она. Верхом. Ее кудри рассыпались по плечам, падают на лицо, скрывая его. Только подбородок, только губы — приоткрытые, влажные. Мои руки на ее бедрах, пальцы впиваются в кожу. Камера замыленная, будто кто-то протер объектив масляными пальцами, но даже сквозь эту дымку видно: мы — единое целое. Она движется. Я принимаю. Я переключил на следующее. Здесь я уже навалился на нее. Моя спина, царапины, которые я только что видел в зеркале, сейчас — на фото — выглядят как линии, проведенные безумным художником. Ее ноги обхватили мою талию, пальцы ног сжимаются, и видно, как напряжены ее бедра. Лица опять нет. Только волосы — русые, длинные, разметались по подушке, и мои пальцы в них, сжатые в кулак. Третье. Это уже вообще за гранью. Она сидит на моем лице. Я не вижу себя — только ее бедра, сжатые по бокам моей головы, и мои руки, которые держат ее за ягодицы, прижимают, не дают уйти. Ее спина выгнута дугой, кудри падают на голую спину, голова запрокинута, и даже на размытом кадре видно: она кричит. Или стонет. Или теряет сознание. Четвертое. Мы стоим на коленях, она спиной ко мне, моя рука на ее груди, вторая — между ног. Ее голова на моем плече, глаза закрыты, рот открыт. И на этом кадре я вижу профиль. Половину лица. Высокая скула, длинные ресницы, родинка возле губы. Катя. Имя вспыхнуло в голове, как спичка. Я убрал телефон, положил на лавку экраном вниз.

— Ну? — Дамир смотрел на меня, вытирая пот со лба.
— Компромат, — сказал я. — Сука, как компромат.

Дамир протянул руку, взял телефон, открыл фото. Я смотрел, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом уважение, потом — хохот.

— Хера ты развлекся! — он заржал так, что эхо пошло по всей парной.— Один хер лица не видно, но судя по фото, ты прям качественно оттрахал. Ну или она тебя, сука, даже на лице сидела!
— Заткнись, — сказал я без злобы.
— А что? — Дамир вытер слезы, выступившие от смеха. — Я ж говорю, надо найти эту твою кудрявую.
— А твоя где? — я кивнул на телефон. — На видео?
Дамир пролистал, нахмурился.
— Хер там. Камера в салоне, видимо, крякнулась раньше. Только вы двое в кадре. Мы с Ксюшей, ушли куда-то, где камер нет.
— Или камеры просто не дотянули, — я взял телефон, убрал в карман. — Гер сказал, замыленные. Может, от пара, может, от...
— От конденсата, — закончил Дамир. — Яхта, ночь, перепады температур. Обычное дело.
— Значит, опять тупик, — я откинулся на лавку, чувствуя, как жар проникает в кости.
— Не совсем, — Дамир взял ковш, плеснул на камни. Пар рванул с новой силой. — У тебя есть имя. Катя. И кудри. И родинка у губы. А у меня — Ксюша, прямые русые волосы и голос, который я не забуду, даже если захочу.
— И что нам это дает? — я прикрыл глаза.
— Дамир пожал плечами. — Москва, конечно, большая, но не бесконечная. Искать будем. Гер подключится. Кристина там что-то вспомнит. Кто-то же их привел? Не сами же они на яхту запрыгнули?

Я промолчал. В голове, сквозь пар и усталость, крутилось одно и то же имя. Катя. И лицо — пол-лица с фотографии. Родинка у губ. Ресницы. Волосы.

— Леон, — Дамир прервал молчание. — А если мы их найдем? Что дальше?
Я открыл глаза.
— Узнаем, кто они. Узнаем, что было. Может, они помнят больше, чем мы.
— А если не помнят?
— Тогда... — я задумался. — Тогда будем решать по ситуации.
— По ситуации? — Дамир усмехнулся. — Ты хочешь предложить бабе, с которой трахался в отключке и которую не помнишь, сыграть роль твоей невесты, чтобы старики отстали? Звучит как план.

— А у тебя есть лучше?
Дамир молчал. Потом взял еще один ковш, плеснул на камни, и пар заполнил все пространство, скрывая нас друг от друга.
— Нет, — сказал он наконец. — Лучше нет.

Мы сидели в бане, пока кожа не стала красной, а мысли — чистыми. Потом вышли, нырнули в ледяной бассейн, и мир сжался до одного удара сердца. Одеваясь в предбаннике, я посмотрел на телефон. Сообщение от Гера: «Если найду что-то еще — скину. Девки огонь, Леон. Удачи». Я убрал телефон.

— Поехали, — сказал Дамиру. — Надо в себя прийти до понедельника.
— И девок найти до субботы через две недели, — добавил он.

Мы вышли на улицу. Вечер опускался на Москву, солнце садилось за деревьями Серебряного Бора, и где-то там, в городе, ходила девушка с русыми кудрями и родинкой у губы. Которую я не помнил. Которая, может быть, не помнила меня. Но тело помнило.

Глава 9. Видео

Мы выехали на Рублевку, когда солнце уже садилось за деревьями, окрашивая небо в багровый — как тот виски, из-за которого у нас теперь дыры в памяти. Дамир свернул к своим воротам, махнул мне на прощание:

— Как видео посмотришь — скинь пару кадров. Для истории — сказал он в трубку.
— Пошел ты, — ответил я без злобы. Он заржал, и его «Лексус» скрылся за высоким забором.

Мой водитель довез меня до дома — еще пять минут по той же улице, где за каждым деревом прячется чья-то чужая жизнь. Дом встретил тишиной. Прислуга уже разошлась, только охранник на входе кивнул, пропуская. Я прошел в гостиную, скинул куртку на диван, прошел к бару. Налил воды. Только воды. Потому что алкоголь сейчас — последнее, что мне нужно. Не прошло и получаса, как в воротах заурчал двигатель. Герман въехал, припарковался у крыльца.

Я встретил его на пороге.

— Проходи, — сказал я, кивнув в сторону гостиной.
Гер прошел, бросил ключи на столик, достал пачку сигарет. Из кармана куртки он достал флешку — черную, маленькую, похожую на пулю. Протянул мне.

— Держи, — сказал он, выпуская дым в сторону. — Я скопировал все, что нашел. Ваше... ну, вы с ней... — он запнулся, усмехнулся. — Там часа три, наверное. С перерывами. Я взял флешку, сжал в кулаке.

— Огонь трахался, — сказал Гер, глядя на меня, и в его голосе не было насмешки. Только констатация факта. — Такое, блядь, надо помнить.
— Это точно, — я опустился в кресло, кивнул на диван напротив. — Садись. Что еще говорили те, кто на яхте?

Гер сел, закинул ногу на ногу. Затянулся, выпустил дым в потолок. — Откуда там, сука, те, кого не звали? — я посмотрел на него. — И что про девок помнят?

— Дружбанов позвали, да девок побольше, — Гер пожал плечами. — Макс любит трахаться с двумя, тремя, вот и пригнал парочку. Еще друг Димки, который в нефтянке варится. ГрачевОйл, вот его позвал — тоже девок притащил.

— Понятно, — я откинулся на спинку. — А про тех двух? Что говорят?

Гер помолчал, затягиваясь.

— Кристина сказала, что они малолетки какие-то, — он посмотрел на меня, и в его глазах скользнула тень. — Я, говорит, таких в свои клубы не пускаю.
— Не, — я покачал головой. — 22, я точно помню. Она говорила. Не малолетка.
— 22 говоришь... — Гер задумался, потер переносицу. Затянулся, выпустил дым, и в его глазах что-то щелкнуло. — Слушай, а не могли они по ошибке заскочить? Мы ж на стоянке яхту подвинули. Она была вынуждена пришвартоваться на третьем причале, потому что второй причал всегда наш.

Я нахмурился.

— Тааааак, — протянул я, чувствуя, как в голове начинают складываться кусочки. — А чья была та яхта?

Гер потушил сигарету в пепельнице, взял вторую, но не закурил — повертел в пальцах.

— Выясню, — сказал он. — Но вроде как арендованная была. Сейчас июнь, и я подозреваю, не выпускной ли у кого был.

Я замер. Выпускной. Две девчонки, которые влетели на яхту в последнюю секунду, с перепуганными глазами, в шелковых платьях и на шпильках.

— Выпускной, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Институтский.
— Скорее всего, — Гер наконец закурил, щелкнув зажигалкой. — Сейчас самый сезон. И если их яхта стояла на третьем причале, а наша — на втором, они могли перепутать в темноте. Тем более на нервах.

— Значит, они не к нам шли, — я встал, прошелся по комнате. — Они шли на свою яхту. На выпускной. А попали к нам.
— И выпили с вами, потому что вы — первые, кого встретили, — закончил Гер. — Потом добавили того самого виски, который вас всех вырубил, и...
— И случилось то, что случилось, — я остановился у окна. За стеклом темнело. Огни Рублевки зажигались один за другим, превращая шоссе в светящуюся артерию.

— Гер, — я повернулся к нему. — Третьим причалом кто управляет?
— Аренда. Я же говорю, сейчас узнаю, — он уже доставал телефон. — У меня там знакомый есть, диспетчер. Он скажет, кому сдавали в аренду на этот вечер.
— Узнай, — я вернулся в кресло. — Узнай, кто арендовал, какие там были группы, списки, если есть. И про эти два имени — Катя и Ксюша. Может, всплывут.

Гер набирал номер, кивнул, отодвинулся в угол гостиной, чтобы не мешать. Я смотрел на флешку, которая лежала на столике передо мной. Черная, маленькая. В ней — три часа ночи, которую я не помню. Та, которую я должен был забыть, как забывают случайных попутчиц. Но почему-то не могу.

— Леон, — Гер вернулся, убирая телефон. — Диспетчер перезвонит через полчаса, говорит, надо поднять бумаги. Но он помнит, что там была какая-то институтская группа. Выпускной.

— Отлично, — я кивнул. — Тогда будем ждать.

Гер посмотрел на флешку, потом на меня.

— Будешь смотреть? — спросил он, кивнув на экран.
— Буду.
— Мне уйти?
Я помолчал.
— Останься, — сказал я. — Но смотреть буду один. Потом расскажу.
Гер понимающе кивнул. Он знал, когда нужно быть рядом, а когда — не лезть. Он подошел к бару, налил себе виски и устроился в кресле у окна, спиной к экрану.

— Я здесь, — сказал он. — Если что.

Я воткнул флешку в ноутбук, который всегда стоял на столике у дивана. Экран засветился, открылась папка с видеофайлами. Десяток коротких роликов, снятых камерами наблюдения. Каждый подписан временем. Я выбрал тот, где было время около часа ночи. Нажал play. На экране — общая каюта, залитая светом. Люди, бутылки, смех.

Я вижу себя — сижу на диване, рядом Дамир, напротив — какие-то девчонки, которых я не помню. Карты. Покер. Я промотал. Дальше — она. Она смеется, откидывая кудри с плеча, и я вижу, как шелк ее платья скользит по телу. Как огоньки дискотечных прожекторов играют на ее ключицах. Как она смотрит по сторонам — сначала испуганно, потом с любопытством, потом — на меня. Я нажал паузу. Смотрит. Прямо на меня. Сейчас, спустя сутки, когда она уже ушла, растворилась в городе, исчезла, как сон. А я не помню

— Что там? — спросил Гер из своего кресла.
— Ничего, — ответил я. — Еще не началось.

Я нажал play. Дальше было то, что я не хотел показывать никому. Даже Геру. Даже Дамиру. Потому что это было только мое. Только ее. И мое. Я смотрел, как она садится рядом со мной на диван. Как я наклоняюсь к ее уху, что-то шепчу — и она краснеет. Как я беру ее за руку, и ее пальцы сжимаются в ответ. Я смотрел, как мы целуемся впервые. Как ее руки обвивают мою шею. Как мои пальцы скользят по ее спине, спуская лямку платья. Я смотрел, как я беру ее. В первый раз. Во второй. В третий. Как она сидит на моем лице, и я чувствую ее вкус даже сейчас, через экран. Как она вскрикивает, когда я вхожу в нее сзади, и ее кудри рассыпаются по спине, и она кусает губу, чтобы не кричать слишком громко. Как она кончает — раз за разом, и каждый раз я вижу, как ее тело выгибается, как она теряет контроль, как отдается без остатка.

Я смотрел на себя — на того, кто был там, на экране. И я завидовал ему. Потому что он помнил. Потому что он чувствовал. Потому что он держал ее в руках, а я сейчас держу только пустоту. В конце — она спит, свернувшись калачиком на диване, ее кудри разметались по подушке, моя рука на ее талии. А потом камера фиксирует, как я просыпаюсь среди ночи, смотрю на нее, и на моем лице — что-то такое, чего я у себя никогда не видел. Нежность? Растерянность? Что-то, что я не умею называть. Я закрыл ноутбук.

— Ну? — спросил Гер, не оборачиваясь.
— Я ее найду, — сказал я, и голос звучал так, будто я давал клятву. — Найду. И повторю каждый кадр. Потому что такое я хочу помнить.

Гер повернулся, посмотрел на меня долгим взглядом.
— Тогда нам нужны их имена, — сказал он. — Фамилии. Где живут, где учатся. И побыстрее.
— Диспетчер скоро перезвонит, — я сжал флешку в кулаке. — А если нет — сам поеду на причал. Подниму всех, кто там был. Найду того, кто видел их, кто знает, откуда они.

Гер кивнул, допил виски, поставил стакан.

— Леон, — сказал он, глядя на меня. — Ты уверен, что хочешь этого? Может, ну ее? Была ночь, и хорошо. Она ушла. Ты свободен.

Я посмотрел на него.

— Гер, я не помню своей лучшей ночи, — сказал я. — Я смотрел на это на экране, и я не помню, как пахли ее волосы. Как она стонала мне в ухо. Ка я брал ее и она отдавалась.

Я встал, подошел к окну.

— Я хочу это помнить. Не на видео. А здесь, — я постучал пальцем по виску. — И здесь, — по груди.

Гер молчал долго. Потом усмехнулся.

— Тогда удачи, — сказал он. — И держи меня в курсе.

В этот момент его телефон зазвонил. Он поднес к уху, слушал минуту, потом лицо его изменилось.

— Понял, — сказал он. — Спасибо.

Он положил трубку, повернулся ко мне.

— Есть, — сказал он. — Аренда на третьем причале. Институт «Московский государственный университет управления». Выпускной группы УП-41. Управление персоналом.

Я закрыл глаза. Управление персоналом. Двадцать два года. Выпускной.

— Катя, — сказал я, открывая глаза. — И Ксюша. Завтра поеду в этот институт, — Гер уже доставал телефон, набирал кого-то.

Глава 10. Рублевка. Катя.

Выходные мы провели на Рублевке. В доме отчима.

Я сидела в своей комнате, закрыв глаза, и позволяла памяти нести меня обратно. Потому что я помнила всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый его шепот, который обжигал кожу. Я помнила, как его пальцы впервые коснулись моей талии — горячие, уверенные, собственнические. Как он вел меня в каюту, не спрашивая разрешения, и я шла. Как он смотрел на меня, когда я сказала, что мне двадцать два — медленно, изучающе, раздевая взглядом, от которого внутри все переворачивалось.

Я помнила его губы. Жесткие, требовательные, не спрашивающие. Как он целовал меня впервые — и я забыла, как дышать. Я помнила его член. Огромный, твердый. Как он вошел в меня. Я помнила всё. Каждый стон. Каждый его взгляд. Даже когда алкоголь ударил в голову, даже когда мир поплыл — я помнила. Потому что такое забыть невозможно. Потому что он оставил след не только на моем теле, но и где-то глубже.

— Катька! — Ксюша влетела в комнату без стука, как всегда, и плюхнулась на мою кровать. — Ты чего лежишь? Солнце уже вон где!
— Думаю, — я не открыла глаза.
— О том самом блондине? — в голосе Ксюши появились знакомые нотки — любопытство пополам с ехидством. — Я тоже всю ночь ворочалась. Дамир... — она мечтательно закатила глаза. — Кать, это ж какой-то космос.

Я открыла глаза, посмотрела на нее. Ксюша — моя сводная сестра. Дочка Александра Сергеевича, моего отчима. Ей двадцать два, как и мне. Мы росли вместе с семи лет, когда наши родители поженились, и с тех пор стали не просто сестрами, а лучшими подругами. Она — яркая, дерзкая, уверенная в себе. Я — более спокойная, всегда за ней, как за маяком.

— Ксюш, — я села на кровати, обхватив колени руками. — Ты помнишь?

Ксюша замерла. Посмотрела на меня внимательно, и в ее глазах мелькнула досада.

— Нет, — она села, поджав ноги под себя. — Смутно. Обрывками. После третьего бокала — провал. Помню только, как мы с Дамиром целовались на палубе, а потом — пустота. Зато утром проснулась — и чувствую, что было хорошо. Понимаешь? Телом чувствую.

Она посмотрела на меня с надеждой.

— А ты?
Я молчала.
— Кать? — Ксюша нахмурилась. — Ты чего молчишь?
— Помню, — сказала я тихо. — Всё помню.
Тишина повисла в комнате. Ксюша смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Всё? — переспросила она шепотом.
— Всё, — я отвернулась к окну. — Каждое движение. Каждый его вздох.
— Боже, Катька, — Ксюша подползла ко мне, схватила за руку. — Расскажи! Ну пожалуйста! Я же нихера не помню!

Я посмотрела на нее. В ее глазах — жадное любопытство.

— Ксюш, — я взяла ее руки в свои. — Я не знаю, как рассказать. Это... это было что-то с чем-то.
— А ты помнишь что-нибудь о нем? Кроме имени? — спросила она. — Может, фамилию? Где работает?
Я покачала головой.
— Только Леон. И что он блондин, с татуировкой на шее. И глаза... светлые, почти прозрачные.
— И всё?
— Всё, — я вздохнула. — Я даже не знаю, настоящее ли это имя.
Ксюша задумалась.

— А если поискать в интернете? — она потянулась за телефоном. — Вдруг он известный?

Я смотрела, как она вбивает запросы. «Леон бизнесмен», «Леон блондин Москва», «Леон яхта». Она листала, хмурилась, снова вбивала что-то.

— Ничего, — сказала она наконец, откладывая телефон. — Вообще ничего. Или у него нет соцсетей, или он там под другим именем.

— Или имя ненастоящее, — сказала я тихо.

Мы замолчали. Я смотрела в окно, на сосны, которые росли за домом. Солнце поднималось выше, пробивалось сквозь ветки, рисовало полосы на полу.

— Ксюш, — сказала я, не оборачиваясь. — Я хочу его найти.
— Найти? — она удивилась. — Как? У нас ничего нет. Только имя.
— Не знаю, — я повернулась к ней. — Просто... это был не просто секс. Ты понимаешь? Я чувствовала что-то. И он чувствовал. Я видела по его глазам.
— Кать, — Ксюша вздохнула. — Такие мужчины — они не для нас. Они живут в другой жизни. Яхты, дорогие машины, клубы. А мы — только что с выпускного. У нас ни фамилий громких, ни связей.

— У нас есть папа, — сказала я тихо.
— Папа — это папа, — Ксюша покачала головой. — Он, конечно, бизнесмен, но не такого уровня. Градские — это сеть отелей, да, но это не сравнить с тем, что я увидела на той яхте. И потом, Кать... ты видела, какие у них друзья? Какие девушки вокруг? Они из другого теста. Мы для них — случайность. Ошибка.

Я молчала. Потому что знала: она права. Такие мужчины, как Леон, не ищут девушек с кудрями и наивными глазами. У них есть Кристины, Леры, другие девчонки, имена которых я даже не запомнила. У них есть деньги, власть, положение. А у меня — диплом по управлению персоналом и смутная надежда устроиться секретарем.

— Но я всё равно хочу его найти, — сказала я упрямо. — Хотя бы узнать, кто он. Хотя бы посмотреть на него еще раз.

Ксюша посмотрела на меня долгим взглядом. Потом вздохнула, встала с кровати.

— Ладно, — сказала она. — Тогда будем думать. Но сейчас — идем завтракать. А то папа заметит, что мы киснем, и начнет допрос устраивать.

Я кивнула, сползла с кровати. Натянула халат — махровый, мягкий, пахнущий кондиционером. В зеркале на дверце шкафа мелькнуло мое отражение: растрепанные кудри, припухшие губы, синяки на шее — следы, которые я пыталась скрыть высоким воротником, но он все равно сползал. Леон. Имя обожгло губы, как в ту ночь. Я произнесла его шепотом, пробуя на вкус.

— Кать, идем! — крикнула Ксюша из коридора.
— Иду. Я вышла из комнаты и пошла по широкому коридору в сторону кухни.

Дом на Рублевке — большой, светлый, с панорамными окнами, которые выходят на сосновый лес. Отчим построил его еще до того, когда женился на моей маме.

Мы с Ксюшей прошли на кухню. Там уже сидел Александр Сергеевич с чашкой кофе и просматривал новости на планшете. Увидел нас — отложил планшет, улыбнулся.

— А вот и выпускницы, — его голос мягкий, с хрипотцой. — Как спалось?
— Хорошо, пап, — Ксюша чмокнула его в щеку и плюхнулась на стул. Я подошла, тоже поцеловала. — Здравствуй, пап.
— Здравствуй, Катюш, — он посмотрел на меня внимательно, задержал взгляд на воротнике халата, который я придерживала рукой. Ничего не сказал, но я знала, что он всё видит.

Александр Сергеевич Градский — владелец сети отелей, бизнесмен с жесткой хваткой и неожиданно мягким сердцем. Он вошел в нашу жизнь, когда мне было семь, и с тех пор я называю его папой. Не отчимом. Папой. Потому что он заслужил это слово как никто другой. Мой биологический отец ушел, когда мне было три. Я его не помню.. А Саша... он растил меня, возил на тренировки, переживал из-за моих первых поражений на корте, плакал на моих победах. Он дал мне оставить фамилию мамы — Екатерина Павловна Воронцова — сказал: «Это твое, Катюш. Твое имя, твоя история. Я просто рядом».

И он был рядом. Всегда.

— А где мама? — спросила я, садясь за стол.
— Уехала на корт, — он посмотрел на часы. — Сборы начались, она с утра на базе.
Я кивнула. Мама — Ольга Петровна Воронцова — тренер молодежной женской сборной по теннису. Она тренировала и меня с детства — я под ее началом взяла мастера спорта, занимала первые места на турнирах в России. Но в восемнадцать ушла из большого спорта. Учеба стала приоритетом. Мама не настаивала.

Сейчас теннис для меня — как хобби, два-три раза в неделю на корте в центре Москвы. И каждый раз, когда беру ракетку в руки, чувствую ее взгляд — требовательный, любящий, немного грустный.

— Лика! — крикнул Александр Сергеевич в сторону гостиной. — Завтрак!
— Идуууу! — донеслось из другой комнаты, и через секунду в кухню влетела наша младшая сестренка. Лике десять. Она — общая дочь папы и мамы. Светловолосая, с веснушками, с огромными голубыми глазами и характером, который сломает любого. Она запрыгнула на стул, схватила булочку и посмотрела на нас с Ксюшей с подозрением.

— Вы чего такие? — спросила она с набитым ртом. — Опять мальчиков целовали?
— Лика! — Ксюша поперхнулась чаем.
— Ну а чего, — Лика пожала плечами. — У вас лица какие-то... замурчательные.

Александр Сергеевич усмехнулся в чашку, но ничего не сказал. Я опустила глаза, чувствуя, как щеки заливаются краской. Лика, конечно, права. Я сижу здесь, пью кофе, разговариваю с семьей, а сама чувствую его пальцы на своей талии. Его губы на шее. Его дыхание, когда он шептал мое имя. Катя. Он говорил мое имя так, будто это было единственное слово, которое он знал.

— Кать, — Ксюша тронула меня за локоть. — Ты чего?
— Ничего, — я улыбнулась, взяла кружку. — Просто... задумалась.

Она посмотрела на меня с пониманием. Мы с Ксюшей всегда чувствовали друг друга. С семи лет, когда нас свели в одной комнате и сказали: «Теперь вы сестры». Мы не сразу стали подругами. Сначала враждовали, делили игрушки, территорию, внимание родителей. А потом — сдружились. Так, что теперь друг без друга — никуда.

— Девочки, — Александр Сергеевич отложил планшет, посмотрел на нас внимательно. — Вы вчера где были? Я звонил вечером — трубки не брали.

— На яхте, пап, — Ксюша ответила быстро, не дав мне и рта открыть. — Выпускной отмечали. Там связь плохая была.
— На какой яхте? — он поднял бровь.
— Арендовали, — Ксюша пожала плечами. — Мы группой сидывались.

Он посмотрел на нее, потом на меня. Я старалась, чтобы лицо было спокойным. Хотя знала, что он все равно видит больше, чем мы хотим показать.

— Понятно, — сказал он наконец. — Надеюсь, вели себя прилично.
— Конечно, пап, — Ксюша улыбнулась своей самой невинной улыбкой.
Я промолчала. Прилично. Если считать «прилично» — трахаться с незнакомцем в каюте, пока его друзья в отключке валяются по всему салону.

Я опустила глаза в кружку, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда. И от желания. Потому что, боже, как же это было.

— Кать, — голос отчима стал мягче. — Ты бледная. Не заболела?
— Нет, пап, — я подняла глаза, улыбнулась. — Просто устала. Вчера много танцевала.
— Отдохни сегодня, — он кивнул. — В понедельник начинается взрослая жизнь. Работу будешь искать?
— Да, — я кивнула. — Отправила резюме в несколько компаний. Жду ответа.
— Если что — обращайся, — сказал он просто. — В моих отелях всегда найдется место.
— Спасибо, пап, — я улыбнулась, но мы оба знали, что я не пойду к нему. Не потому, что гордая. Просто хочу сама. Сама построить что-то.

После завтрака я поднялась к себе. Легла на кровать, закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникло его лицо, его руки. Мои кудри, которые он наматывал на пальцы. Его лицо— когда я сидела на нем сверху, и он смотрел на меня снизу вверх так, будто я была единственным человеком на всей земле.

— Леон, — прошептала я в пустоту. Имя обожгло губы. Я села на кровати, взяла телефон. Полистала ленту — ничего интересного. Зашла в поиск, набрала: «Леон Москва». Ничего. «Леон бизнес». Тоже ничего. Или непубличный человек, или имя ненастоящее.

Я отложила телефон, уставилась в потолок. Что я знаю о нем? Имя. Внешность. Что он был на той яхте. Что у него дорогие часы. Что его друг — Дамир. Что они из одного круга — дорогие машины, яхты, клубы. И всё. Ни фамилии. Ни адреса. Ни даже понимания, хочет ли он меня когда-нибудь увидеть. Может, для него это была просто ночь. Очередная. Таких, как я, у него явно было много. Но я помнила его глаза. Помнила, как он смотрел, когда я кончала. Как его пальцы сжимали мои бедра. Как он шептал: «Какая же ты сладкая, вся моя». Вся моя. Он сказал «моя».

Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Кать? — Ксюша заглянула в комнату.
— Ты чего?
— Ничего, — я села, потерла лицо. — Думаю.
Она прошла, села рядом.
— О нем?
Я кивнула.
— Ксюш, — я повернулась к ней. — А ты будешь искать Дамира?
Она задумалась. На ее лице промелькнуло что-то — растерянность, может быть.
— Не знаю, — сказала она честно. — Я же почти ничего не помню. Для меня он — просто имя и ощущение, что было хорошо. А для тебя — всё. Ты помнишь каждую секунду.
— Это хуже, — сказала я тихо. — Потому что я не могу забыть. И не хочу.
Ксюша обняла меня.
— Найдем, — сказала она. — Обязательно найдем. У нас есть имя. Есть причал, где стояла яхта. Может, в понедельник съездим туда, узнаем, кому она принадлежит.
— Думаешь, скажут?
— Не знаю, — она пожала плечами. — Но попробовать стоит.
Я кивнула. В понедельник. Через два дня. Два дня, чтобы думать о нем. Вспоминать каждое прикосновение. Каждое слово.

Я легла на подушку, закрыла глаза. В голове снова всплыло — его голос, низкий, хриплый: «Катя...»
Я сжала кулаки, чувствуя, как тело отзывается на воспоминание. Боже. Что ты со мной сделал, Леон? Я даже не знаю, настоящее ли у тебя имя, а уже чувствую, что ты остался во мне. В моей душе. В моем сердце.

Глава 11. Воскресенье. Катя

Воскресенье выдалось душным.

Даже на Рублевке, среди сосен и свежего воздуха, лето впивалось в кожу липкой духотой, от которой не спасали ни открытые окна, ни вентиляторы, ни прохладный душ, который я приняла с утра, пытаясь смыть с себя остатки той ночи.

Не смылось.

Ничего не смывалось.

Я сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени, и смотрела на сосны. За стеклом — солнечно, зелено, лето в самом соку. А внутри — какая-то странная пустота, которую нечем было заполнить. Ни кофе, ни разговоры с Ксюшей, ни попытки забить голову мыслями о работе, резюме, собеседованиях.

Ничего не помогало.

Потому что в голове — только он.

— Кать, — Ксюша заглянула в комнату, опершись плечом о косяк. Волосы она собрала в высокий хвост, на ней был купальник под шортами — явно собиралась на пляж. — Воскресенье. Пошли на озеро.

Я повернулась к ней. Вздохнула.

— Ну пойдем, — сказала я, потому что делать все равно было нечего. Сидеть и переживать одну и ту же ночь в сотый раз — не лучший способ провести выходные. — Делать-то нечего.

— Вот и отлично, — Ксюша улыбнулась, но в ее глазах я видела то же, что чувствовала сама — растерянность. — Я Лику позову, она в саду с кем-то болтает. Соберемся через десять минут.

Я кивнула, слезла с подоконника. Нашла купальник — бирюзовый, раздельный, который купила перед поездкой на море, но так и не надела. Натянула поверх шорты и легкую тунику, сандалии — и в зеркале мелькнула я: растрепанные кудри, припухшие от бессонницы глаза, родинка возле губ.

Та самая родинка.

Он ее целовал. Я помнила. Его губы коснулись этого места — легко, почти нежно, между тем как его пальцы делали со мной совсем другие вещи.

— Кать, идем! — крикнула Ксюша из коридора.

— Иду.

Мы вышли из дома. Солнце ударило в глаза, заставило щуриться. Лика уже ждала нас у калитки — в ярко-розовом купальнике, с полотенцем через плечо и огромными солнечными очками, которые делали ее похожей на маленькую кинозвезду.

— Вы долго, — проворчала она, поправляя очки. — Я уже загореть успела.

— Ты только что вышла, — усмехнулась Ксюша.

— А я быстро загораю, — Лика гордо вскинула подбородок, и мы рассмеялись.

Озеро на Рублевке — место, которое мы знали с детства. Песчаный пляж, чистая вода, сосны подступают к самой воде. В выходные здесь всегда много народу — местные, приезжие из Москвы, компании, семьи с детьми. Мы нашли свободное место у воды, расстелили полотенца, и Лика, не раздумывая, скинула шорты и побежала к воде.

— Осторожно! — крикнула я ей вслед.

— Ага! — донеслось уже от воды.

Ксюша стянула футболку, оставшись в ярко-красном купальнике, и я на секунду залюбовалась сестрой — стройная, подтянутая, уверенная в себе. Она всегда умела подать себя. В отличие от меня.

Я сняла тунику, стянула шорты. Бирюзовый купальник облепил тело, подчеркивая грудь , которая всегда была моим комплексом и моим оружием одновременно. На бедрах — следы. Синяки в виде отпечатков пальцев.

Его пальцев.

Я быстро натянула шорты обратно.

— Кать, ты чего? — Ксюша заметила мое движение.

— Ничего, — я отвернулась. — Солнце печет, лучше в воде.

Я пошла к озеру, оставив Ксюшу на берегу. Вода оказалась прохладной, но не ледяной — июнь уже прогрел ее достаточно, чтобы купаться с удовольствием. Я зашла по пояс, постояла, чувствуя, как вода обнимает тело, смывает духоту, тревогу.

Хотелось бы, чтобы она смыла и воспоминания.

Но нет. Они оставались.

— Кать, — Ксюша подошла сзади, зашла в воду. — Ты как?

— Нормально, — я повернулась к ней, улыбнулась. — Плывем?

Мы поплыли к середине озера — спокойно, размеренно, без спешки. Вода расступалась перед нами, солнце золотило плечи. Лика уже накупалась и сидела на берегу, обняв колени, болтая с каким-то мальчишкой.

— Смотри, Лика уже кадрит, — усмехнулась Ксюша, кивнув в сторону сестры.

— Вся в тебя, — сказала я, и Ксюша засмеялась.

Мы плавали около часа. Потом вышли на берег, мокрые, довольные, усталые. Я легла на полотенце, закрыла глаза. Солнце грело живот, грудь, бедра. Ветер трепал мокрые кудри.

— Лимонад хотите? — спросила Ксюша. — Там ларёк вроде работает.

— Давай, — я не открыла глаза.

— Я мигом.

Я слышала, как она уходит, как Лика что-то щебечет с новым знакомым. В голове — пустота и одновременно много мыслей. О понедельнике. О работе. О нем.

— О, девки! А я вас помню!

Голос — сладкий, как сироп, с нотками фальши — вырвал меня из полудремы.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла Кристина.

Та самая. Силиконовая блондинка с накачанными губами, которая смотрела на нас с Ксюшей на яхте так, будто мы были грязью под ее ногтями. Сейчас она была в черном купальнике, от которого глаза разбегались — столько в нем было открытых мест. Темные очки на пол-лица, сумка Louis Vuitton на локте, даже на пляже.

Рядом с ней — две такие же девушки. Искусственные загары, идеальные укладки, взгляды, которые сканировали нас с головы до ног, оценивая, можно ли раздавить.

— Вы что, местные что ли? — Кристина сдвинула очки на лоб, рассматривая меня.

Я села, чувствуя, как внутри все сжимается. Не от страха. От напряжения. Потому что она — из того мира. Из его мира.

— Местные, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Собрала мокрые кудри в пучок на затылке, открывая шею — и пожалела. Потому что на шее, кажется, тоже были следы.

Кристина смерила нас взглядом — долгим, оценивающим, с нотками удивления.

— Нифига себе, — протянула она. — А я думала, беднота.

Она усмехнулась, достала сигарету из пачки, закурила. Выдохнула дым в сторону, чтобы не бил мне в лицо — жест, который я уже видела. У Леона был такой же.

— Ну ладно, — она выпустила дым в небо. — Вы хоть что-то помните?

Я посмотрела на нее. В ее глазах — любопытство, смешанное с чем-то еще. Может быть, зависть.

Глава 12. Понедельник. Леон

Понедельник. Пять утра.

Будильник взорвал тишину спальни, и я вынырнул из сна с таким чувством, будто меня выдернули из глубокого омута. Секунду не понимал, где я, потом память вернулась рывком.

Понедельник. Допсоглашения. Мэрия. Отец.

Я сел на кровати, потер лицо. Выходные прошли в каком-то странном, липком тумане. Баня, потом дом, потом бесконечные попытки собрать в голове осколки той ночи.

Сегодня нужно быть собранным. Сегодня я работаю.

Я встал, прошел в душ. Ледяная вода ударила по телу, выгоняя остатки сна. Я стоял под струями, чувствуя, как мышцы напрягаются, как проясняется голова. На бедре все еще виднелись следы ее пальцев — пять темных точек, которые не проходили. Я провел по ним рукой, и память снова рванула из глубин.

Кудри. Русые, длинные, рассыпающиеся по подушке. Ее голос, ее тело, выгибающееся подо мной.

— Блядь, — выдохнул я, закрыл кран.

Сосредоточиться. Работа. Потом — все остальное.

Я оделся быстро — темно-синий костюм, белая рубашка, запонки. В зеркале — серьезное лицо, гладко выбритое, без следов вчерашнего. Только глаза выдают: что-то в них изменилось. Или мне кажется.

Выходя из спальни, я бросил взгляд на стол. Флешка лежала на месте.

— Вернусь, — сказал я ей, как будто она могла слышать. — И тогда посмотрим еще раз.

В офисе я был в половине седьмого. Небо только начинало светлеть за панорамными окнами, Москва-Сити спала — редкие огни в окнах, пустые коридоры, только охрана на постах. Я прошел в кабинет, включил компьютер. На столе уже лежала папка с допсоглашениями — секретарь принесла в пятницу, но я, как идиот, даже не открыл.

Я пролистал документы. Сроки, объемы работ, штрафные санкции за просрочку. Стандартный набор, но подписывать нужно было в пятницу. А я — на яхте. С кудрявой девчонкой, которую не помню.

— Леон, ты здесь? — Дамир заглянул в кабинет. На нем был такой же деловой костюм, лицо тоже серьезное, но глаза красноватые — кколеса давали о себе знать даже спустя несколько дней.

— Здесь, — я кивнул на стул напротив. — Садись. Документы смотрел?

— Бегло, — он опустился в кресло, провел рукой по лицу. — Все стандартно. Надо было подписать в пятницу.

— Знаю, — я закрыл папку. — Сейчас поедем в мэрию. Успеем до их открытия.

— Ты звонил отцу?

— Нет. Хочу сначала подписать, потом отчитаться.

Дамир кивнул.

— А то он вчера звонил, — сказал он осторожно. — Спрашивал, готовы ли мы к встрече с инвесторами.

— И что ты сказал?

— Сказал, что готовы.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Мы оба знали, что «готовы» — это громкое слово.

— Ладно, — я встал, взял папку. — Поехали. Сначала допы, потом инвесторы, потом...

— Потом что? — Дамир поднялся.

Потом я поеду в универ. Но об этом я не сказал.

— Потом разберемся, — бросил я, выходя из кабинета.

Мэрия встречала нас привычной суетой. Охранники на входе, металлодетекторы, стойка пропусков. Мы прошли по коридорам, поднялись на нужный этаж. В приемной уже ждали — секретарь с папкой, чиновник с озабоченным лицом.

— Леон Артурович, Дамир Геворгович, — секретарь кивнула. — Вас ждут.

Мы прошли в кабинет. За столом сидел немолодой мужчина в строгом костюме, с усталым лицом. Заместитель мэра по строительству. Фамилию я помнил — Кузнецов. Имя — нет.

— Островские, — он поднял глаза от бумаг, и в его голосе не было радости. — Я думал, вы в пятницу придете.

— Производственная необходимость, — я положил папку на стол. — Документы готовы.

Кузнецов усмехнулся — беззлобно, но понимающе.

— Производственная необходимость, — повторил он. — Я слышал, вы отмечали.

Я промолчал. Дамир тоже.

Слухи в этом городе распространяются быстрее, чем пожары.

— Ладно, — чиновник взял папку, открыл. — Давайте смотреть.

Мы сидели молча, пока он листал документы. Я смотрел в окно — на серое утреннее небо, на башни Сити, которые виднелись вдалеке. Думал о том, что сегодня после работы сделаю.

Съезжу в универ. Тот самый, про который сказал Гер. Московский государственный университет управления. Управление персоналом. Выпускной.

Катя.

Я даже не знал, точно ли это ее имя. Или мне показалось. Но Гер нашел — есть такая группа. Выпуск 2026. И среди выпускниц — Катя и Ксюша.

Найду. Спрошу. Узнаю.

— Леон Артурович, — голос Кузнецова вернул меня в реальность. — Вы слушаете?

— Да, конечно, — я подался вперед. — Извините, задумался.

— Я говорю, сроки жесткие. Если не уложитесь — штрафные санкции. Вы понимаете?

— Понимаю, — я кивнул. — Мы уложимся.

— Надеюсь, — он отложил папку, посмотрел на меня внимательно. — Вы молоды, Леон Артурович. Очень молоды для таких проектов. Но я знаю вашего отца. И знаю, что вы сделали с компанией за последние полтора года. Поэтому даю вам шанс.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите, — он протянул ручку. — Подписывайте.

Я взял ручку, пролистал документы до последней страницы. Поставил подпись там, где нужно. Дамир — рядом. Молча, быстро, без лишних слов.

Когда все было кончено, Кузнецов собрал бумаги, сложил в папку.

— Все, — сказал он. — Вопрос закрыт.

Мы вышли из кабинета. В коридоре я остановился, выдохнул.

— Ну вот, — Дамир прислонился к стене. — Не убили.

— Не убили, — я посмотрел на часы. — Восемь утра. Инвесторы в десять.

— Успеем кофе выпить?

— Успеем.

Мы пошли к лифту. Я нажал кнопку, и двери открылись сразу — будто ждали.

— Леон, — Дамир зашел в кабину, посмотрел на меня. — Ты сегодня какой-то... другой.

— В каком смысле?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Сосредоточенный, что ли. Будто у тебя цель.

Я усмехнулся.

— Цель всегда есть. Работа, контракты, развитие.

— Нет, — Дамир покачал головой. — Не про то. Ты смотрел видео?

Я промолчал.

— Смотрел, — понял он. — И что там?