Сны Медного Дракона

Сон статуи

Воздух в подвале пах озоном, старым камнем и пылью, въевшейся в бетон за десятилетия. И еще — сладковатым, лекарственным ароматом седативной смолы, которую жевал Элиас. Без нее войти в чужой сон было все равно что нырнуть в ледяное озеро головой вперед — шок, паника, разрыв связи.

Лаборатория, которую он с горькой иронией называл «Сомнарием», была спрятана в самом сердце промышленного района Хаос-Града, под старой литейной мастерской. Гул прессов и вибрация паровых труб сверху создавали свой собственный, механический ритм, который, как ни странно, помогал сосредоточиться. Здесь никто не задавал лишних вопросов, особенно когда платили наличными.

Объект сегодняшней работы стоял в центре комнаты на железном столе, под белым, холодным светом галогеновой лампы. Медный дракончик, вернее, то, что от него осталось. Размером с крупную кошку, покрытый патиной и глубокими царапинами. Когда-то, судя по остаткам позолоты на крыльях, это было культовое изваяние. Теперь — просто артефакт, купленный клиентом на черном рынке. Клиент, толстый и потный делец по имени Горвин, сидел в углу на скрипящем стуле, жадные глаза не отрывались от аппарата — сома-сканера.

Сканер напоминал гибрид старого телеграфа и стоматологического кресла. Медные жгуты проводов, стеклянные колбы с мутной жидкостью, множество циферблатов. Элиас поправил на голове обод с датчиками — холодные присоски прилипли к вискам. Последняя проверка соединений. Главный электрод, похожий на стилус, он поднес к груди статуи, где у дракона когда-то было сердце, или что-то вроде того.

«Начинаем, мессер Горвин, — голос Элиса звучал глухо, отрешённо. — Статуя старая. Сны древних вещей… фрагментарны. Не ждите связного рассказа. Геологические маркеры, если они есть, проявятся как вкус руды, цвет земли, направление подземных потоков. Я озвучу, вы записывайте».

Горвин лишь кивнул, приготовив пергамент и перо.

Элиас сделал глубокий вдох, раздавил коренным зубом капсулу с седативной смолой. Горьковатый холод разлился по языку. Он коснулся стилусом меди.

И мир рухнул.

Не плавно, не как сон, а как удар под дых. Обычно было иначе — сначала шум, потом образы, как проявляющаяся фотография. Здесь же — сразу, без предупреждения.

Медь. Не металл, а вкус. Острый, как кровь, и сладкий, как яд. Он заполнил все. Потом тепло — не солнечное, а глубинное, тектоническое, идущее из самого нутра планеты. Элиас «увидел» не глазами — понял — гигантские пласты породы, жилы руды, пульсирующие, как вены. Да, это оно. Глубина, ориентиры… Он уже собрался начать диктовать координаты, как…

Все переменилось.

Тепло сменилось леденящим холодом пустоты. Цвета спутались, побежали, как масляные пятна по воде. Каменные пласты не плыли — рассыпались в пыль. Жилы руды испарялись. И это было не просто исчезновение. Это было стирание. Бесшумное, неумолимое, как чернила на мокром пергаменте, когда влага съедает буквы, оставляя после себя лишь рыжее пятно и пустоту.

Забвение, — пронеслась мысль, холодная и чужая.

И тогда он увидел это. Не мир, а его отсутствие. Белую, немыслимую, лишенную даже понятия «пространства» пустоту. Ни света, ни тьмы. Ни прошлого, ни будущего. Только тихий, всепоглощающий вой небытия, которое уже подбиралось к краям всего сущего.

Ужас, абсолютный и первобытный, вцепился в его душу. Он попытался закричать, отдернуться, но был прикован к видению. Это не был сон артефакта. Это был кошмар самой реальности.

Внешний мир, комната, взорвались сигналом тревоги. Сома-сканер завизжал, как раненый зверь. Стеклянные колбы лопнули одна за другой, обдавая пол едкой химической слизью. Стрелки на циферблатах завертелись бешено, прежде чем оторваться и застыть. От главного электрода брызнули искры, и волна обратной связи, острая как удар тока, но в тысячу раз болезненнее, ударила Элиаса по нервной системе.

Он свалился со стула на бетонный пол, скрючившись от судороги. Воздух вырвался из легких не криком, а хриплым, беззвучным стоном. Его запястье, то самое, что держало стилус, горело адским огнем. Сквозь туман в глазах он увидел свою кожу. На ней, прямо из плоти, проступал причудливый, извилистый узор. Он мерцал тусклым, больным медным светом. Чешуя. Как у статуи.

— Что это было?! — проревел Горвин, отпрянув от брызг жидкости. Его лицо было багровым от ярости и страха. — Где мои координаты?! Ты что, сжег аппаратуру?!

Элиас не мог ответить. Он лишь катался по полу, сжимая пылающее запястье, пытаясь вытеснить из головы образ всепоглощающей белизны.

— Контракт расторгнут! — фыркнул делец, видя, что ответа не будет. Он швырнул на пол смятый контракт. — Ни одного фэринга за эту клоунаду! И за аппарат ответишь! Я знаю, где ты живешь, сомнариус!

Дверь захлопнулась. Вибрирующий гул литейной снова заполнил пространство. Элиас лежал на холодном бетоне, вдыхая запах гари и химикатов. Боль в запястье медленно отступала, превращаясь в тупое, глубокое нытье. Узор из медной чешуи не исчез. Он был настоящим. Навсегда впаянным в кожу.

Он поднялся, опираясь на обгоревший корпус сканера. В разбитых стеклянных осколках, валявшихся на полу, отражалось его бледное, осунувшееся лицо. И в глубине темных зрачков, ему показалось, все еще таился отблеск той немыслимой, стирающей все белизны.

Не сон. Предупреждение.

Элиас медленно, будто каждый сустав скрипел, снял с головы обод с датчиками и бросил его в лужу химической жижи. Карьера археосомнолога по найму только что закончилась. А что начиналось вместо нее, он боялся даже представить. Он посмотрел на медный узор на своей коже. Он знал одну истину о снах: то, что ты в них увидел, уже не может быть невиденным. Оно теперь часть тебя.

И этот «сон» статуи теперь был частью мира.