Смерть Артуру

Глава 1. Рукопись, которой нет.

Глава 1. Рукопись, которой нет

Гусиное перо скрипело под нажимом нетерпеливой руки. Скованный серебром обложки, еще не написанный «Круг легенд о благородном короле и храбрых рыцарях его, сидящих за круглым столом» лежал на краю битого шашелем стола. Рядом со свечой — толстой, желтой и оплывшей — трепетал язычок оранжевого огня. Словно канатоходец, огонек непрерывно искал идеальный баланс.

Маленькое пламя заливало комнату ровным, теплым светом. Теней и мрачного полумрака, которых ждешь от камеры средневекового замка, не было. Эта вопиющая неправильность лишала покоя. Посетителю, окажись он здесь, весь готический интерьер показался бы нереальным. Что-то театральное виделось в этом древнем столе, в сундуке с грубой резьбой, в гравюрах из серии «Чудеса Христовы» на серых стенах. И даже в маленьком огоньке, который медленно съедал ниточку фитиля — свой единственный источник жизни в большом и полном опасностей мире.

— О, да! — воскликнул бы посетитель. — Типичное позднее средневековье! Именно так я его себе и представлял, листая на прошлой неделе энциклопедию Виоле-ле-Дюка.

Но никакого посетителя в этом странном помещении не предполагалось даже в отдаленных планах. А его хозяин, некто по имени Табрис — голубоглазый мужчина с бледным лицом бумажного червя, — клонил пепельные кудри над свитком. Он гнал перо так, как мчит своего разгоряченного коня по влажным полям Уоркшира охотник за лисицей. Перо хрипело и плевало чернилами, не одобряя резвости своего седока.

«Совещание уже сейчас», — зазвонил колокольчик-напоминалка в голове Табриса. Он резко натянул поводья. Скаковое перо брызнуло на манускрипт, как загнанная лошадь — пеной, и замерло. Пролитые чернила улеглись на бумагу и свернулись в уютные кляксы.

«Рафаил, должно быть, уже призывает». Чтобы проверить эту мысль, Табрис прикрыл глаза.

— Ко мне! В Облачный зал! — увидел он призыв босса.

Давно следовало воплотиться, но когда ты можешь обращаться со временем как с пространством, проблема опоздания снимается автоматически. «Да иду», — послал Табрис ответ нетерпеливому начальнику. Он отступил на пару минут назад, чтобы явление случилось секунда в секунду, и открыл глаза.

Встроенные в стену кабинета большие часы зазвенели «Agnus Dei». Табрис вернулся к двенадцати часам по первому дню творения. Он отложил перо, небрежным движением смахнул с манускрипта чернильные пятна и попытался откинуться на высокую спинку своего неудобного готического сооружения для сидения. Сделать это в принципе было невозможно из-за особенностей конструкции того, что в средние века называли креслом, но уютная эклектика Табриса никогда не устраивала. Он ценил стиль без изъянов, во всей его полноте.

«Ничего», — сказал себе хозяин кабинета и выпрямился. Огромный камин пылал огнем праведника, нагревая офис до комфортных минус семи по Цельсию. Нервюры держали каменный сводчатый потолок, а длинное узкое витражное окно пропускало мягкий рассеянный свет. Табрис любил, чтобы его рабочее место полностью соответствовало эпохе, в которую он погружался по долгу службы. Сейчас это было позднее средневековье, середина XV столетия. Британские острова — страшная дыра даже по меркам локального времени: поголовная нищета и дикость.

«Не самый гуманистический период, но работать можно». Табрис встал, потер шею, привычным движением прикрутил свет над столом и нырнул в кабинет Рафаила. На ходу он переоблачался из черных одежд дворянина в белые ризы офисного сотрудника отдела «Неумолимого культурного прогресса». Контора была старая и упрямо держалась традиций, заставляя сотрудников носить форму, введенную Отцом-основателем еще на заре мира.

Увидев, что все в сборе, Рафаил кивнул. Секретарь запел, оглашая и без того известные правила ведения совещания. Ритуал есть ритуал. К тому же на совещании присутствовали чужаки из отдела «Страстей и эмоций», а это значило, что церемония будет соблюдена по большому чину, до последнего перышка.

— …А говорить мы будем на языке Божественных сфер, — по обычаю завершил секретарь.

— Да будет так, — хором вторили ему присутствующие.

Совместная работа двух таких разных отделов, испытывающих взаимную неприязнь, была редким делом. Значит, «наверху» серьезно тревожатся о судьбе проекта, который катился черт знает куда.

«Раз язык совещания наш, значит, мы в этом проекте все еще рулим», — думал Табрис, окидывая присутствующих взглядом опытного клерка.

На противоположном конце облачного стола сидели двое из отдела Страстей. Одеты они были в соответствии с традицией — в жесткую блестящую кожу. Асмо, руководитель отдела, по прозвищу Художник, казалось, пылал изнутри. Светились его глаза, лицо, шея и руки. Рядом сидела Наама, менеджер проектов. Она заметно мерзла: в ее ведомстве комфортной считалась температура сорок или даже сорок пять по цельсию.

Глядя на ее сведенные от холода пылающие скулы, Табрис поймал неуместную мысль: «Наама любит, чтобы всё было погорячее». Он на мгновение остановил взгляд на ее точеных формах и почувствовал, как в белоснежный снег его щек вплелась нотка бледно-розового заката.

— Один человек связал проекты наши… — запел Рафаил, легко поднимая голос до второй октавы и демонстрируя чарующий тембр Хуана Диего Флореса.

«Значит, отдел Страстей тоже ведет этого Мэлори», — рассеянно отметил Табрис, любуясь анфасом Наамы. Длинные бусы в четыре нитки, составленные из человеческих зубов, обвивали ее безупречную шею. «И они принуждены к сотрудничеству с нами, а мы — с ними. Это всё усложняет».